Горький портрет

     Я видел лишь ее карие глаза - такие глубокие и такие родные. Ни болотно-зеленые, ни голубые, ни серые, а именно карие. Давно такого не испытывал. Жаклин была тем самым глотком свежего воздуха в моей затхлой и однотонной жизни...
А ведь все начиналось спонтанно: случайное столкновение в художественном магазине, крики, испорченное голубое платье, которое уже тогда прекрасно подчеркивало ее фигуру, косые взгляды. Затем чашечка кофе, букет, кино, парочка свиданий в местном ресторане с французской кухней. В целом все как у всех - два совершенно разных человека, по воле судьбы, оказались в нужное время в нужном месте.
Когда же я понял, что эта девушка с озорной улыбкой и родинкой у правого глаза - та самая? Кажется, уже и сам вспомнить не смогу. Складывается впечатление, что наша связь существовала с самого начала, до того голубого платья, испорченного терракотовой краской...
Стоит ли говорить, что оно так и не отстиралось? В голосе Жаклин всегда слышалась фальшивая бодрость, когда я упоминал о футляре, висящем в шкафу. Она считала, что уже давно стоило бы выкинуть никому ненужную "тряпку", которая лишь занимала место. Но я-то знал, как эта девушка им дорожила. Нет, тут было дело вовсе не в нашем знакомстве — это платье принадлежало ее матери. К сожалению, женщина, подарившая миру Жаклин Вальдес, покинула нас до нашего знакомства...
С отцом чести познакомиться я не имел. Из ее рассказа, уловил лишь то, что это был мужчина со скверным характером, который уже очень давно перестал поддерживать связь с единственным ребенком. Не смотря на все это, Жаклин никогда не унывала. Ее милое лицо с едва различимыми веснушками всегда украшала игривая улыбка. Складывалось впечатление, что девушка всегда все знала и неизменно была ко всему готова.
Мне нравились ее замысловатые привычки. Помню, после серьезных разговоров, которые оставляли тяжелый осадок, она просто обожала включать пластинку с группой, название которой я никак не мог запомнить. То, как она ловко кружила по нашей небольшой кухне, дарило мне незабываемое ощущение трепета в груди и животе. В таком состоянии мои ладони сами тянулись к ее хрупким плечам, едва касаясь тонкой шеи...
Каждый вечер, глядя на ночной пейзаж очередного города, невольно вспоминаются наши совместные вечера, те, когда я брался за кисть. Больше половины прожитой жизни было посвящено искусству, но лишь к сорока шести я смог найти свою "музу". Жаклин прекрасно позировала и всегда понимала, что мне нужно. Она была совершенством - начиная с ее конституции, заканчивая колоритом цветов, подаренным ей природой. Карие, похожие на сладкий шоколад, глаза, веснушки, светло-каштановые волосы, худощавое телосложение, длинные пальцы, узкие брови и немного пухлые губы. Я мог бы рисовать Жаклин Вальдес вечно, если бы это позволило время. Тем не менее оно, как и всегда, было беспощадно. Но об этом чуточку позднее...
Как и полагается интеллигентному мужчине в обществе, все тщательно взвесив, я решился сделать этой девушке предложение; не смотря на навязчивые мысли, которые преследовали меня с самого детства. Знаете, мне не хотелось совершить ошибку своего слегка, можно сказать, недалекого отца, упустившего свое право на счастье, обрекая мою мать на долгие страдания своими же собственными руками. Ну что ж, на ошибках учатся; да и я был уверен в наших с Жаклин отношениях. Она не была какой-нибудь глупой зеленоглазой Аннет или дерзкой голубоглазой Вероникой. Это Жаклин Вальдес - девушка, что пленила меня своими искренними карими глазами...
Помню, как, продав несколько давних коллекционных портретов, я купил пару золотых колец, с изображением двух ангелов. Это были идеальные обручальные кольца! Дальше, дело осталось за малым: нужно было подготовить место для нашего свидания, выбрать подходящее время и позвать виновницу самого мероприятия. Выбор пал на тот ресторанчик, в котором у нас проходило первое свидание. Я посчитал это символичным... Жаклин надела свое зеленое коктейльное платье; с моей стороны это был подходящий к ее наряду галстук. Она всегда смеялась над моей привычкой "сочетаться" с ней цветами, считая, что это выглядело слишком незрело для людей нашего возраста.
