Дымов

Одиночество


- Чувак, пора стричься, патлы отрастил, ходишь как исусик недоделанный, людей пугаешь, - стучал молоточком  в висках Дымова голос брата.

- Ну зачем ты лезешь в мою голову? Из-за тебя я который день хожу небритым.

- Да мне и знать не нужно! Америка, Америка, - кривился голос, - Что, там лучше, чем здесь, а, страдалец? Научился дышать чужим воздухом? Джинсы клёвые, домик опять же. А о других ты подумал? Забыл, как мать на твою присягу ездила, а потом тебе, сержантику, еду мешками возила? Копеечка туда ушла немалая. Простить тебе твой отъезд? Не тронь его, ишь ты, да ты первый враг и есть, твою ж мать.

     Дымов молчал, убаюканный звенящей пустотой, и вспоминал, как давно это было. Говорить с братом он не умел, даже здесь, со внезапно возникающим в голове, разговоры эти заканчивались одинаково, и их-то сложнее всего Дымову было выдержать, как не мог он терпеть тогда, в юности ни унизительного тона, ни снисходительной его улыбки, - И всё-то ты врёшь, умник! - в ответ он лишь срывался на крик, а бывало что и плакал от осознания собственного бессилия, словно ожидая чего-то, в тревоге. Со временем их отношения и вовсе сошли на нет, растворившись в череде взаимных обид и упрёков, а если когда-то и была крупица братской любви между ними, то лишь в раннем детстве, когда мыла их мать в одной ванной в убогой хрущёвке, бросая в воду игрушки и наполняя её чистой белой пеной. Теперь же, по прошествии многих лет, голос нет-нет да и поскрипывал в его голове, напоминая о существовании стареющих родителей и солнце в вишнёвой листве.

     Он оторвал взгляд от зеркала, увиденное подтверждало скверные ожидания: ещё один бессмысленный, никому не нужный день. Шёпот назойливо предлагал  поискать отражение в гранёном стакане. Дымов не противился. Спустившись в кухню, он налил себе  первые  пятьдесят капель. "Лечебные", как называл их один из его приятелей.

    Шёпот смолк после третьей лечебной, и теперь компанию оглушённому алкоголем Дымову составлял букет давно засохших цветов и качаемый ветром пластиковый паучок, подвешенный снаружи на Хэллоуин, чьи глаза смотрели внутрь дома с укором. Дымов потянулся, выпрямляя затёкшую спину, вздрогнул, увидев в проёме лестницы изгиб её бёдер, вспомнил, как в первый раз столкнулся с ней в кафе, как неуклюже она боролась с вывернутым от порыва ветра зонтом.

    Дымов раздвинул стеклянную дверь. Ворвавшийся ветер уронил вазу с сухоцветом, освежил голову. В матовом свете фонарей бледнел за чёрным кустом стриженный газон, на голых ветках покачивались последние листья. Воздух был напоен холодной тишиной, лишь где-то за деревьями шуршали по мокрому асфальту автомобили. Он сорвал с невидимой нити паучка и, смахнув с ладони капли воды, бросил его в урну.

Забыть её



Чтобы забыть её, он переставлял кровать, покупал новое бельё, срывал выбранные ею когда-то занавески. Бой посуды, случайные встречи - попытки выбросить её из памяти приносили лишь временное облегчение. Он возвращал мебель на прежнее место, застилал постель её бельём и спал не раздеваясь. Хлипкая надежда увидеть её появлялась в ночной тишине и исчезала каждое утро, она не возвращалась и чуда не происходило. Во сне вспоминался Дымову тот июньский вечер. Парило. Гроза быстро прошла, вернув солнце. Сняв поводок с сеттера, она убежала вперёд, собака рыжими пятнами мелькала среди зелени, носилась по мокрой траве, радостная после тесноты дома. Дымов пошёл быстрее, чтобы не потерять их из виду. Он увидел её на поляне в сбившемся сарафане. Она остановилась в ожидании, и когда он подошёл к ней, откинула с лица прядь волос, коснулась его щеки. - Привет! Ну же, побегай с нами! - Вновь отбежала и, вспрыгнув на поваленное дерево, раскрасневшаяся от жары, заломила в локтях тонкие свои руки, и сарафан, и растрёпанные влажные волосы её пронизывали лучи заходящего солнца. Они вернулись домой, и не было прелюдий. Шипела, крутясь, отыгранная пластинка, воздух насытился живым запахом обессиленных, лежащих на полу посреди перемешанной мокрой одежды любовников. Распухли искусанные ею губы, руку грел жар её кожи. - Extremely possessive behavior*, – произносил вслух проснувшийся Дымов. Голос брата на удивление не проронил ни слова. За окном холодные капли дождя рождали пузыри.
   
