Девочка из сундука. Глава 1. Дарья

Тёплым майским днём на скамейке, расположенной на территории  дома-интерната, сидела Дарья, кроткая женщина сорока двух лет. Пальцы её скрюченных рук ловко орудовали крючком, она вязала. Никто из персонала и его обитателей не знал её отчества, хотя в таком возрасте уже принято обращаться в человеку не просто по имени. Кто был её отцом, точно не известно, разве что со слухов односельчан из деревни, откуда Дарья была родом.  А вот предполагаемая мать в документах была записана ¬- Любовь Агапова. Но все интернатовцы знали Дарью как девочку из сундука...

Люба Агапова, слыла в деревне странной женщиной, как иногда говорили про неё  - "пришибленная". Из родных у Любки никого не осталось, замуж она не вышла, нигде не работала.  Дичилась людей, одним словом - странная была баба. Чем она жила? Господь её знает. Питалась с огорода и одной коровёнки. Молоко и творог возила на фермерский рынок в райцентр. Обратно привозила только костный набор для дворовой собаки, что жила у неё на цепи в будке. В сельпо брала в основном только булку хлеба, тем и питалась. На деревенские праздники её не приглашали, дружбу она ни с кем не водила, мужчин избегала. Встретится ей кто на дороге, она насупится, глаза в землю отведёт и стороной как будто "по стенке" быстрым шагом уходит. Как-то раз приехали в деревню студенты из стройотряда. Глава велел расселить их по местным, у кого есть свободные комнаты в наём, оплату сулил честь по чести - Любка отказала. Так и слыла затворницей среди местных.

Вот как-то раз собрала Любка тележку с молочкой и уехала в райцентр на рынок. Прошёл день, другой, а её нет. Хватились, когда собака стала ночью выть. Утром следующего дня соседка не выдержала, накидала псу через забор еды и уговорила мужа сходить до участкового. "Не смогу, - говорит,-  ещё одну ночь не спать, этот вой слушать, зови Пилипенко". На четвёртые сутки пропажи глава с участковым лейтенантом Пилипенко двери любкиного дома вскрыли и обомлели...

- Мать честная!.. - смог выдавить из себя лейтенант. - Это кто ж такое?

У противоположной стены скромно обставленной, чистой, но бедной комнатёнки, стоял старый огромный сундук метра полтора длиной. Из него выглядывал маленький как гномик, или скорее как карлик, человечек...

- Девка, что ль? - пробормотал председатель. - А ну Пилипенко, посвети-ка, не видно ни черта. Как темно у Любки-то, как в погребе.

Из сундука глядели на них испуганные детские глаза. Изголодавшаяся девчушка не понимала, что происходит: то ли ей  бояться "пришельцев" и прятаться назад в своё укрытие, то ли наоборот кинуться к спасителям. Только вот говорить девочка совсем не могла, словно онемела. Внешность её была обезображена долгим пребыванием в сундуке. Как потом выяснилось, в нём она прожила все эти годы с самого рождения.

Позже в ходе розысков Любови Агаповой, когда милиция опрашивала односельчан, почтальон рассказала, что та изредка получала переводы до востребования. А соседка вспомнила, как примерно двенадцать лет назад Люба дала добро на подселение заезжего ветеринара, вызванного на ферму из-за внезапной эпидемии непонятной болезни. Как уж случилась их встреча, народу было неведомо, равно как и то, как Любка незаметно выносила ребёнка, будучи полноватой женщиной. Может она боялась деревенских пересудов, что ребёнок незаконнорожденный, а может просто страдала каким-то психическим расстройством. Как бы то ни было, девочку она держала в сундуке. Ящик был её колыбелью, домом, убежищем от посторонних глаз. Позднее, когда вся эта история с Дарьей всплыла, односельчане действительно не могли припомнить, был ли кто-то из них в доме Любки, заглядывал ли хотя бы раз за её дверь... Двенадцать лет! Волосы вставали дыбом у местных при мысли, что всё это время жили они и не знали, что у них под боком твориться.

Сундук не давал девочке нормально расти и развиваться. Её позвоночник был похож на ствол японского дерева бонсай, которое специально скручивают, чтобы оно росло кривым. Голова была всегда немного наклонена на бок, рот искажала то ли улыбка, то ли ухмылка. Волосы были подстрижены аккуратно, но коротко. Видимо, Люба сама как умела, стригла дочь. Из еды она признавала только молоко и  хлеб, от остальных продуктов отказывалась. Ни писать, ни читать Дарья не умела. Правда у неё были игрушки, в основном куклы, которых она сгребла в охапку, когда её увозили в райцентр.

Любовь Агапову признали без вести пропавшей, отцовство не установили. Дарью обследовал известный в городе К детский психиатр, после чего её определили в психоневрологический детский интернат, где ей предстояло пройти долгий путь реабилитации. Постепенно она заговорила, научилась читать, и даже запела в местном хоре. Больше всего она любила проводить время за вязанием крючком, создавая милых и добрых кукол.