Но все старания прошли не даром. Видели бы вы тот огонек, который загорелся в глазах моей будущей жены, когда я встал на одно колено перед ней. Жаклин действительно была счастлива, и я был счастлив вместе с ней.
В тот вечер мы многое обсудили и многое вспомнили. Темы разговоров менялись со скоростью выпитого вина. Именно тогда Вальдес проявила интерес и захотела узнать о моих предыдущих отношениях и пассиях... Спустя два дня после, мы вновь посетили мою небольшую студию на верхнем мансардном этаже, недалеко от нашей квартирки. Это была комната небольших размеров, заставленная разным, как любила выражаться Жаклин, "художественным хламом"; с круглым окном и светлой софой. Я тогда показал ей значительную часть своих старых работ, многие из которых были портретами моих разных знакомых. Рассказав об истории каждого, мне пришлось еще пару часов выслушивать недовольное, но такие милое бурчание от Жаклин. Моя кареглазая муза ревновала меня к тем, кто остался лишь на холстах, поражая своих наблюдателей отображением их плоских душонок.
Надо признать, ее возмущение исчезло стоило мне дописать одну из лучших своих картин, где она позировала мне на подоконнике моей творческой пещерки. Там был просто необыкновенный вид на улицу города, а глаза Вальдес сверкали всевозможными цветами!..
Подготовка по случаю свадьбы немного затянулась, ведь денег с проданных мною недавно холстов не хватало; для того, чтобы разом покрыть все будущие расходы. Мы приняли совместное решение копить, поскольку обратиться к кому-нибудь за "помощью" возможности не представлялось.
Мой выбор пал на дополнительную подработку педагогом рисования в детской студии. Тут все как у обычных людей - мои обязанности были простыми и весьма понятными. А вот Жаклин... До этого времени она подрабатывала в местной цветочной лавке. Посчитав, что этого явно недостаточно для осуществления наших планов, эта девушка смогла найти свободное место среди модисток. Конечно, она знала толк в моде, но, к сожалению, совершенно не умела шить... Ее знакомая - Берта, если не ошибаюсь - очень вульгарная и громкая сероглазая блондинка, как оказалось позже, имела весьма тесные отношения с одним из владельцев их ателье. Так что, договориться с ним ей не составило какого-либо труда. Было лишь два условия: первое - Жаклин нужно было в короткие сроки выучить азы шитья; второе - за время ее "обучения" она должна была получать лишь тридцать процентов от заработанной суммы. Я предлагал ей подумать еще, но моя будущая женушка была непреклонна.
Помню, в один вечер, перед первой серьезной рабочей неделей, мы сидели на нашем скромном балкончике, пока я делал зарисовки вечернего пейзажа. Моя кареглазая муза тогда о чем-то крепко задумалась. Поставив свою странную керамическую чашку в форме горшочка меда на столик, она молча игралась с моими волосами, вырисовывая различные фигуры. Потом она встала напротив меня и стала рассказывать о том, как она любит свое голубое платье. Наверное, вы думаете, что это странно, но мое сердце в тот момент трепетало от ее теплого взгляда и бархатистого голоса. Жаклин тихо, но так ласково шептала, как была благодарна судьбе за то пятно краски, что заставило нас встретиться вновь. Знаете, я навсегда запомнил ее слова о том, что если бы наша любовь имела "цвет", то это был именно терракотовый...
После долгих бессонных ночей, Жаклин Вальдес смогла освоиться на новом месте. Да, не всегда все получалось с первого раза, но был виден явный прогресс. У меня было все спокойно с самого начала - я делал то, что получалось у меня лучше всего - рисовал.
Наша общая копилка медленно, но систематично стала наполняться. У нас было все что нужно: хорошая работа, маленькая уютная квартира, общая мечта, любовь. Но я все еще задаюсь вопросом - когда все пошло не так?
