Вереница Лет

Всё начиналось, как у многих, а закончилось по разному, посёлок Красновидово был необычайно красив той неприметной русской красотой, не поражающей изумрудной зеленью, а отличавшейся выразительной смиренностью, скромной, с опущенными глазами, словно ему всегда было неловко хвастаться тем, что он располагался на пригорке леса и что река Истра выгибалась здесь неповторимо грациозной излучиной, и пшеничным полем с наливными тяжёлыми колосьями, и прозрачным лесом, где грибов было вдоволь, и главное — потеряться в нём было невозможно, он стоял всегда приветливо, в ожидании благостной встречи, как раскрытое объятие, и казалось, что лес обнимал, не отпуская, удерживая каждого, кто приходил к нему с открытым сердцем.

Я помню себя в нашем дачном срубе ещё до школы, а её нет, мы познакомились на речке в зимние каникулы, когда я пришёл с папой, с удочкой и с бидоном воды для выловленных рыбёшек, а она со складным деревянным ящичком, крышки которого на морозе неохотно поддавались раскрытию, замочки, словно склеенные дыханием зимы, сопротивлялись, но потом, когда мольберт раскрывался, она почти до сумерек размашисто соединяла льняное масло с разноцветными красками, толстой кистью, едва ли не меньше её кулачка, бесцеремонно входила в небесное пространство холста, разбавляя его своим духовным бирюзово лиловым миром.

Ей шёл восьмой год, а мне четырнадцатый. Нас разъединили года, а что притягивало…, трудно сказать…, она была трогательной, в войлочных валенках и большом пуховом оренбургском бабушкиным платке. Если бы я мог ответить…, но ведь я тогда даже и вопроса себе такого не задавал, просто стоял рядом и смотрел, как рождается удивительное небо, с оставшимся узким лоскутком кирпичного заката, а потом волшебно проявлялись особенные неспешные вуалевые облака, в которых мне хотелось летать. А если поднять глаза чуть выше…, там спящая, совершенная тишина, покрытая серым мраком, в нашем небе даже тучи казались угрюмо неподвижными.

Оля мечтала стать художницей, со своим стилем “ни на кого не похожим”, - так она говорила. Позднее так и получилось, она прожила жизнь случайную, словно сама выбирала каждый мазок.

А я тогда же хотел стать актёром, как Самойлов. Дома говорили, что мы с ним чем-то похожи. Впоследствии, я и стал актёром, похожим на Самойлова, только выше ростом, но не менее известным…, и жизнь я прожил по написанному сценарию, где кто-то отвёл мне роль, и я покорно её играл. Но до этого было ещё далеко.

Оля была приветливая, и, несмотря на разницу в возрасте, с ней было приятно общаться. Мы часто говорили о книгах, и, на удивление, она читала некоторые из тех, что и я. Бледнолицая, с высокими скулами и широко распахнутыми глазами цвета лунного камня, с длинной тонкой шеей, застенчивая и удивительно хрупкая, словно незабудка.

В будущем так и сложилось, я её так и не забыл, в ту пору считал себя её защитником и в книгах, которые мы обсуждали, всегда видел себя героем рядом с ней.

Это были те далёкие времена, когда люди, ещё не ездили за границу, вернее, ездили, но единицы, в основном в Болгарию. Да и много чего в нашей стране ещё не было, всего не перескажешь, но, как говорится, нет худа без добра, зато читали и взрослые, и дети…, читали все.
 
Писательский и актёрский мир летом выезжал с особым шиком в Прибалтику, на рижское взморье, в дюны, где песок белее муки и лёгкая рябь встречала прохладой, многие его хвалили за илистое дно, в отличие от раскалённой морской сочинской гальки, но при этом, в Сочи был особенно пряный воздух и роскошный дендрарий, и несмотря на серую гальку, шёлковое море встречало приветливо. Коктебель пользовался меньшим успехом, тогда ещё там почти что не строили гостиниц, а писательский дом творчества всегда был заполнен не только писателями, но и их многочисленными родственниками.

Так что при условии дачи, дети чаще всего проводили лето в Подмосковье…, мои родители приезжали в пятницу, а воскресным вечером уезжали в город, я оставался с бабушкой, и она варила смородиновое варенье.

Олины, по-моему, тоже приезжали время от времени. В зимние каникулы мы встречались на берегу замёрзшей речки, я с удочками, она с мольбертом, а летом в той речке купались, приходили не сговариваясь, но всегда я замечал радость в её прозрачных глазах.

Как то я спросил её:

- Ты любишь грибы? 

- Не знаю, - сказала она, - я не пробовала.

На следующий день мы пошли в лес, я показал ей, какие грибы можно собирать, набрали немного, в основном сыроежки, белые и кремовые, они обычно не горчат в отличие от красных и фиолетовых, а вечером я промыл грибы и разжёг возле речки небольшой костёр и на бабушкиных спицах поджарили грибы. Тогда я впервые взял её за руку, вернее, отдёрнул, чтобы она не обожглась.

Когда она ела грибы, закрывала глаза и что то шептала.
 
На мой вопрос:

- Почему ты закрыла глаза и шепчешь?

Она ответила:

- Так моя бабушка говорила, если ешь что-то первый раз, задумай желание.
 
Я спросил, что она задумала, она смутилась и шёпотом сказала:

- Нельзя говорить, а то не сбудется. 

Потом, через много лет, она призналась, что тогда у костра загадала.

Так мы проводили несколько лет подряд, а потом, когда я закончил школу и был принят в театральное училище, на дачу больше не ездил.

Поступив, я неожиданно быстро повзрослел и с улыбкой вспоминал маленькую, тонкую соседскую девочку. Все последующие каникулы я проводил уже в студенческих компаниях, там закрутилась совсем другая жизнь, а Оленька осталась тёплым воспоминанием трогательного детства у замёрзшей речки, с дрожащим от ветра мольбертом.
 
У меня не было врождённого таланта паясничать, скорее, у меня были способности говорить серьёзно, без тени игры, о смешных, придуманных вещах. При этом, кто добрее, смеялись, а мои родители, улыбаясь, говорили:

- Ну, артист!

Я молчал, но, откровенно говоря, к похвале относился с пиететом, как к чему-то важному, заслуживающему признания, без заискивания, сдержанно, но искренне радовался.

Помогла мамина знакомая, посоветовав на весь подготовительный период пригласить известного в широких кругах репетитора. Не стану называть его громкое имя, чтобы у вас не сложилось впечатление, что оно сыграло роль в моём поступлении. Имя не сыграло, но его профессиональная подготовка стала тем персидским ковром, по которому я легко шёл, бережно касаясь душ членов комиссии. Растроганные, они даже махнули рукой на мою нескладную, высокую, неповоротливую фигуру, прямо скажем, не танцевального разлива.

Зато актёрское мастерство, основы Станиславского, сценическая речь, движение, пластика, ритмика и вокал были отшлифованы, как мрамор. Слух у меня был, как говорили, от мамы, а неуклюжесть и высокий рост, от папы. Так что танец с фехтованием, на блюдечке мною подан не был.
 
При этом невозмутимо я говорил, что безупречность существует только на полотнах Боттичелли, и то мы не знаем, каким был характер у Симонетты Веспуччи, идеала флорентийской красоты и музы художника.