    Проходили дни, осень сменилась зимой, падающий снег быстро превращался в лужи. Появлялись и исчезали лица друзей, мелькали халаты врачей.

– Вы когда-нибудь задумывались о совершении суицида? - спрашивали его белые маски. Он вглядывался в щёлочки за стёклами очков, пытаясь уловить в их вопросах человеческое участие, но находил лишь холодный блеск дорогих линз.

    В какой-то из понедельников перед Дымовым выросла голова упитанного кролика с выпирающими резцами. Кролик был умён, сдержан, не задавал вопросов. Первые  несколько секунд он смотрел на Дымова из темноты кабинета, расширял глаза и водил челюстью. Крутил в пальцах длинные нити цицита**, что-то записывал в большую тетрадь. Хмыкал, ставил галочки в понятных ему одному схемах и картинках, и пока он был занят своими делами, Дымов разглядывал темнеющий парк в окне, затем принялся изучать вышивку устроенной на кроличьем затылке ермолки. Две блестящие заколки  удерживали её меж длинных пушистых ушей, и каждый раз, когда кролику надоедало чертить схемы, он откидывался на мягкую спинку кресла и отведя назад лапы, аккуратно похлопывал себя по голове, словно проверяя надёжность креплений.  Приём почти закончился. Кролик, не вставая, оттолкнул от стола кресло и, подкатив к Дымову, стал рассказывать про синапсы нейронов, концентрацию серотонина в структурах головного мозга. Затем он заполнил рецептурный бланк и обязал Дымова  заходить к нему раз в две недели. На прощание он протянул Дымову свою лапу и укатил в темноту норы.

    Выписанный кроликом флуоксетин лежал нетронутым на прикроватной тумбочке в белой спальне.

   Однажды Дымову стало плохо. Ясным днём его голову наполнила звенящая темнота, и, если бы его не подхватили, Дымов вряд ли бы удержался на ногах. Он приходил в себя на диванчике средь освещённого со всех сторон холла, а над ним склонились, теребя за рукав, взволнованные лица. Тогда его отвели в медицинский кабинет, расспросили про самочувствие и измерили давление. Дымова заставили прилечь и вообще отнеслись к его сумасшествию по человечески, разрешив раз в день отдыхать в специально отведённой комнате, комфортную темноту которой разрезала узкая полоска света. Дымов прикрыл глаза - сквозь веки мелькали рыжие пятна.

*Крайне собственническое поведение
**В талмудическом иудаизме — переплетённые нити, иметь которые на одежде с углами обязаны взрослые евреи-мужчины.

Берник


   Пенсильванская зима начинала своё влажное кручение. Снег падал большими хлопьями, налипал и таял, криво вычерчивая на оконном стекле изломы холодных слёз. Чёрно-белый снимок, накрытый акварельным этюдом, лежал на журнальном столике. Телефонный звонок в ночи оказался непривычно громким.

- Мы все когда-нибудь умрём, но не сегодня. Предлагаю тебе развлечься! Полетаем, попрыгаем, и если парашют вдруг не раскроется, смерть станет прекрасным финалом нашей бренной жизни, как тебе такой коленкор? - юмор Берника не оставлял места для спора. - Я завтра прилетаю в Нью Йорк, встречай.

    Однокашник Дымова по университету за последние годы изменился не сильно, оставаясь таким же энергичным и уверенным в себе, везучий в жизни, он преуспевал практически во всём, сумев выплыть в море свободного рынка. Лишь глаза смотрели иначе - в них поселилось недоверие, которое рождается у людей, хорошо знающих цену везению.
 
    Дымов не знал, был ли Берник когда-либо женат, во всяком случае ему ничто не мешало мотаться по миру в поисках новых ощущений и потакать собственным капризам. Берник не фамилия. Вениамин Бернштейн прозвище получил от закадычного дружка Йоника Прусса. Набирались опыта в приграничном военном городке. Сложно представить себе двух еврейских мальчиков, растущих среди гарнизонной обыденности, но в те годы и не такое случалось. В один из августовских дней жизнь изменилась. Четырнадцатилетний акселерат ухитрился обрюхатить старшеклассницу - через неделю мать отвезла его в Питер к бабушке. Ор стоял на весь городок, дело замяли, но гарнизонное детство для Берника тем летом закончилось.