Когда я стал чаще пропадать в своей мастерской, мечтая поскорее увидеть свою невесту в свадебном платье? Когда Жаклин стала брать дополнительные смены в ателье? Или, когда эта сероглазая зазнайка Берта предложила ей помощь с работой? Я знал, что эта особа была слишком любопытной и самоуверенной, но моя милая Вальдес всегда защищала знакомую, объясняя ее поведение лишь тяжёлым детством.
Тяжелым детством, представляете? Но я-то знал, что она была лишь глупой блондинкой, которая всегда склоняла Жаклин к всякой ерунде!
Тяжёлое детство...
Кажется, это случилось где-то в конце сентября.
Да, тогда еще было ужасно холодно, что казалось достаточно нелепым для символичного начала осени. Я, как обычно, закончив работать с группой пятилетних детишек, направился в свою мастерскую. В то время у меня появился серьезный заказ, который помог бы покрыть значимую часть расходов на свадьбу. Я не мог отказаться от такой удачи, поэтому все цело отдался работе. Жаклин тогда тоже получила заказ от нашей хорошей соседки, мадам Мари - очень славной женщины мудрых лет. Вроде бы она попросила сшить ей шляпку на какое-то важное мероприятие, хотя, я думаю, это не так важно. Важно то, что я и моя Жаклин не виделись тогда уже два дня, так что в тот вечер мной было принято решение зайти за невестой в ателье, чуть позже восьми. Нам обоим требовался отдых. Зная характер своей возлюбленной, мне нужно было самостоятельно зайти за ней, ибо сама Вальдес не бросила бы работу – она была слишком упрямой.
Где-то в половине девятого я зашел в дополнительное здание, где находилось основное рабочее помещение модисток. Тогда там остались лишь черноглазая низенькая Роза и Жанна, работающая за самым дальним столом. Жаклин тогда, по словам Розы, вышла по просьбе одного из модельеров, так что мне пришлось ждать ее на открытой веранде их мастерской. Минут через двадцать, когда пальцы рук, на удивление, стали слегка замерзать, Жаклин вернулась и вышла ко мне. Она была растеряна, но при этом все равно ласково улыбалась. Уже через час, мы ужинали дома, обсуждая дальнейшие планы и новости.
Наш разговор тогда прервал обычный телефонный звонок. Моя невеста подняла трубку и стала с кем-то разговаривать, а на ее лице между тем пробегали совершенно разные эмоции. В диалоге мелькали неловкие "месье" и что-то о приближающейся выставке. Я мало что понял, но старался не вмешиваться в разговор вплоть до его окончания.
Положив трубку, Жаклин как-то странно замолчала. Поинтересовавшись, кто это был и почему звонили так поздно, Вальдес лишь нервно дернула плечами, сказав что-то о работе.
Впервые тогда я ощутил что-то отдалённо напоминающее неловкость. И, хоть она была намного меньше, чем когда я пролил кофе на брюки во время нашего первого свидания, мне показалось, что тогда и без того холодный осенний вечер стал еще холоднее...
На следующее утро, я сообщил ей о новых условиях того самого заказа, который получил уже где-то месяц назад. Объяснил, что в ближайшее время буду пропадать на работе и в мастерской, о возможной командировке на незначительное время. Свою слегка торопливую от переживаний речь я закончил тем, что все старания окупятся скорой покупкой ее прекрасного свадебного платья. Жаклин тогда искренне засмеялась и тепло обняла меня. Вчерашней неловкости не было, а тяжесть на душе сразу смыло приливом нежности. Сейчас, спустя время, я понимаю, что уже тогда в моих мыслях эхом раздавался тот противный телефонный звон.
Спустя почти три дня непрерывного труда, я все так же шел в свою мастерскую. На работе мне доверили группу с более взрослыми ребятами, чему я был несказанно рад. Да, возможно они были очень шумными, но, благодаря моим очень крепким нервам, я мог получать более высокую зарплату. А это определенно стоило того. Жаклин тоже пропадала на работе, но дома бывала чаще чем я. Несмотря на нагрузку, мы неизменно созванивались в районе обеда и ужина.