При поступлении, я читал отобранное репетитором эпатажное стихотворение Игоря Северянина, “Эксцессерка”. Это стихи, где упоительная любовь шокирует своей откровенностью и войдя в образ, я, безусловно, смутил всю дамскую половину приёмной комиссии, тогда как мужская половина, улыбаясь, качала головой. Читал басни Лафонтена и монологи чеховских героев, обиженных жизнью. Не скрою, мне хотелось понравиться приёмной комиссии, и я был счастлив, что меня приняли.
 
В актёрских кулуарах, в студенческой среде, меня называли мрачным юмористом, но по доброму, врагов, как мне казалось, у меня не было. Я лишь играл придуманную роль заносчивого и высокомерного, а на самом деле я очень скоро понял, что, в сущности, я был пластилином…, и это тоже от папы, хотя, и мама была молчаливо-сговорчивой…
 
Первый год обучения прошёл на одном затяжном дыхании, нагрузка была такой, что редкие минуты домашней тишины казались заоблачной мечтой, особенно трудно давалась непривычно жёсткая дисциплина, зато участие в этюдах и маленьких постановках, где можно было раскрыть характер персонажей, приносило радость и приятную усталость.

С литературой было легко, сказывалась любовь к чтению, к анализу произведений относился с интересом, а отшлифовывал то, что особенно нравилось – это ораторское искусство…

Как же уговаривали меня родители поехать с ними на дачу, и там, среди пушистого, сверкающего под солнцем снега, лежавшего на пшеничных полях, словно свадебное покрывало, встретить Новый год, нарядить голубую ель, сродни той, что стоит возле кремлёвской стены. Мама непременно сварила бы глинтвейн в большом чане с корицей, апельсинами, с антоновскими яблоками, с их дурманящим ароматом и неповторимой кислинкой… Они с осени, припасённые в сухом сене, хранятся в прохладе чердака.
Пётр Степаныч, наш местный аккордеонист, за ночь всех бы своими частушками уморил…, а зимние хороводы под звёздами, Гоголевская благодать.
 
Так нет же, поплёлся в этот модный “Современник” …

И вся моя жизнь по воле её волн поплыла…, по её сценарию… А виноват во всём Костя, они с Маринкой что-то не поделили, и она со своим гроссмейстером ушла, а у бедного артиста душа мечется, страдает… 

А я ведь так хотел в наше дачное, народное веселье, к новорождённой луне, показать ей на счастье медный пятачок, заранее припасённый…

Так нет же, повёлся на его кручину… и поплёлся в театр “Современник”, он в тех годах у подножья “Пекина” примостился, рядом с площадью Маяковского… В вестибюле театра столы уже накрыли, ёлку под потолок поставили и серебряными корзиночками с мандаринами украсили, и молодёжь многих театров собралась на Новый год, и я, безвольный соглашатель, за компанию приплёлся...

Она стояла возле театра, и видно было, что замёрзла, и Костя, подойдя к ней, извиняюще сказал:

- Прости, прости, прости… меня я совсем забыл, что ты согласилась со мной пойти, вот я, дурень, приятеля уговаривал не бросать друга в беде…

Она ухмыльнулась и ответила:

- Я не обижаюсь, я понимаю твоё состояние, хорошо, что есть два друга, которые не бросили тебя в беде. Сегодня редко и одного-то найти… Вот у тебя есть такой друг, который не бросит? - неожиданно спросила она, посмотрев на меня.

- Надо подумать, — сказал я мрачно.

- Нету, если друг не на душе, значит, нету и, если надо подумать, прикинуть, бросит или нет, значит…, ладно, возьму тебя тоже, - сказала она, не улыбаясь.

Какое впечатление она на меня произвела…, странное, не похожее на наших смешливых, весёлых девчонок. Не похоже и её новогоднее настроение, тащить на себе двух неприкаянных и обогревать… А чем она могла обогреть… Это выяснилось позже…

Когда мы пошли в вестибюль, она сказала:

- Я договорилась, наш столик вон тот, где стоит маленькая карликовая ёлочка, настоящая, с хвойной душой.

- Регина, ты необыкновенно заботливая.

- Я нормальная, просто мы живём с чёрствым хлебом и к теплу не привыкли.

- А почему мы так живём…, - спросил я, только ради того, чтобы не молчать всё время.

- Выпекают в четыре утра, склады закрыты, мерзнет хлеб на ветру и к открытию он уже зачерствел.
 
Так односложно ответила она, но я уловил в несказанном второй план…

Она не добавила, что так во всём, но в её жёлтых, острых глазах всё читалось. Я обратил внимание, что при всей её невыразительной внешности и немногословности, ум рвался на свободу, но она держала его на привязи…, как и всё, но это я понял позже.

Где-то к часу ночи, когда растаял безвкусный холодец, и к обветренному салату оливье никто не притронулся, она сказала:

- Мальчики, провожать меня не надо, я на машине. Но если кто-то хочет вкусный ужин, обещаю, он его получит через полчаса. Я живу недалеко, на Котельнической набережной.

- Так ты что, в высотке живёшь? — удивлённо спросил Костя, хотя сам был из этой элитарной артистической среды, один его отец чего стоил…
 
- А что ты так удивлён…, мой папа — сталинский лауреат, известный учёный.

- Я просто никогда тебя не рассматривал с позиции знати, - сказал он и засмеялся, впервые показав за вечер, свои запоминающиеся зубы, они у него, как двоюродные братья, стоят друг от друга на непреодолимом расстоянии…

Обезоруживающая красота богатого дома, да, это была та, одна из самых известных сталинских высоток, построенная для советской элиты; здесь жили знаменитые артисты, писатели, учёные, их квартиры считались пределом мечтаний…, высокие промытые окна встречали сиреневей рассвет со всех сторон квартиры, центральный угол гостиной был подарен камину, облицованному приглушённой зеленью блестящей майолики и эта выцветшая хвоя, придавала особый вкус московской интеллигенции.

В эту новогоднюю ночь тепло, идущее от камина, и мягкая бархатная мебель казались продолжением того уютного покоя, ушедшего от строгих линий прежней эпохи…

И он, выросший в простой профессорской интеллигентной семье, несколько усреднённой, без особого лоска, вдруг почувствовал, как в нём что-то дрогнуло, появилась та самая юношеская, почти невинная нота восторженного подобострастия к другой обволакивающей обстановке, и именно эта неожиданная привлекательность, стала для него ловушкой, манящей к миру, вроде бы похожему, но стоящему на другом пьедестале.

В какой момент это произошло, трудно определить, скорее всего тогда, когда он, прикрыв глаза, услышал необычный, волнующий аромат каких-то сладких, сексуально возбуждающих ноток, не хотелось открывать глаза, не хотелось обнажающих подробностей и руки нежные, обвивая шею, покрывали все эрогенные точки касанием влажных губ..., и озноб пробегал по всей спине, и ток пробирался всё ниже, и ниже, и казался себе он в дремучем лесу, схваченным в плен богиней Дианой, и только бы не отрывать глаза, а касаться её прохладного тела, и дурманного яда её волос…, а потом, не споря, повинуясь, её натянутый лук оказался в его руках и стрела пронзила их обоих… И полногрудая Луна ушла за горизонт, скрывая своё изумление…
 

Просыпаться не хотелось, вместе с ним просыпалась и действительность сумбурной ночи, не хотелось открывать глаза, он ещё до пробуждения почувствовал чужой воздух, холод незнакомой спальни с шикарной лепниной под потолком… Воспоминание цеплялось за остатки сна, за тот туман сумрачного и одновременно заоблачного леса, в нём ещё мерещилась Диана, с остатком густого, сладкого, тягучего, почти наркотического аромата…

Только вместо Дианы рядом с ним лежала чужая женщина, на стенах висели чужие картины, и вид из окна на Кремль тоже был чужим, точно уж не пролетарским районом. Он осознал произошедшее и продолжал притворяться спящим, с тяжёлым дыханием совести...