– Привет дружище! Старик, ты и впрямь нездоров, и что это ты на себя пидорский шарфик навесил! Боже! Ну, да это дело поправимое, на ближайшую неделю я твоё лекарство от хандры, – кутаясь в тёплую дорогую куртку продолжил начатый  вчера разговор Берник, - Тебе не хватает позитива, обычной человеческой радости. А что для мужика радость? Правильно, бабы. - Он бросил в руки Дымову дорожную сумку, сел в машину и показал рукой в сторону мерцающих в дымке залива небоскрёбов.

- Сделаем крюк, прокатимся по городу, прежде чем ехать в твою скучную Филадельфию, – велел он Дымову. Дымов согласился. Он вдруг понял - он и Берник смотрят на мир одинаково, только Берник отводит глаза первым. В город он повёз друга короткой дорогой.

В Нью Йорке


Дымов здесь когда-то жил, снимал комнату у одного эмигранта, чья квартира пахла чемоданами и сухими абрикосами. Сосед, старый венгерский еврей, юношей переживший концлагерь, по вторникам и перед шабатом раскладывал по тарелкам кусочки мяса в томатном соусе, разламывал хлеб и предлагал Дымову разделить с ним трапезу. В эти дни Дымов старался возвращаться домой поздно, и с работы уходил лишь тогда, когда город загорался неоном. Он тогда не спускался в подземку с кишками кабеля и бутафорскими заклёпками на чугунных столбах, а плыл в людском потоке, уходящим к северу, над которым шумели крики зазывал, пестрели вывески кафе и книжных развалов. Поток нёс Дымова вдоль примостившихся у тротуаров грилей, владельцы которых деловито разгребали угли, и чей сладкий дым навсегда впился в его сознание. В переходах сквозило ветром, играла музыка, звонко перекатывались пустые банки, бездомные, обнимая элегантных б***ей, кружили в ночном танце, и никому из спешащих вокруг не было до них дела.

    Переехав из Нью Йорка в провинцию, Дымов обрёл спокойствие, и уже редко сюда возвращался.
 
    В машине играл джаз. С неба опять начинало сочиться.

- Нет, ну ты погляди на эти джунгли! Туда-сюда, туда-сюда, Вавилон! Дворники включи, не видишь, снег стаивает, не дай бог, собъём кого-нибудь, - Берник оставался верен себе. - Весь город - одни такси, можно подумать, что люди иначе не передвигаются. А бары ваши. Вот, здесь, в Виллидже, сижу, кручу по стойке стаканом, озираюсь, кого-б цепануть. Понятно, что васпы* не в счёт, хотелось бы мексиканку.

- Мексиканки в такие места вряд ли ходят.

- Ну или китаянку на худой конец. Подсаживается растрёпанная девица лет двадцати пяти, рыжая, ирландка наверно, в высоченных ботах, татуировка под подбородок, а фигурка, как у подростка, щуплая, юбочка короткая, коленки острые. Плюхнулась рядом, закинула в себя двойной виски, наклонилась ко мне, выдохнула перегаром и запустила руку в мои штаны. Куртка её раскрылась, а под маечкой соски торчком, - Берник подставил две рогатые фиги к своей груди. - Во такие! Там не только виски ночевал. «Чем я тебя так зацепил?» - спрашиваю, а в штанах уже чёрт знает, что творится. - «Ботинки, - шепчет на ухо, - У тебя жутко дорогие». И за мочку покусывает, сучка.

- Красивая?

- Кто?

- Ирландка.

- Ты меня чем слушаешь? Я же говорю, на любителя. Выпить не дура, гордая, как все ирландцы, я руку-то её едва вытащил, а она чуть не в драку полезла, обиделась жутко, в отместку за мой игнор оплатила выпивку. Я потом её у туалетной кабинки увидел, мужика на себя затаскивала. А ушли мы с доминиканкой, ненасытная амазонка, ух! Ей нравилось, когда разворачивают и берут не спрашивая. Помощница прокурора в Бронксе, кстати.

    Перекрикивая джаз, Берник с хохотком докучал Дымову новыми историями. Тот морщился, не столько от рассказов друга, сколько от того, как быстро эти слова, перемешанные с призывными фигурками стоящих у тротуара сорок второй улицы проституток, находили путь к его собственным низменным страстям. Сменив тему, он вскоре заговорил о важности групповой акробатики в развитии парашютного спорта.