Поднявшись на шестой этаж старого здания, я, как и всегда, разделся и направился к мольберту. Пейзаж, который я рисовал был поистине волшебным. Мне предстояло изобразить на холсте родительское поместье заказчика, во всех красках и мельчайших деталях. Работа была масштабной и кропотливой, она требовала усиленного внимания.
Зазвонил телефон. Вы бы знали, как я не люблю этот противный звон, который еще долго после своего окончания оставался в голове. Это была Жаклин. Обычно, я звонил первым, но в этот раз моя кареглазая муза опередила меня.
Разговор складывался совершенно обычным образом, как вдруг Жаклин начала рассказывать о выставке модельеров, к которой город готовился с начала сентября. Она сказала, что эта выставка может открыть немало перспектив, что могло бы нам помочь к приближению срока свадьбы. Вальдес стала советоваться, стоит ли ей принимать участие, ведь она считала себя неопытной в только освоенном деле.
Я поддержал ее, но, признаюсь честно, немного неохотно. Это значило, что мы будем видеться еще реже, хотя казалось бы - реже куда уже не было. Слово за словом, я узнал, что в тот самый вечер к нам домой звонил ее новый знакомый Жак Леруа. Он предлагал выставить одно из вечерних платьев, которое сшила Жаклин. Конечно же, это автоматически подразумевало его покровительство...
Жак Леруа, как позже мне рассказала одна из знакомых Вальдес, был весьма известен в кругах модисток, да и в целом в сфере услуг ателье. Девушки его любили, а высокопоставленные люди хотели получить от него индивидуальный наряд. К сожалению, это я узнал намного позднее того злосчастного телефонного звонка, во время которого поддержал Жаклин.
Не хочу скрывать, что в последующих событиях, выпавших на первый снег, есть доля моей вины. Заказчик пригласил меня в поместье, дабы я лично проникся пейзажами его родины; запомнил каждую трещинку на фасаде дорогого ему дома. Поездка выпадала на начало выставки, в которой участвовала моя кареглазая невеста. На размышление мне дали два дня… Кажется, я уже знал свой ответ, как только прозвучал вопрос. В тот момент, "та" темная и эгоистичная часть меня взяла вверх, заставляя думать лишь о нежном образе Жаклин в прекрасном свадебном платье, которое я приметил в одном из свадебных салонов. Как бы она прекрасно в нем смотрелась!
Это была последняя солнечная неделя той осенью. Мои руки сами, словно завороженные рисовали поместье и окружающие его виды, не упуская ни малейшей детали. Теплая погода, будто награждая меня за труды, держалась вплоть до обеда. Выставка модельеров начиналась около шести вечера, так что я запланировал вернуться в город где-то за два часа. Жаклин тем временем, в сопровождении напыщенного Леура, будь он неладен, занималась оформлением подиума, выделенного персонально для нее. Раннее, перед моим отъездом, Вальдес была подавлена и о чем-то сильно переживала, но меня пугал не ее общий вид, а глаза. Глаза, которые всегда излучали обжигающую уверенность, на миг показались мне тлеющими угольками. Несмотря на все мои тщетные попытки разговорить девушку, она лишь бормотала себе под нос что-то о платье, завышенных ожиданиях и правильном выборе...
Надо же, как странно получилось. Судьба, что так удачно познакомила нас, так же странно начала разделять. Поезд, на котором я прибыл в деревушку, где располагалось непосредственно само поместье, неожиданно встал. Встал, как прикованный, на середине пути! Его ремонт занял слишком много времени. Непозволительно много для нас. Для меня.
Когда я подходил к дому, в нашей квартире уже горел свет. Было далеко за десять вечера. Она сидела на кухне. Все такая же прекрасная, несмотря на ужасную боль в карих глазах. Врать самому себе не хотелось - я чувствовал, что сегодняшняя оплошность что-то сломала. Что-то важное, что сдерживало последующий поток страшных событий. Было невыносимо больно от понимания того, как она отдаляется от меня. Появился до тошноты, знакомый с юности, зуд на ладонях. Мне хотелось привязать Жаклин к себе и никогда не выпускать; но все что оставалось в тот удушающий момент — это молча сесть рядом.