Дверь тихо отворилась и шаркающие шлёпанцы нарушили нежеланное пробуждение, в комнату вошёл седовласый господин в потёртых тапках на босу ногу, в стёганном шёлковом халате, символе домашней элегантности того времени и увидев в спальне дочери не представленного гостя, определённо, в стиле Ремарка, сухо спросил:
 
- С чем пожаловали, молодой человек…, человека нигде ничто не ждёт, всегда надо всё приносить с собой…, любовь - в семью, счастье - в будни, тепло - в дружбу.

Тут он почувствовал странную, почти мальчишескую робость, внезапную, сбивающую дыхание. Его юность, ещё не привыкшая отвечать, спасовала сразу, без малейшего сопротивления. И пролетарская квартира с несуразным самодельным двориком, тоже спасовала перед гордой Москва рекой, смирно лежавшей перед окнами профессора Дудника.

А Регина, открыв лениво глаза, зевая, без вопросов, протянула:

- С любовью, папочка… с любовью…

И совесть скинула с него покрывало ночи, ту защитную пелену, позволявшую всегда за кем-то прятаться, как в детстве за маминой спиной, и утро, впервые посмотрело на его жизнь другими глазами…


 
Как только Регинин отец вышел и прикрыл дверь, у меня в душе всё содрогнулось, услышав её первые слова:

- Тебе помочь…, - спросила она совершенно не заспанно. 

- А разве минуту назад, ты не призналась своему отцу в моей любви к тебе…, разве ты мне не помогла этим…

- Этим не помогла, этим выручила, закрыв тему. Я и вчера тебя выручила, избавив от ответа, сказав, что беру… Да, я, выбрав тебя вчера, хотела стать тебе верным другом, потому что увидела в тебе неприкаянность, неуверенность и нерешительность... Костя мне рассказывал какой ты безумно талантливый и одновременно замкнутый в одиночестве своей души… И знаешь, я не увидела в тебе безумного сочувствия и сострадания к Косте, я слышала, что тебе хотелось поехать загород, но в этом желании сквозило сомнение, потому что, если была бы уверенность или если бы тебя ждала родная душа, то ты бы уехал, пешком бы пошёл, бежал бы к родной душе, как бежал бы Костик, потому что он горит Мариной, а ты прекрасно играешь на сцене роль горящего…, а в жизни твой факел с холодным огнём… Новогодняя ночь подарила тебе внезапное вдохновение, озарение и самозабвение с утратой ясного сознания…, и так тебе не хотелось отпускать этот сон, что мне пришлось прийти на помощь… Так нужна тебе моя помощь в том, чтобы разобраться в своих чувствах…, если будет нужна - приходи с теплом в дружбу… А теперь…, я не хочу, чтобы ты конфузился и плавал в неловких ответах на папины вопросы, так что иди спокойно домой, когда захочешь, я буду ждать тебя возле камина, - и быстро накинув маленький халатик, мимоходом показав ещё молодую и довольно стройную фигуру…, вышла…

Регина была на несколько лет старше и намного лет умнее, с редким женским умом, подкреплённым филологическим образованием, и одновременно с ним, она закончила какие-то модные курсы семейного психолога в сердце Лондона…, и ко всей этой тележке знаний, немаловажным является то, что она зодиакальный козерог, а они упрямы и амбициозны…

Митя, как в детстве звали нашего артиста, остался сидеть точно в воду опущенный, но при всём своём непонятном состоянии, был рад, что Регина тактично вышла, дав ему вольную, - пошутил он, как обычно с мрачным лицом. 

Морозный ветер с Москва реки бодрил, но не помогал понять, что же, в сущности, Регина ему предложила: руку тёплой дружбы или руку и сердце… В голове крутились её последние слова…, предлагала помочь разобраться в его чувствах. А сама…, выходит, в своих разобралась, сразу вечером взяла его, как говорится, на поруки, а ночью переместила в сердце, сообщив, по сути, об этом отцу.

Подойдя к дому, его ночная восторженность от величия квартиры профессора Дудника, сменилась тихим умилением при виде родного самодельного дворика. Как мало в сущности, нужно человеку, чтобы душа потеплела от сопричастности к детству… Он даже лифта не стал дожидаться, ноги сами понесли его в родное тепло, в пёстрые ситцевые обои, слегка выгоревшие временем. Это был другой уют, не красоты с привилегиями, а уют родных, до боли знакомых рук, запахов, которые жили в нём с детства и обнимали общей радостью.

Жаль, что родители, по всей вероятности, остались на даче. Молчало потёртое кожаное кресло, оно не сохранило отцовского тепла, но трубка, одна из его коллекционных, лежала на столике, набитая флотским вкусным табаком, и рассыпавшиеся крошки разносили по комнате знакомый аромат его присутствия, словно он вот, вот, вернётся.

Позже, став маститым артистом, все отцовские трубки бережно хранились не только в его памяти, но и на отдельной полке добротного книжного шкафа…, и сам Дмитрий Сергеевич тогда же пристрастился к трубкам, собирая их во всех гастрольных городах, продолжая прерванную тихую связь, не успевшую прожить рядом с отцом.

Но вернёмся в то новогоднее утро, когда он, придя домой, непременно рассказал бы родителям, разумеется, вкратце, о своих ночных загулах, о встрече восторга с неизведанностью, которую он принёс вместе с январской прохладой. Сперва он пожалел, что не застал родителей, но потом даже обрадовался тишине, своему внутреннему одиночеству. Пора взрослеть в двадцать один год, наверное, в одиночестве…, иначе не получается. И, выпив горячего чаю, он мгновенно уснул.


Сказалось всё… и удивительное возбуждение бессонной ночи, и бестактное вторжение профессора в его душевный простор, и странный, обескураживающий разговор с Региной, потом морозная прогулка в холодной куртке…, словом, горячий липовый чай растворил в нём остатки тревоги, и тишина родного дома накрыла его сладостным покоем, погружая в утренний сон.

Через пару часов морозное солнце приблизилось к середине неба и легко проникнув в окно, войдя сквозь складки тюлевых оборок, улеглось на лице горячей улыбкой. Он не успел даже повернуться на другой бок от навязчивого тепла, когда под музыку русской марсельезы зазвонил телефон, моментально разорвав остатки сна…

Без приветствия, с лёгкой паузой, словно не было утреннего разговора вовсе, мягким и вкрадчивым голосом Регина сказала:

— Ты забыл подарок, он остался лежать на камине. Если ты не против, я заеду через час. Выйдешь?