    «Не спрашивая». Дымов стиснул руль так, что побелели костяшки пальцев. Он-то как раз спрашивал. Всегда. Может, поэтому он и сбежал в провинцию, чтобы не слышать хвастливый смех чужих побед? Он вспомнил их приезд в Нью Йорк с ней. Закончив с делами, они провели остаток дня, гуляя по городу, жевали пиццу, запивая её тёплым вином, их глаза блестели, кружил голову водоворот полуденного Ист Сайда. Сотканный из блуз, ярких галстуков, портфелей и сумок, он растворял запахи улицы в аромате дорогих сигарет, обдавал шумом большого города.
   
    Она вынула из волос заколку, тряхнула головой, поправляя  причёску. Дымов почувствовал запах её разгорячённого тела, её влажное дыхание и неуёмная страсть с головой окатила его. Он впихнул её в тишину книжной лавки, и там, среди полок начал неистово целовать плечи, которые так смешно и красиво она подавала вперёд, гладил её бёдра, касался груди. Она уже не смеялась, позволяла себя ласкать, и вскоре безумство передалось и ей. Она задышала громко, изогнулась, внезапно раскраснелись её шея, щёки, она царапала ткань его рубашки, но когда он, не в силах заглушить внезапное желание, готов был взорваться, отвела голову и зашептала: - Не вздумай... Не здесь...

    Вернувшись в людской поток, они едва не пострадали. Остервенело вращая педалями, по тротуару к ним приближалась мужеподобная старуха. - Прочь с дороги! Вы что, не видите мой хренов велосипед?! - Они отпрыгнули, уступая дорогу городской сумасбродке.

    Дымов моргнул. Реальность вернулась скрипом бездомного о лобовое стекло. - Пшёл, пшёл отсюда, ишь ты, новую тачку грязными тряпками. - буркнул Берник, хлопнув Дымова по плечу. - Дворники! Включи уже дворники, мать твою!
Дымов нажал кнопку, щётки проехались по мокрому стеклу.

*Васп(WASP) - Белые англосаксонские протестанты.

Разговор


Welcome to Pennsylvania. America starts here». Каждый раз, возвращаясь из Нью Йорка, на границе штатов Дымов прочитывал надпись на рекламном щите «Америка начинается отсюда».

  Густой снегопад, вызванный мощным циклоном, выбелил всё восточное побережье. К ночи снег сменился ледяным дождём. Дождь стекал с крыш и тут-же застывал, превращал деревья в причудливых кривых монстров, стеклил их длинные ветви, обрывал провода. Земля покрылась коркой, отчего вереницы автомобилей скользили, шурша непривычно, к теплу своих гаражей.

- Ба! Не было ни гроша, да вдруг алтын! А ведь в самое захолустье забрался,  настоящая деревня... барная стойка, камин, ты погляди, какие хоромы! - язвительно цокал языком Берник. Холодильник светился изумрудом пивных бутылок. Акварельные этюды были раскиданы по пушистому ковру. Берник поднял один из них, повертев в руках, спросил,

- Твои?

- Её. Они незакончены.

    Дымов убрал этюды, выудил из ящика бутылку вина и передал Бернику. Тот, усевшись на диван, принялся рассматривать кольеретку.

- Может, косяк забъём?

- Поздновато, мне утром на работу.

- Какая работа в такую погоду? Ты будь добр, - кивнул на бутылку Берник, - перелей в декантер, насытим твоё американское пойло кислородом. Я наивно полагал, что ты привёз меня сюда курнуть и выпить по-людски, - то, как Дымов по-страусиному прятал голову в песок,  раздражало Берника.

- Если ты не против, я бы хотел вернуться к нашему разговору, – не замечая иронии друга произнёс Дымов. Он включил что-то тихое, наполнил декантер вином и, присев у камина, проговорил: - Я рад, старик, что ты приехал, по эту сторону океана у меня нет друга. Порой мне не с кем даже поговорить, а так иногда хочется, чтобы просто выслушали.

- Прошу тебя, - презрительным тоном прервал его Берник, - Давай без театральщины, не такие уж мы теперь и друзья. Я устал с дороги, готов слушать, но только по существу. - Он откинулся на спинку кожаного дивана, разбросав руки поверх подушек, смотрел на разгорающийся огонь, - Говори, - примерительно добавил, - И молча я не умею, терпеть не могу, ты же знаешь.

    Дымов разлил вино по бокалам, сел напротив:

     - Не испытав, я вряд ли бы мог судить о некоторых вещах. Она считала, так будет лучше для нас обоих.