Девушка неотрывно смотрела на меня, а потом рассказала о том, что ждала, что нуждалась в поддержке и крепком мужском плече рядом. Во взгляде читалось явное, ничем не скрытое сомнение. Сомнение во мне, черт его возьми! Показ прошел не так, как она ожидала. Ее платье получило больше критики, чем комплиментов, а отсутствие потенциального мужа лишь усилило насмешки некоторых гостей. Она чувствовала себя брошенной и, в какой-то степени, преданной.
Помню, как присел перед ней, слегка сжимая хрупкие плечи. Как нелепо извинялся, пытаясь унять дрожь в собственных руках; как скидывал всю вину перед ней на несправедливую судьбу, будто та действительно была виновата. Но это были пустые, до ужаса глупые отговорки. Где-то далеко внутри я понимал, что уже подвел ее из-за собственной недальновидности и лицемерия. И тут звонок. Тот ужасный звон нашего домашнего телефона, который я тайно ненавидел. Вальдес резко рванула к телефону. Мои пальцы закололо так, словно она пронзила их иголками. Разговор я не слышал; уши заволокло непонятным шумом, после услышанного имени "Жак". Жаклин произнесла его так беззащитно, что мне захотелось лишиться слуха. Улыбка. Она улыбалась, пока разговаривала с ним. Не со мной, а с ним - с этим жалким слизняком, который не стоил и толики ее внимания.
После того, как отец стал воспитывать меня один, он часто говорил мне: "Если любишь - не упусти. Лови всеми возможными способами, даже если это подразумевает что-то из ряда вон выходящее... Любовь безгранична, неправда ли?"... Я любил свою Жаклин Вальдес - прекрасную молодую девушку с такими же прекрасными карими глазами. Жаклин, которая уже носила подаренное мною кольцо на безымянном пальце левой руки. Жаклин, которая сказала мне "да".
Между тем, судьба все продолжала смеяться надо мной, попутно разрушая мое будущее. С каждым новым днем, новым мимолетным, но таким холодным взглядом так мною любимых карий глаз, горло стягивало невидимым кольцом, а обжигающее пламя в ладонях продвигалось все выше к плечам и голове, заставляя кровь медленно закипать. Жаклин стала реже мне улыбаться, ссылаясь на усталость. Часто стала пропадать на работе. На все мои попытки побыть рядом она всегда находила отговорки. О, как я злился. На себя, на проклятый пейзаж, на судьбу; но больше всего на Жака Леруа. Я стал ловить себя на мысли - хорошо бы он пропал. Сгинул. Резко и тихо. Таких, как этот самовлюбленный франт, общество забывало достаточно быстро. Его верные клиенты подобрали бы пару жалких слов о кошмарной потере; девушки, чьи сердца он покорил – прорыдали бы в свои подушки чуть меньше двух недель; а затем наступила бы умиротворяющая тишина. Я представлял, как, благодаря мне, его и без того тусклые глаза теряли живой блеск, даря смотрящему в них лишь загробный холод...