Митя не сразу понял смысл её слов, потому что ещё окончательно не проснулся, но в её голосе уже не было тех утренних нот, а в его мыслях не было причин для споров…, тем более что делить скуку праздничного дня было не с кем.

Когда их глаза встретились, любопытно, что у обоих светилась улыбка неловкости, словно оба забыли про нервозное утро, а в памяти осталась только ночь.

Теперь при солнечном свете дня он впервые обратил внимание на её светящиеся радостью зелёные глаза, похожие на цвет спелого крыжовника, её короткий меховой жакет с высоким ворсом, необычно чернильного цвета, ему понравился…, она выглядела ухоженной, молодой, уверенной женщиной…

Подойдя к нему ближе, он услышал в её дыхании отголоски того знакомого ночного аромата… и воспоминание сработало… Нежно обняв его, она протянула серебряную, аккуратно завёрнутую коробку…

В нём проснулась не только память ночи, но и та детская трогательность, та радость новогодних подарков, которые когда-то, ещё до школы, лежали под ёлкой в разноцветных обёртках и дожидались торжества весёлых детских глаз.

- А можно я сейчас открою? - радостно спросил он, почти по детски.

- Вот за этот взгляд, за этот порыв, за непотерянное детство, я и влюбилась в него, - подумала Регина…, а вслух сказала:

- Конечно, — улыбаясь встречным весёлым взглядом.

- Поднимемся…, - неожиданно для самого себя сказал он, и, взяв её за руку, через минуту они вошли в узкую парадную старого шестиэтажного кирпичного дома. Шумно открылись тяжёлые чёрные двери лифта, и медленно поползла вверх обшарпанная, исписанная именами кабина…

- У тебя пахнет теплом моего детства, - сказала Регина, - меня часто оставляли ночевать у бабушки… Я любила её кушетку с маленькими вышитыми думками, рядом стоял круглый резной ореховый столик с пяльцами и низким креслом. Она всегда сидела возле меня и, вышивая, рассказывала сказки… С ней было так же тепло, как у тебя…

Её глаза стали прозрачнее, и его душевное состояние соединилось с ней…

Он налил ей липовый чай и достал из буфета медовые пряники…

И она, посмотрев на них, сказала: 
 
- Всё в жизни повторяется…, меняя повороты судьбы, меняются картины жизни, но ощущения… повторяются. Ты разворачивай, открывай коробку…, я вот сейчас, увидев эти пряники, вспомнила те пряники, то незабытое ощущение…, дежавю… - усмехнулась она.

- Прошлый Новый год я встречала в Берлине…, Александерплац… Ночной рождественский базар — это феерия разноцветных огней, нарядных ёлок и всевозможных сувениров… Возле одного расписного окна, украшенного богатым морозным узором, как боярский кокошник, я остановилась. Это было своего рода кафе с приглашением войти в волшебный сказочный дом Гофмана… Там стоял аромат имбирных пряников, типа твоих, смешенных с запахом корицы и пряными флюидами глинтвейна, а вокруг на маленьких игрушечных столиках стояли всевозможные, разнообразные, рождественские щелкунчики…

К этому времени Дима уже развернул серебряную фольгу, перед ним лежал лакированный красный ларец, открыв его, он затаил дыхание… В белом атласе чинно лежал щелкунчик… в красном мундире, в чёрных усах и с грустным взглядом всё понимающих глаз…

В нём он сразу узнал себя…

А Регина добавила те подробности, о которых он тогда не знал:

- Этот щелкунчик отдалённо похож на тех боевых человечков, которые родились триста с лишним лет назад в городе За;йфене, что на границе с Боге;мией…, но особенно роскошными и волшебными были признаны Ню;рнбергские щелкунчики, прославленные ещё в средние века… Я стояла зачарованная в том сказочном городе, моя рука потянулась к королю в синем камзоле с золотыми галунами и эполетами с кисточками, а хозяин сказочного дома, ласково назвав меня мэ;дхен, сказал:
 
- Бери лучше красного, видного короля, а корону я тебе отдельно дам, будет при тебе яркий человек…, а корону сама надень на него…

Рядом лежала золотая, с красным кружевным ободком, маленькая корона…

- Щелкунчик — это ты, мой одинокий, заколдованный герой, не верящий себе, хотя в тебе есть огромный потенциал. Ты можешь сохранить эту маску мрачного шута, если хочешь, народу это нравится, но только не из за комплекса. Ты не шут, ты король… Я вижу в тебе величие и силу. Я расколдую твоё одиночество души…, не словами, не жалостью, а верой и любовью. Ты станешь настоящим героем… не то, что одного спектакля, и не героем одной ночи, а героем моей жизни…, - приготовилась сказать Регина, но, посмотрев на него, увидела, что он всё понял...


Второго января, ближе к шести вечера Марья Ильинична и Сергей Никитич вернулись с новогоднего хоровода несколько уставшими, в деревне было, конечно, весело, многолюдно и охота для гулянья у них ещё осталась, но всё же притомились… И сын, увидев родителей утомлёнными, решил о своих сердечных переменах сразу не рассказывать, но, отец, как ни странно, обычно молчаливый, заметил в сыне некую перемену и шутя, попал в точку:

- Ты случаем не женился за ночь, больно глаз у тебя непривычно озорной…

- Ну папа, так не честно, ты как воду глядел и интригу дня вишенкой на торте преподнёс. Я хотел сюрприз с ужином подать, но увидев, что вы вернулись не столько отдохнувшие, сколько уставшие, решил перенести вечерний спектакль на утренник…

- Ну уж нет, - весело подхватила мама, смахнув сонливость с ресниц, - как это без меня женили сына, наливайте чай…, - и заведомо с подкупающей добротой удобно устроилась на диване… Сергей Никитич сел рядом, образуя, так сказать, зрительный зал...

На столе по-прежнему лежали пряники..., с них и началась трогательная историю про щелкунчика, а закончилась… новогодней ночью, проведенной вместе и скорее всего по разным причинам, но расставаться не захотели…

- Причины не важны, главное я заметил, знакомый счастливый блеск в твоих глазах…, я его помню с тех времён, когда ты закинув несмело удочку, радовался маленькой добыче, словно пришедшей в твои руки золотой рыбке…

- Папа, ты так говоришь, словно Регина золотая рыбка.

- Да кто ж это знает, - рассеянно, словно говорил сам себе, тихо произнёс Сергей Никитич…, - жизнь длинная, она покажет…, главное старайся, чтобы не потускнела…

Занавес тихо соединился и на авансцену вышла мама… Глубоко и протяжно вздохнув, она тихо подытожила:

Один пропущенный закат,
И сын твой маленький женат…


С юмором сказанные слова не скрыли нежданных слёз…

- Мам, ну я ж не войну, не расстраивайся ты так, она понравится тебе, она хорошая…

- Главное, чтобы она поняла, какой ты хороший, - сказала Марья Ильинична, уже не скрывая слёз…
 

В то же самое утро, в высотке на Котельнической завтракали, согласно статусу. Для Даниила Григорьевича оказалось непредвиденным увидеть в постели дочери юношу, но он не из тех, кто тушуется, он не смутился, а учтиво сообщил, с какими намерениями возможно войти в их семью… и тихо прикрыл дверь.