Берник перевёл взгляд на бокал и с усталым видом начал изучать цвет калифорнийского:

- Ароматизаторы, подсластители, красители, не вино, а бюргер в бокале. Бррр, не покупай американское, лучше немного переплати, и возьми бургундское, - он поставил бокал на столик, выудил из вазочки кубик сыра, надкусил его, оценивающе прислушался ко вкусу и продолжил, - Не думаешь ли ты, что женщина способна на проявление добродетели? Позволь мне тебя разуверить, женщины совершают поступки, которые нам, мужикам, кажутся нелогичными и бездумными, но на деле они вполне продуманны и последовательны. Нежнейшим из них свойственно не просто коварство, но вероломство, и если такая решила наставить рога, её уже не остановить.

- Возможно, но мне не хочется в это верить. Я не рассказывал тебе, да я никому об этом не говорил, - Дымов набрал в грудь воздуха. - Она объявила о том, что уходит за неделю до своего дня рождения. Она ушла, закрыла дверь, не оставив мне надежды на то, чтобы вернуть её, ушла с человеком, который был вхож в мой дом. Я совру, если скажу, что не замечал этого, но я был уверен, что в моём доме игра идёт по моим правилам. - Берник поднял руку, словно хотел остановить Дымова, но Дымов, углублённый в свои мысли, этого не заметил.

- Молодой, красивой замужней женщине нужен если не любовник, то человек, который будет её слушать, сопереживать, поддержит её, наверное. Я вбил себе в голову, что их взгляды и перешёптывания у меня на глазах, это всего лишь интрига, которая её забавит, потому что каким бы я ни был эгоистом, всё равно я продолжал её любить, однако со временем я понял, что выполняю роль не хозяина дома, а наблюдателя, наши разговоры с ней становились короче, смех реже, трещина на глазах расширялась. Нет, никакой бури не было, пространство между нами заполнило что-то более коварное, как солёный прилив в безветрие. Чёрт возьми, и чувак-то не Ален Делон вовсе.

- Видимо, одного сопереживания твоему приятелю показалось мало, захотелось влезть между ног чужой жене. Господи, ну и дурак же ты, какой же ты наивный шлемазл. Налей мне вина.

     Мы сняли ей квартиру в хорошем районе в доме из красного кирпича, вместе купили кровать, ночную лампу, стол и два стула. Больше она ничего не хотела. Я перевёз её вещи, книги, враз ставшие чужими.

    Одиночество свалилось на меня сразу после того, как я вернулся в свой дом. Вечером мне позвонил знакомый. Он случайно столкнулся с ней в парке, она гуляла не одна, и наш общий приятель держал руку на её плече так вольно, словно они были вместе долгие годы. – Дымов пересел ближе к краю кресла, сжал ладонями худые колени.

- Я любил разглядывать её тело, - произнёс он, выпрямляя спину. Берник, посмотрев на Дымова, как смотрит психиатр на пациента, с пониманием, но без душевного сопереживания, отрезал:

- Слушай, не пугай меня, договорились же, без форшмака. Не хватало ещё с грохотом в обморок, - он взял бутылку и наполнил бокалы до краёв. - На, вот, лучше, выпей.

  Дымов залпом опустошил бокал, поставил его у своих ног и продолжил. Мысли его заметно опережали слова, однако речь оставалась связной.

- Я проснулся ночью - тоска сдавила грудь так, что рёбра, казалось, вот-вот треснут. Я раскрывал рот, как рыба, пытался вдохнуть, но лёгкие отказывались принимать воздух. Долго я так пролежал, стараясь успокоиться, упершись взглядом в темноту потолка. Когда вернулась возможность дышать, я поднялся с чужой, не моей спиной, оделся и вышел на улицу. Прохлада октябрьской ночи немного освежила. Я завёл машину, вернулся в дом, открыл шкаф и достал оттуда купленный накануне короткоствольный Рюгер.
Берник, отставив бокал, молча смотрел на Дымова.

- Через десять минут я уже был возле её дома. Вырулив к парковке, я заглушил двигатель и приоткрыл дверь машины. В полночной тишине слышен был только шелест листвы, сквозь черную живую изгородь пробивался неяркий свет. Сердце колотилось, я чувствовал, как пульсирующая аорта касается горла, я едва мог наполнить грудь воздухом. Вжимая ладони в тёплую кожу руля, я смотрел на часы и не понимал, что показывают стрелки. Я представлял их вместе - там, за ветвями. Ласкающих друг друга в постели, которую только вчера я собрал для неё. Тёрлась о дверное стекло кленовая ветка, скрипела, покачиваясь на лёгком ночном ветру.