Тогда, вечернюю улицу покрыло снегом. Было холодно. Я шел в мастерскую к Жаклин, сообщить, что доделал тот злополучный заказ и получил деньги - даже больше, чем первоначально планировалось. Я буквально летел к ней, окрыленный мыслью, что теперь мы можем купить ей платье, такое, какое она пожелает! Уже чувствуя, как кареглазая Вальдес одаривает меня нежными объятиями, а наши разногласия улетучиваются, я остановился у пешеходного перехода, чтобы пропустить машину. Знаете, могу с уверенностью заявить, что удар плетью был бы не таким болезненным, по сравнению с тем, что я увидел. Жаклин стояла на другой стороне дороги, а рядом с ней, непозволительно близко, расположился наш общий знакомый Леруа. Неожиданно, блондин нагнулся и поцеловал ее. Все что помню - его волосы на ощупь оказались как жеванная солома, а глаза еще более отвратительными в близи. Вальдес кричала. Громко, навзрыд. Я хотел обнять ее, накрыть губы своими, чтобы перекрыть те отвратительные касания, нанесенные несколько секунд назад. Но этот поганец Жак мешал, продолжая свои жалкие попытки встать. Дальше все как в тумане. Звон в ушах и адское пламя внутри. Миг – и блондин, словно червяк, вырвавшись из-под моих ног, скрылся за ближайшим поворотом. Кареглазая невеста сжимала мои руки в этот момент, что-то попутно шепча. Ее касания обжигали и как-то странно контрастировали с моим внутренним пожаром. Мне кажется, она просила меня пойти домой вместе с ней. В нашу квартиру… По крайней мере, мне до сих пор хочется верить, что это было так.
В этом мире среди людей есть "хищники" и "жертвы". И у тех, и у других есть своеобразное чутьё. У "жертвы" оно срабатывает при поиске убежища, потаенного уголка, который укроет их от опасности. "Хищники" же научились чувствовать окружающий вокруг себя мир для поимки самых слабых; но иногда оно срабатывает как некий "сигнал", что что-то идет не так... Не зря мое чутье так разрывало меня изнутри. Жак Леруа не только стал неким опекуном моей невесты в мире моды, но и хорошим знакомым. Сначала. Потом великолепным другом, отличным советником, крепкой опорой. А затем - искусным любовником. Жаклин Вальдес - моя будущая жена с бесподобными карими глазами - смотрела на него. Разговаривала с ним. Целовала его. Спала с ним.
Она все рассказала. Абсолютно все, якобы, из-за уважения ко мне и нашим отношениям. Рассказала, когда это началось, что она чувствовала в те моменты, почему пропадала последние два месяца на работе. Я не знаю, что было больнее - ее слова или взгляд. Он был все такой же пронизывающий, а самое неприятное - он был слишком искренним. Меня пугало то, что я видел там. Руки горели, а голова трещала. Мое "я" не только хотело сбежать из бывшего рая, но и так же сильно желало спрятать Жаклин там, где ее никто не найдет. Никогда не забуду, как меня буквально выворачивало от осознания, что уже ничего не будет как раньше. Что я все упустил. Опять.
Тогда, несмотря на сильное желание крушить все вокруг, я лишь молча встал и ушел. Родные стены, с пастельно-бежевыми обоями на кухне, давили меня. Они отражали ее слова и взгляд карих глаз, усиливая невидимые, но такие ощутимые удары.
Я поверил в любовь и вновь ошибся.
В моей мастерской тогда было холоднее, чем на улице. Колющий мороз и онемевшие пальцы помогли многое обдумать. В течение той чудовищной ночи я слышал несколько телефонных звонков. Думаю, это была Вальдес. Но, тогда я не был готов слышать ее голос. Не хотел. Не мог.
Тот страшный зуд взял надо мной власть. Помню, много раз ходил вдоль своих картин. Я вспомнил всех. Аннет с этими пустыми зелеными глазами. Она мне сразу не понравилась - слишком легкомысленной была. Но все равно лезла и лезла в душу, чем-то цепляя. Продалась местному банкиру в ее городе. Недалеко стоял портрет Вероники, чьи глаза, напоминающие море, оказались не глубже самой маленькой лужи. В самом начале ее дерзость и решимость завораживала, но чем больше мы общались, тем более отчетливо я понимал, что она была лишь пошлой грубиянкой, которая лишь забирала, не отдавая что-нибудь взамен. Была еще сероглазая блондинка Абель - несмотря на милую детскую невинность - оказалась лишь воровкой. Маэль с черными как смоль глазами; Джаннет с темно-синими глазами; золото глазая Беатрис... Отвратительные девушки.
Прошла неделя с того вечера, который заставил меня поставить точку в очередных неудачных отношениях. Было ясно - Жаклин предпочла блондина с красивым лицом и хорошей репутацией. И я собирался уважать ее выбор, пусть он и был ошибочный. Но отпустить Вальдес просто так не мог. Мы слишком сильно любили друг друга. Я любил.