А сам подумал, - пора ей замуж, а то, что разборчивая, так это правильно, цену себе нужно знать…

За завтраком, он осторожно, можно сказать с юмором, поднял этот вопрос…

- А ты дочка, судя по ответу, - с любовью папочка, с любовью…, - уже взяла борозды правления в свои руки…
 
- А как же, я же твоя дочка, только с ним нужно по-другому…, с ним нельзя держать вожжи натянутыми, они должны качаться, как лодка по волнам…, и в доме всегда должен быть штиль, высокий, торжественный… 

- Ну в это я не вмешиваюсь это дела семейные…, как войти в семью, я ему прямо сказал, остальное твоё дело дочка…

Наталья Петровна, слушая этот пафосный разговор, только скромно поинтересовалась:
 
- А где вы жить будете…
 
 - Какие могут быть вопросы, здесь, конечно, - строго сказал отец, - а мы поедем в Барвиху, на дачу, я давно перешёл на лекции, съездил, прочёл и обратно, будем ближе к природе, к лесу, что в Москве-то сидеть… 

- Ну, у нас один вид из окна чего стоит, - робко добавила Наталья Петровна.

- На Сами;нку посмотришь, приток Москва-реки, красивые извилистые берега и мост кирпичный, с ажурными перилами, с полукруглыми арками…, не хуже московского… А дочь у нас одна и жить должна согласно статусу, с тремя почти что высшими… А как иначе…

На этом завтрак был окончен. Даниил Григорьевич вышел из-за стола, пожелав дамам хорошего дня… Чопорно и, как говорится, согласно статусу.
 
И жених, так сказать, был представлен...   
 
Регина успешно закончила филфак и поступила в МГУ по программе, сочетающей лингвистическую базу филфака с психологическим консультированием гуманитарной психологии… Казалось бы, она получила те знания, к которым стремилась… Но неожиданно, в кулуарах университета услышала любопытный разговор… Известный английский семейный психолог приглашает на свой нетрадиционный курс, срок обучения-один год подробности оплаты и проживание-ниже.

Регина обратилась за помощью к папе, и, как вы понимаете, этот годовой курс она благополучно закончила…

Жизнь никогда не предлагает тебе пройти ненужное обучение, приобрести знания, которые бы тебе впоследствии не пригодились… Эти слова часто вспоминала Регина, которые когда-то произнесла та самая Алиса Вайт, преподаватель английского курса Семейная психология… 

Сейчас, как никогда, эти знания оказались ей нужными, она научила Регину принимать друзей мужа, как самых дорогих гостей, мужа возвести в культ главы дома и семьи, но быть рядом на таком же пьедестале.
 
В доме не должны существовать изношенные домашние тапочки и замусоленный фартук, не обсуждайте с мужем обеды и завтраки и не забудьте, что вечер всегда принадлежит инициативе мужа.

Эти важные правила и многие другие, по поводу детей, тоже оказались вовремя…
Скорее всего поэтому о своей семейной жизни начинающий актёр говорил примерно так.

- Моя жизнь заметно изменилась, стала шире и веселее, Регина ввела культ вечерних посиделок, от этого обстановка в доме была настолько уютная, что после учебного дня или после спектакля, мы больше не искали закусочных блюд в Доме кино, а шли радостно к нам домой снять напряжение и отдохнуть от сумасшедшего дня…

Совсем скоро мои друзья стали её друзьями, и, конечно, Костик оставался любимчиком… Регина оказалась очень радушной хозяйкой красивого дома, сама же редко включалась в наши разговоры, работая обычно вечерами в своей комнате.

Я не был обременён семейными обязанностями, а был польщён её нескрываемой радостью, что кот, купленный в мешке, оказался не пьющим…

Ничего в нашей жизни практически не изменилось и с рождением сына, названного в честь дедушки Даниилом…, через полгода малыша перевезли на дачу, где под присмотром бабушки и няни жилось ему вольготно.
 
Раз в неделю мы их навещали, радовались его первым словам, играли с ним и никаких моментов раздражения ребёнок не приносил.

Раз в месяц, просто чаще не получалось, мы навещали моих родителей, мама сетовала, что редко видимся, и я всегда ощущал боль её души. Папа обнимал по мужски, отмечая, как я возмужал и подрос…

- Скоро меня догонишь, - говорил он, улыбаясь, - семейная жизнь пошла тебе на пользу…

В каждой семье нас принимали по своему, но везде тепло и с удовольствием, особенно хлопотала Наталья Петровна, столы неизменно накрывались, словно свадебные, и провожали нас с полными корзинами.

Кто кому был больше благодарен за дошкольное Даничкино детство с бабушкиным топлёным молоком, сказать трудно, но относился я к ней всегда с сердечной благодарностью…

Регина была хорошей женой, и со стороны всем казалась наша пара прекрасной…

Только моя мама чувствовала, что в этом стерильном порядке, так она говорила, между нами не было родства душ, того родства, что у меня было только с мамой… Моя мудрая и тактичная мама, всё понимая, переживала молча…

Так прошли первые два года нашей семейной жизни.
 


В майском солнце снега; порошили доро;ги,
Словно белая мантия, в небесах пелена,
Белоснежные хлопья застелили поро;ги,
Тополиным круженьем уходила весна…


Оля едва успела расчехлить свой мольберт, поставить на него подрамник с натянутым, ещё не просохшим холстом, как любопытные пушинки, присев на мгновение, застыли… И не поднялась рука смахнуть эту кружевную белизну, словно природа с ветром заодно повторила рисунок дня, и тополиный пух образно вписался в небесный простор холста.

В молочного цвета балетках, коротких леггинсах и длинном свитере цвета полыни, она моментально затерялась в гамме тополей. Оля была не просто высокой девочкой, она смотрелась вытянутой, с модильяниевской шеей, удивительно утончённой… Её опаловые глаза с годами стали только ярче, а пепельные волосы, сложенные в упругую улитку, рисовали образ балерины с литографии прошлых лет…



В тополиный угар, в голубой снегопад,
День наполнен волнением надежды,
Потому что однажды в ночной звездопад,
Свет коснётся небесной одежды.

Белокрылых черёмух смертелен полёт,
Наполняющий душу тоскою, 
Ведь горчит аромат, всё срывая зовёт,
В запредельную нежность с тобою…


Трудно сказать, как в душе семнадцатилетней девушки рождались такие спелые стихи…

Предчувствие или это был момент её цветения…

В укромном переулке вблизи Ивановской горки, рядом со стенами монастыря, притулился её деревянный мольберт. Там мягкий рассеянный свет, почти алебастровый, сохранял цветовую палитру, а ветер легко кружил над головой тополиный пух… В этом переулке удивительно тихо, звук шагов гулко отдавался от стен старых домов, а из-за близости церквей, часто доносился колокольный звон…

Эти изогнутые дорожки, дом с широкой аркой, балконы старых московских фасадов с ажурными оградами, эркеры богатых домов, всегда находили своих художников, любителей пушкинских фонарей.