    Я закрыл глаза, стараясь успокоить дыхание. Не знаю, сколько времени я просидел так. Ослепляющая волна ревности, жажда скорой мести уступала место боли и страху. Я дрожал в пустоте ночи, уже не представляя себе, что лишь мгновения назад я собирался снять пистолет с предохранителя и поднести к виску. Ну и что,  станет ей плохо, когда она выбежит на выстрел и увидит меня мёртвого? Упадёт на колени перед моим телом? Я увидел её, плачущую в его грудь, жалеющую себя, безразличную к моей смерти. Убить их обоих? Да в своём ли я уме? Чтобы подняться по лестнице и расстрелять их, наведя прямо между смотрящих на меня глаз. Ну нет! Зассу. Даже с пистолетом в руке. Не моё это, убивать. Тогда зачем я вообще купил пистолет? Красные листья застлали глаза. Бессилие, жалость к себе, признание чужой победы. Я вытащил из-под свитера ствол - даже сейчас он холодил тело - и с омерзением бросил его в бардачок.

     Посреди широкой парковочной площадки, освещённые фонарным светом, прижимались друг к другу два знакомых автомобиля. Я поднялся по лестнице и постучал. С обратной стороны двери раздался её напряженный голос. Она просила меня уйти, будто знала, что я приду, ждала. Это вывело меня из оцепенения. Унизить, сорвать с плеч кружевное бельё, увидеть возбуждённые соски, оскорбить за свою трусость, за проигранный трофей, за позор. Вынув из кармана запасной ключ, я провернул его в замочной скважине.

     В темноте дверного проёма стояла крепкая мужская фигура. Уверенный, сильный смотрел на меня мой вчерашний приятель. Мы стояли, глядя друг другу в глаза, затем он попросил меня уйти. - Я выйду с тобой, - проговорил он невозмутимо, по хозяйски сгребая ключи со скатерти. - Быстро освоился, - подумал я, тряхнув головой в ответ.

  Ночной воздух был наполнен прохладной влагой.

- Прими как есть, она ушла от тебя, – стоя под светом фонаря, он добродушно улыбнулся.

    Конечно, я хотел, чтобы он в эту секунду валялся, грызя асфальт, ломая выбеленные зубы, но чувствовал я себя потерянным зверьком, чей соперник был сильнее. Не выдержав взгляда, я оступился о бордюрный камень и шмякнулся на асфальт. Меня била дрожь, я вдруг услышал шум ветра, капли дождя зачернели на гудроновом пятне парковки.

- Послушай, - продолжил он, подавая мне руку. - Она не десерт, который мы можем есть ложкой.

  Я удивился провинциальности любовника моей бывшей жены.

Подавшись вперёд вихрастой головой, Берник какое-то время смотрел исподлобья, затем отвернулся к огню и выдавил:

– Самоистязание это отличный способ оправдывать собственные неудачи,  - Берник ненадолго замолчал, но вскоре умиротворённо произнёс. - Забудь ты её уже.

    Взяв полено из дровницы, Берник засунул его в камин, влага, испаряясь, шипела и всхлипывала недолго, а затем красно-жёлтые языки пламени устремились к дымоходу, осветив усталое лицо.

    Берник ушёл спать. Дымов захмелел, но уходить наверх не спешил. Он достал из ящика пару фотографий, акварели и, не глядя, бросил в огонь, лёг на пол и смотрел, как быстро вспыхнув, бумага превращалась в пепел. Перевернулся на спину. В той его жизни с ней они не часто разжигали старый камин. Однажды, по неопытности, он задымил сырыми дровами весь дом, стены и мебель пропахли так сильно, что им пришлось неделю выветривать едкий запах. Сейчас дрова потрескивали, унося вверх гудящее пламя - ровное, чистое, без копоти.
 

Прыжок.

    Накопившиеся дела никак не заканчивались. Последние апрельские дни выдались солнечными, но необычно холодными. В долине уже давно шумели весенние ручьи - здесь же зима никак не хотела отпускать. К обеду, когда Дымов, стоя у широкого кабинетного окна, сторожил приезд друга, небо заволокло облаками. Вскоре ко входу подъехал сверкающий лимузин, из окна которого торчала рука Берника с бутылкой.