Спустя еще две – я наконец позвонил ей. Сначала она не брала трубку. Но терять надежду так быстро я не собирался. Когда знаешь человека так долго, несложно добиться нужного. Вальдес обожала письма, так что я написал ей. Пригласил к себе в мастерскую. Хотел подарить ей прощальный портрет и увидеть ее теплый окутывающий взгляд в последний раз. В конце добавил, что после окончания работы - я сразу покину город. Ответ не заставил себя долго ждать – на желтой бумаге, которая пахла любимыми духами Жаклин, было написано одно слово "Хорошо." На следующий день моя кареглазая муза стояла на пороге знакомой ей до мелочей мастерской.
Работа над портретом шла превосходно. Жаклин почти все время молчала, но слова были бы лишними. В этой тишине я читал все ее мысли в карих глазах, которые внимательно, с неким умиротворением, наблюдали за движением кисточки.
Все шло своим чередом. На третий день, когда общие элементы портрета были готовы, я узнал, что Жак не знает о наших с ней встречах. Он ждал ее в конце месяца на премьеру его зимней коллекции одежды. Вы не представляете, как я был рад. В порыве эмоций я подчеркнул, что ее портрет будет лучшим, из всех нарисованных мной! Вальдес тогда впервые за нашу встречу боязно покосилась. Ну какими же все-таки чудесными были ее глаза!..
В тот важный для меня день окно в мастерской было плотно закрыто. Помещение окутал сухой, колющий холод. Жаклин Вальдес, уже моя бывшая невеста, смотрела на собственный портрет. Я действительно не соврал - он вышел поистине превосходным. Мы стояли непозволительно далеко, хотелось прикоснуться, но я терпел. Было рано. Она впервые расслабленно и тепло улыбнулась. Повернувшись ко мне лицом, девушка протянула свою маленькую руку, поглощая меня слегка тоскливым взглядом карих глаз. Я медленно сжал ее и замер. Рано… Точно хищник перед прыжком; знал, что, когда и как мне нужно сделать. Проворачивал ведь это не первый раз...
Отпустив руку, я безжизненно улыбнулся. В глазах девушки мелькнуло легкое беспокойство, но было уже поздно. Я начал роковой отсчёт.
Один. Она что-то торопливо говорит о том, что не сможет забрать картины, которые я уже бережно упаковал для нее.
Два. Немного дергано поправляет пальто.
Три. Моя кареглазая муза направляется к двери.
Четыре. Руки сжимают любимый карандаш.
Пять. Стремительный рывок.
…Да, она была права: наш цвет действительно терракотовый.
Жаклин Вальдес, лишь слегка вскрикнув, опустилась на пол. Дальше дело было за малым, ведь самое страшное осталось позади. Я все сделал вовремя.
У всех есть тайны. Моя – это мастерская в доме отца. Он нежилой уже как двадцать лет, но я, как осужденный самой судьбой, всегда возвращаюсь туда. Возвращаюсь залечивать раны, привозя с собой очередной портрет. Конечно же, само собой, я не забываю поздороваться с девушками, что сами определили свою судьбу в положенное время. С верхней дубовой полки на меня всегда снисходит взгляд зеленоглазой Аннет, там же и голубоглазая Вероника. Ниже Абель и Джаннет. Они всегда ждут меня здесь, наблюдая за своими портретами. Каждая из них забрала часть моей души, подкармливая адский огонь; поэтому, я забрал у них то, что цепляло меня больше всего – их глаза.
Теперь в самом центре я расположил очи той, что действительно пленила меня. Ее улыбка, ее любовь, ее привычки - я действительно любил Жаклин. Любил по-настоящему. Думал, у нас все получится. Верил, что с этой кареглазой девушкой меня ждет светлое и очень сладкое будущее. Теперь же, все что мне оставалось, это продолжать рисовать портреты терракотовой краской, замечая из всех лишь ее карие, горькие как шоколад, глаза. Такие глубокие и такие родные...