Похоже, пух настолько беззастенчиво вписался в картину, что ей едва удалось наметить знаменитый жилой дом на набережной с хорошо знакомым силуэтом ступенчатого шпиля, слева церквушку с золотистой маковкой и справа живописный доходный дом с кружевным эркером купца Павла Травникова… Исправлять проказы природы невозможно, краска застынет, и эти паутинные белые нити, как и пухлые соцветия любви, навсегда останутся в картине, как застывшее время…

Тем временем Дима шёл из Театра на Покровке, после дневной репетиции спектакля “Двенадцатая ночь”, где он блистательно сыграл Шута, насмешливого философа… Потом, уже значительно позже, так же блестяще он исполнит роль Орси;но, герцога Иллирийского, главного героя…

Но теперь он медленно шёл, с грустью думая, насколько же красиво это тополиное марево, волшебная стихия, короткий поиск любви…

Он не предвидел, что этот будничный путь с Покровки окажется для него встречей с судьбой, которая уже ждёт его в Малом Ивановском переулке. Не думал он и о том, что входит в длинную вереницу совместных лет…
 
За спиной хрустнула ветка, нарушив привычную тишину, тихо приближались шаги, на холст упала тень и на мгновение остановилась, словно не веря своим глазам…, а потом узнала…, узнала и приблизилась так близко, что и Оля замерла, поняв, что теперь её жизнь — это такой же холст, на котором эта тень приземлилась навечно, он вошёл в её жизнь не спросясь, как пушинки вписались в холст…

Тень медленно приближалась к ней, ложась тёмной полосой на подрамник. Она затаила дыхание — вот оно, предчувствие дня. Он вплотную подошёл к ней сзади и обеими руками вобрал в себя её хрупкую нежность. Его глубокое дыхание…, оно не выветрилось из её памяти за эти долгие годы.

Они стояли молча в тихом объятии, и тополиный пух, как медленный снег, венчал их небесным палантином, словно живя в разных пространствах, они ждали причинной встречи, момента их общего цветения.

- Должно было пройти ещё четыре года, прежде чем я смогла рассказать тебе все свои детские секреты, все переживания первой, ничем не омрачённой любви…, и о том задуманном желании, когда я впервые с тобой познала вкус грибов… В ту новогоднюю ночь, мне неосознанно хотелось быстрее вырасти, чтобы сократить разницу в шесть лет, мне было тогда тринадцать, как Суламифь… В душе ещё жила детская вера, но уже проснулась женская интуиция, предчувствие судьбы…, сперва в грёзах, а потом, я предчувствовала, что буду летать в том блаженстве, которое за гранью мечтаний…, если бы только Святая Дева Мария услышала бы мои новогодние мольбы;, тихие, как шёпот сокровенной души…, если бы она сотворила чудо, и ты бы приехал на опушку леса, где проходило священное таинство Новогодней ночи…, я бы призналась тебе, уже тогда бы, в момент рождения месяца, когда тонкий серп появляется над рекой…, я бы уже тогда сказала, что ты моя путеводная звезда, любовь моей жизни… Ночь была морозной, но мягкой…, снег пушистый медленно вальсировал в душистом тумане… Недалеко от пригорка твои родители и дядя Петя скрестили из молодых осин костёр, на ко;злы поставили видавший не раз такие гуляния жбан с мандаринами, корицей, гвоздикой, яблоками и красным вином… Этот аромат завораживал не только снежинок, но и меня. Пристроившись рядом и наспех натянув края холста, я боялась потерять тот дымящий аромат, уходящий стремительно в небо… Затянула серебром поле, патиной жухлого серебра рассеяла по холсту клубы дурманящего вина, от испарения мерещился и новорождённый, ослепительно серебряный месяц, сошедший ко мне на холст…, тонкой кистью, словно сердечным нервом, писала я свою сумасшедшую Звезду в звенящем серебре и низко спустила с небес, чтобы встать рядом…, слева бежал мальчик в серебристой туни;ке с факелом в руке…, бежал навстречу…

Четыре года она неотрывно смотрела на этот холст, а потом принесла в Суриковское училище и была зачислена без экзаменов…

И тихо, шёпотом, сказала себе…

- Неважно, что наши соединённые той ночью души, навсегда оставались в Млечном Пути…, главное, чтобы спаянность сердец билась в унисон и привносила счастье влюблённым встречам…


Думая об Оле в душе разливается нежность и одновременно с этим тревожит душу тихая боль своего малодушия, а моя неприхотливая незабудка всегда ждёт, всегда рада без упреков, без опущенных ресниц, только скромно попросила однажды пощадить её душу...
 
- Ты же свою не отдавал…,  ты же только прикасался…, - вспоминал он её слова, - она не говорила ты же сам не хотел или тебе же не позволяли…, - нет, она великодушно добавляла, - свою душу я тебе отдала с радостью, мечтала об этом давно, ещё у костра, помнишь, когда первый раз мы сидели у реки и ты жарил сыроежки, я тогда впервые попробовав, зажмурилась и загадала эту ночь.


Неприхотлива незабудка,
Лазури цвет тебе присущий,
Мне без тебя темно и жутко,
Твой нежный цвет тепло дающий.

Дающий мне дыхание любви,
Соединенье тел двоих в истоме,
Когда тобой дышу я визави,
Я забываю о ролях и доме.


Наше прерванное десятилетием дыхание, это был каприз природы, вернее, ирония состояла в том, что десять лет тому назад она была ребёнком, а я поторопился стать взрослым. Исправить ошибки природы невозможно, можно пройти стороной, а можно нырнуть головой в омут.


В омут сладкой любви и горячих объятий,
Обещаний, терзаний и слез,
И в момент раздвоенья душевных распятий,
Я о жизни подумал всерьёз.

 
Но той же осенью она спокойно сказала:
 
- У меня будет ребёнок и мои родители обрадовались, обещая дать мне возможность учиться…

Тихая, тактичная, всё понимающая незабудка, как она напоминает мне мою маму…, вот оно то же родство душ… Она умышленно не сказала у нас, в её голосе не было претензий и просьб, более того, при каждой нашей встрече, глаза обоих светились любовью. 

Мы смеялись, что мальчик родился в наш венчальный день, в тополиный пух, я попросил назвать сына в честь моего папы, она, улыбаясь согласилась и в её бездонных глазах порозовели белки.
 
Только когда Регине добрые люди сообщили, что в Нескучном саду неожиданно встретили меня с барышней и коляской, проницательной Регине много времени не понадобилось соединить всё и сразу, и в тот же вечер, за ужином, она ни о чём не спрашивая, сказала в своей безапелляционной манере, в той же, как учила её Алиса Вайт…

- У Данюши никогда не будет брата, и ты никогда не приведёшь его в наш дом…, - сказала, и ушла в свою комнату…

- Умна; стерва, - подумал я…, стоило ей перегнуть палку и сказать в мой дом, я бы ушёл, а так смалодушничал…

Оля тоже мгновенно почувствовала воздух перемен, только сказала мягко, извиняясь…
 
- Давай не будем травмировать Сережу твоими редкими и короткими встречами, оставим ему на память твоё отчество, и дедушкино имя, остальное всё я сама ему дам…

Я заплакал, но согласился...