- Гуляй, рванина, от рубля и выше!* – поприветствовал он Дымова, вытирая тыльной стороной ладони губы.

- Привет! Дай секунду вещи возьму, - Дымов улыбнулся - впервые за долгое время.
- И алкоголем, пожалуй, здесь светить не стоит.

- Эт не для тебя, - икнул Берник, послушно пряча бутылку, - Для тех из нас, кто не боится быть счастливым! Вещи, кстати, тебе не понадобятся, - заговорщически улыбнулся он, - пора тебя в свет выводить.  Я забронировал ужин в одном ресторане в Филадельфии, но прежде давай развеемся. Конечно, дыра, куда я тебя сейчас повезу, это не Манхэттен, но, надеюсь, тебе понравится, тем более что мальчик ты у нас уже взрослый.

    Через полчаса лимузин подкатил к небольшому, довольно безликому аэродрому с  самолётом посреди жёлтого от весенних одуванчиков поля.

- Ты куда меня привёз? – спросил у Берника ошарашенный Дымов, только сейчас догадавшийся, что имел в виду его друг под словом развеяться.

- Не ссы, драгун, это обычная дропзона. Я купил для тебя прыжок в тандеме с инструктором, чувака я знаю, злой, но надёжный, как ДТ75**, прыгаю с ним иногда в группе.

- Ты с ума сошёл? Я только что с совещания. - Дымов боялся, но в глубине души давно мечтал совершить нечто такое, на что сам никогда бы не решился.

- Главное, не суетись. Я уже оплатил, деньги здесь не возвращают, а терять их я не умею. Да, кстати, оператор прыгает с вами, фотки пошлём в Комсомолку. Шучу, конечно. Кстати, о комсомолках, тут куча девок, после прыжка, как сменишь памперсы, познакомлю.

    Дымов слушал Берника не понимая сказанного. Он вышел из лимузина, глотнул прохладного воздуха и, сшибая ботинками одуванчики, поплёлся в ангар. В детстве он мечтал стать пилотом, ходил в кружок авиамоделирования, но это было давно. В глубине ангара несколько человек, смеясь и подшучивая друг над другом, складывали парашюты. Завидев Берника в дверном проёме, они поприветствовали его. Тот, обернувшись к Дымову, скомандовал:

- Иди в конторку, сейчас с тобой проведут вводную.

- Что такое вводная?

- Подготовительный инструктаж.

    Дымов не умел прыгать с парашютом и уже было подумывал о том, чтобы сбежать с лётного поля. Вспомнился молодой прикомандированный сержантик со значком «100 прыжков» и тихая зависть к его бесстрашию. Из конторки, покачиваясь на табурете с колёсиками, выкатил белобрысый парень, – Добро пожаловать в клуб лузеров, - поприветствовал он свою жертву. Сильный акцент выдавал в нём иностранца. Ощущение дискомфорта усилилось, когда инструктор встал. Огромный южноафриканец, с которым Дымову предстояло прыгать в тандеме, потыкал пальцем в нехитрую инструкцию, висящую на стене и, бесцеремонно опрокинув Дымова на плоскую тумбу для тренировки новичков, больше похожую на стол патологоанатома, раздвинул руки и поднял голову несчастного так высоко, что, казалось, его шея сейчас надломится.   
 
- Расскажи мне о никчёмной своей жизни, mate***. Впрочем, мне по барабану! По моей команде поднимаем руки и разводим их в стороны, максимально отводим голову и ноги высоко назад, так, чтобы пупок рвался, понятно, mate? Рекомендую снять галстук и очки, в воздухе будет некомфортно, распишись вот тут, – процедил он сквозь зубы.

- Сколько у тебя прыжков? – наивно спросил его Дымов, надевая комбинезон. Предвидя вопрос, который, почти наверняка задают все новички инструкторам, африканец разошёлся в улыбке: - Два, первый соло, и второй сегодня с тобой, mate.

    Небольшой десантный самолёт, который арендовал клуб, засвистел турбинами, около его хвостовой части в клубах керосиновой гари готовилась к очередному прыжку дюжина спортсменов, из которых только Дымов, крепко пристёгнутый к инструктору, прыгал тандемом. Злой блондин подтолкнул его в сторону откинувшегося люка, и они первыми неуклюже вошли в пустой салон, больше напоминавший опустошённый железный автобус без сидений. Следом за ними, помахивая шлемом-камерой, заскочил улыбающийся оператор, а за ним и остальная команда. Инструктор упёрся парашютами о переборку, отделявшую салон от кабины пилота. Дымов разместился в его ногах, кое-как съехав к полу, со страхом и любопытством осмотрелся. За его ухом что-то весело и громко рассказывал фотографу недружелюбный инструктор.