Талантливый человек, талантлив во всём, смотрю я на Диму и думаю, действительно, как талантливо он раскроил свою жизнь… Случайно…, может быть…, может быть интуитивно. Со стороны многим казалось, что он пассивный соглашатель, но я думаю — это не так…

В пору его цветущей молодости, тактильное общение бесспорно имело большое значение, и душевный подход со стороны Регины, сыграл свою роль… Она продуманно подошла к созданию семейного, уютного и гостеприимного дома. Бесспорно, Диме импонировало его новое положение, и перед друзьями было приятно сознавать, что выбор пал на него…

Но это было давно, с тех пор много воды утекло…

Вырос сын, правда, он часто расстраивал отца тем, что и учился спустя рукава, и ни в один институт его не приняли, и даже фамилия отца не помогла… Хотя Дмитрий Сергеевич давно был любимцем публики, обласканным актёром, очередь за билетами на все спектакли с его участием, неизменно была длинной, да и весь репертуар держался на нём…

А с сыном…, да, не отпустил ему Господь ни папиного таланта, ни обаяния, и от мамы ничего не взял: ни ума, ни жизненной хватки. С трудом приняли в кинологический колледж, обучение, как в любом институте, занимает около четырёх лет… а на выходе — дрессировщик собак, как служебных, так и декоративных…, разрешено заниматься разведением их и стрижкой…

Прошла вереница лет, но жизнь продолжается… Пару лет тому назад театральная элита Москвы торжественно отметила его сорокалетие. За блистательные работы он получил заслуженную славу, почести и награды… И, не мудрствуя лукаво, можно сказать, красиво вошёл в седеющие виски, отпустил мопассановские усы, элегантно курил папину трубку. Папа вот только, к сожалению, рано ушёл из жизни, осложнение на сердце после вирусного гриппа, многие жизни тогда унесла чудовищная эпидемия.

Но в память о папе в его старинном книжном шкафу, созданном Томасом Чи;ппендейлом, крупнейшим английским мебельным мастером, среднюю полку украшает папина коллекция старинных курительных трубок.

Красиво, с размахом и Регина устроила любимому мужу своего рода юбилей… В полдень, казалось, собралась вся богема: литературная, киношная и театральная.

Дима был в ударе от признательных тостов до хвалебных речей… и с присущим ему юмором, обняв Регину, сказал, что она его муза, она и королева… а он…, он только щелкунчик, ею коронованный…

Мало кто понял эту шутку, но все зааплодировали…

К заходу солнца творческая интеллигенция заторопилась…, концерты, лекции, спектакли… и да, сам виновник торжества давно спешил на встречу юности с весною…

Весна — это состояние души, момент распахнутого сердца… Ничего подобного он не испытывал прежде и талантливо берёг в настоящем… Это был его настоящий талант…, не фиглярничать на сцене, не изображать в семье главу государства…

А с Олей он мог быть раздетым, не прикрытым элитарной тканью… Она любила его не за усы душистые и не за трубку в зубах…, она любила тишину его шагов, приглушённый голос и дыхание… С детства в её сердечных кармашках кротко лежали эти звуки…

Красновидово — колыбель их счастья, под навесом небесного покрова они уплывали в речку детства, в безграничное счастье звёздной ночи…

Все мечты, посланные Олей в ту новогоднюю ночь, через четыре года к ней вернулись… Ёжик-Серёжик — его продолжение и его начало, они неотличимы друг от друга…, кладовая её счастья…


Горестная история произошла после смерти Сергея Никитича, когда Дима привёз маму на дачу, пройдя самый страшный траур — сорокови;н. Ему казалось, ей будет лучше среди дачных соседей, давних друзей, наедине с природой легче ночевать с горем…

Так-то оно так…, но однажды, в зимние каникулы, Серёжа, учась на последнем курсе МГИМО, выпускник, считай, престижного вуза, приехал к своей бабушке в тот момент, когда Марья Ильинична чаёвничала с Александрой Тимофеевной…, с Олиной мамой…

Дочкин секрет мать приняла сокровенно и парня, считай, подняла…, но соседям о позоре не обмолвилась… И потом тот страх и признание, взяла, как грех на душу, но дочь с внуком от новостей загородила.

А Марья Ильинична, увидев Сергея, чувств лишилась…, до врача дело не дошло, но сердечный укол остался… и долго никак не могла успокоиться… Всё прочитывала…

- Как же он мог…, ведь меж нас такие нежные отношения были…, как он мог не поделиться со мной такой радостью… Того внука всё больше обещаниями кормили, чем встречами, а Серёженьку, кровинку мою, — не унималась она, — спрятали…

Дело прошлое, не мне судить, но, по-моему, с того дня Марья Ильинична так и не оправилась…, хворать стала часто и подолгу, из дома выходить стала реже, словом, затосковала по мужу, к нему заторопилась и до своего семидесятилетия пару месяцев не дожила…

Верно говорят, что беда не по лесу ходит, а по людям. Лес в Барвихе знатный, можно сказать царский сосновый бор. Эти места издавна славились живописными пейзажами, особенно удивительной красотой осени, но, несмотря на всю красоту просёлочных дорог и речного побережья, Наталья Петровна, неловко упав на мраморный пол, сломала коленную чашечку…

Конечно, был консилиум врачей, несколько месяцев проводили консервативную терапию, но, похоже, без хирургического вмешательства не обойтись…, перелом оказался со смещением.

А Даниил Григорьевич молодец…, держится, всё из дома норовит лишний раз вырваться, хоть на совершенно незначительную лекцию съездить, лишь бы вокруг лазарета не мелькать…

А Регина, папина дочка, словно поощряет его отсутствие сопричастности и сострадания, говоря:

- Заезжай к нам на обед, успеешь в свою деревню вернуться…

Она за эти годы заметно сдала, потускнела, постарела и осунулась, и весь скрываемый молодостью характер, проявился на лице…, угрюмо повис нос, и взгляд из-под тяжёлых век стал колючим…

В дружбе она осталась только с полысевшим, добрым Костиком, слугой двух господ… Сутулый, медленный, но всё такой же преданный, единственная ниточка между Дмитрием и сыном… Он остался верным другом, и пока Серёжа рос, подарки, купленные за границей, Костя, и никто другой, передавал Ольге…

Но Костя и с Региной любил посидеть вечерами возле камина, выпить вишнёвку её собственного приготовления и плакаться друг другу в жилетки…, трогательная дружба.

Но так или иначе жизнь продолжалась, и только одному Богу известно, сколько кому отмерено.

 
Любящие люди стараются не расстраивать сердечно близких… По этой причине Александра Тимофеевна взяла грех на душу и про встречу с Марьей Ильиничной дочери не сообщила.

Марья Ильинична, любя сына жертвенной любовью, несла нанесенную им обиду в своём раненом сердце, но признаться не мыслила, всегда находя песчинку для оправдания…

Но с уходом матери, что то содрогнулось в его душе, словно поезд сошёл с рельсов…, сперва шёл по инерции, а потом — под откос.

По инерции шёл недолго, года полтора, и пока скорость медленно снижалась, хотелось жить, играть и любить… Это не значит, что он не размышлял о смерти, но до веры в вечную жизнь не доходило, как и до веры в воскресение.

Мысли о скоротечности всего земного помогают лучше понять ценность бытия и призывают ничего не откладывать на завтра, и не остужать темпераментную кровь. Он в душе был в чём то согласен с Эпикуром, разделял некоторые его взгляды…, жил в удовольствие, ценил душевное спокойствие и философски принимал смерть, как приют в вечность.

Хоронили скорбно, речи прерывались слезами, горькое страдание роднило лица присутствующих.

Регина стояла, окружённая людьми, не плакала, но словно шептала сама себе:

- Ну вот и всё…, пьедестал опустел, а второй, что все годы стоял рядом, оказался непостижимо ниже… Получается, обманывала себя, принижая его… И щелкунчика тогда купила с короной… Только он, любя свободу, держал её рядом, всегда зная, что она у него есть…


Подальше от всего народа, примерно в полукилометре, за чугунной оградой, из-за высокого мраморного памятника, показалась высокая фигура, очень похожая на отца в молодости, и случайно встретилась глазами с Даниилом… Тот инстинктивно подался вперёд, но силуэт скрылся, и сколько ни смотрел Даня в ту сторону, фигура словно испарилась… Но странная тревожная мысль покоя не давала, не выходила из головы…

Сад белых хризантем сочувственно обнимал надгробие, и только брошенный в последний момент чьей то узкой рукой букетик незабудок, ушёл за ним в вечный покой.

Провожала его и смиренная осень, моросил печальный дождь…, но люди не расходились, только лиловый закат, да и тот неспешно провожал маэстро в вечность…

Вернулись молча, устало и обиженно… Дом опустил плечи, не рухнул, атлантом осталась Регина, но сопереживать ему никто не мог запретить…

Разошлись по комнатам, не глядя…, горе их не сблизило, каждый переживал в одиночку…

Даня пошёл с детства в знакомый кабинет, раньше входить ему запрещали…, сел напротив, в его кресло не посмел… Сидел долго, смотрел на портрет и мысленно сравнивал… Поразительное сходство сводило с ума.

Около часа ночи раздался протяжный звонок… Даня вздрогнул, вжавшись в кресло, испугано смотря на телефон, телефон продолжал звонить, словно не;кто видел свет в отцовском кабинете, поэтому звонил настойчиво… Даня осторожно взял труппу…, голос, словно ударил сердце током, пульс застучал в висках…

- Ты не ошибся, только там, на кладбище, я не хотел этой встречи, но не прийти тоже не мог, совесть выше детских обид… Приходи завтра в кафе часов в одиннадцать, рядом с твоим домом, Деликаде;сса.
 
И голос ушёл в мертвую тишину…

Сергей предложил встретиться в кафе Деликаде;сса на Котельнической набережной, не слишком рано, заботливо дав Даниилу время выспаться. Не будем забывать, что Сергей, профессиональный дипломат. О существовании этого кафе он не знал, выбор пал на него случайно, исключительно из-за близости к дому Даниила. Но момент встречи он продумал и, оберегая неловкость, которая легко могла возникнуть, он предусмотрительно пришёл чуть позже, когда Даниил уже сидел...

Увидев входящего, похожего на отца, Данила инерционно привстал, но Сергей жестом приподнятой руки остановил его, мягко сказав знакомым до боли голосом:

- Сиди, сиди.

- Отец этим же голосом добавил бы, сынок, — подумал Даня.

- Вам, наверное, на каждом шагу говорят о поразительном сходстве…

- Мне не говорят, я с двадцати лет работаю в Лондоне. Сперва по распределению после университета, потом, по любви…

И Серёжа спокойно продолжал рассказывать о себе, считая, что пришло время и запреты ушли в вереницу прошлых лет…

- Я женат на русской художнице, маминой ученице. У нас две девочки — Дина и Аля. Дину назвала моя мама, сказав, что это имя близко моему отчеству, - бережно уточнил он, - а Алю назвал я, соединив в этом имени двух самых близких мне людей, бабушку и маму… Бабушка, к сожалению, уже ушла, но нашу избушку в Красновидово, где я вырос, мы храним. Мама большую часть времени в разъездах с бесконечными выставками, но сейчас прилетела со мной…, для неё этот день, как чёрный флаг, спущенный на её жизнь… Несколько лет тому назад, в Брайтоне, который на Ла-Манше, мы приобрели заброшенный, в викторианском стиле старинный дом, небольшой, но в очень живописном месте. В нём, конечно, нет московского лоска, но для детей место замечательное…, особенно летом. Лондонцы вообще его считают местным курортом… Пляжи, правда, не песчаные, а га;лечные, но свежий морской бриз и пышную зелень обещаю… Приезжай, у девочек есть два маленьких ньюфаундленда, ты, я слышал, с ними в большой дружбе...

Это панно, случайно висевшее в светло-палевом кафе, окружённое кофейным мрамором, украшало стены, а меня словно завораживало…, не эстетической красотой, а каким-то сигналом из прошлого…

- Посмотри на него, говорят, в природе нет случайных возвращений…, есть существование временны;х зеркал, когда волна не исчезает в пространстве, а встретив преграду, разворачивается и течёт вспять, возвращаясь к своему истоку.

Вот что приковало мой взгляд…
 
Глядя на рельефные стены кафе, я остро почувствовал, что выбранное мною случайное кафе, напоминает такое зеркало, а белые, текучие линии на сте;нах, расходящиеся от огромных пуговиц, напоминали застывшие во;лны времени.
 
— Может быть, это из глубины его души, - продолжал Сергей, избегая называть его отцом…, - какой, в сущности, он был мне отец, если я никогда в жизни даже не сидел у него на коленях…, если я не имел права им гордиться и носить его фамилию… Мама, бабушка, сельский детский сад, школа, институт и везде в самой важной графе… прочерк… Я, держа в руках его игрушки, с радостью, размешанной детским горем, смотрел на его портреты. Может быть, мы — два рукава его распахнутой рубашки… И его душа, смирившаяся с запретами, но жившая в душевном холоде, послала нам эту встречу в кафе, где величина пуговиц не позволила пройти мимо. Два рукава, две половины его судьбы наконец сошлись лицом к лицу. И моё зеркальное отражение отца в молодости — живое доказательство того, что время нелинейно. Пришло время застегнуть на все пуговицы ту самую отцовскую рубашку и согреть его душу, соединив то, что он так талантливо, но мучительно делил.

Встали одновременно… Подошли на шаг ближе друг к другу, и Серёжа, по-братски, сердечно похлопал его чуть ниже плеча, и видно было по сжатым скулам, что разговор ему дался нелегко.

Данила с полчаса ещё посидел в кафе, в совершенно размытом состоянии, ни зеркал, ни возвращающихся волн на панно он не видел…, заказал себе полный снифтер коньяка и разом выпил, и с накопившейся злобой, и обидой вернулся домой…
 
- У него, видите ли, фамилии не было…, а у меня была … и что …, что она мне в жизни дала, я только вечно стеснялся от не подтверждающего соответствия…

А потом…, посмотрев в глаза портрету, с горькой досадой, граничащей со злобой, сказал:

- Ничего то ты мне кроме фамилии и не дал, ни таланта, ни сходства, а ему даже голос, и тот подарил… Не любили вы с мамой друг друга, а этот в любви родился… Игрушки, видишь ли, он ему дарил, а мне даже щенка в дом не разрешалось привести… Зато сейчас их навалом, только я их терпеть не могу…, и на Ла-Манш на ваш не поеду… Ишь они какие, из Москвы бесплатного дрессировщика милостиво пригласили…


И покатился портрет по полированному отцовскому столу, как по замёрзшему сердцу…   



Наташа Петербужская.  @2026. Все права защищены.
Опубликовано в 2026 году в Сан Диего, Калифорния, США.