  Самолёт вырулил на взлётную полосу и, подняв облако пыли, с жужжанием начал разгон, лётчик приподнял немного рампу, оставив её почти полностью откинутой, и через оставленный широкий просвет была хорошо видна уходящая полоса земли…

*Фраза из песни Владимира Высоцкого "Штрафные батальоны"
**Гусеничный сельскохозяйственный трактор
***Друг (англ.)



    Страх Дымова перед прыжком заметно нарастал, голос ослаб, тело обмякло. Опытный инструктор с первого взгляда мог определить поведение новичка перед прыжком, и когда оператор начал громко и участливо задавать вопросы Дымову, африканец, положив свою широкую ладонь на его плечо, сжал так сильно, что Дымов невольно съёжился, и, превознемогая страх, открыл рот и промямлил в объектив камеры что-то глупое.

    Парашютисты были опытными прыгунами, ещё на взлётной полосе он разглядывал их яркие причудливые комбинезоны, обшитые окантовочными лентами, с толстыми, похожими на сардельки, захватами вдоль предплечий и колен, с маленькими плоскими ранцами-парашютами за плечами. Выстроившись в ряды, группы отрабатывали общее отделение от рампы, они подходили к нарисованной краской на лётном поле черте и подпрыгивали, добиваясь синхронности. Затем каждый из них ложился на низкую деревянную платформу на колёсиках, и, вслух отсчитывая секунды, смешно вертелись на них, собираясь в довольно внушительную паутину из человеческих тел. Не проходило и двух секунд, как они, отталкивая тележки товарищей, разъезжались в стороны. Дымов смотрел на этих людей с удивлением, искренне не понимая, как можно так хладнокровно вертеться на этих штуковинах, когда его самого пронизывает смертельный страх. «Боже, не мой мир, не мой мир!»
 
    Каждый из них держал в руках шлем со встроенным в него звуковым высотомером в дополнение к основному, с массивным круглым дисплеем на запястье. Опершись ногами об ограничитель рампы, спортсмены спокойно смотрели на быстро удалявшуюся от них полоску земли, молча сверялись с приборами. Удивительным для новичка было то, как люди справлялись с боязнью высоты, раз за разом поднимаясь в небо и выпрыгивая в холодную бездну, получая впрыск адреналина от короткого свободного падения и парашютирования.

    Самолёт поднялся достаточно высоко и уже кружил в зоне выброски.  Над головой Дымова замигала  большая зелёная лампа. Спортсмены начали быстро вставать, разминали ноги, притаптывая, надевали шлемы, затягивали комбинезоны. Инструктор жестом приказал Дымову надеть защитные очки и подняться, затем, шлёпнув ладонью по его кожаному шлему, продублировал: - Встаём! Готов?

    Дымов встал, скорее, его приподнял инструктор, оставив стоять на ватных ногах. Оператор навёл на Дымова камеру, и африканец короткими отработанными движениями руки указывал на карабины и соединения подвесной системы, подтянул ножные ремни, немного освободил грудные, и каждое кольцо, на которое наводил двумя пальцами инструктор, сопровождался коротким подтверждением оператора: «Check!».

   Лампа перестала мигать и теперь горела безостановочно.

- Помни про позу отделения, mate - прокричал в ухо Дымову инструктор. – Сейчас все повыпрыгивают, мы подойдём к рампе. Точка безвозвратного решения, mate! Когда будешь готов, поверни голову вправо, я ударю тебя по плечу, тогда отделимся, мы несколько секунд покувыркаемся, красивое зрелище, mate. Потом я выброшу дрог,  стабилизирую нас с тобой и мы 60 секунд в свободном падении кайфанём. Got it, mate?

    Внутри Дымова всё остановилось, накатила апатия, взгляд ловил лишь светлое пятно рампы. Он вспотел и, набирая в грудь больше воздуха, пытался зацепиться мыслью за что-нибудь успокаивающее, но в шумном самолёте это было невозможно сделать. Понимая, что назад пути нет, Дымов всё же не мог себя заставить сделать шаг. Внезапно раздалась команда: - Go! Go! Go! Go! Головы впереди Дымова зашатались, спортсмены, подбадривая друг друга, скакали к рампе, и не прошло и десяти секунд, как нутро самолёта опустело.

- Go! – подтолкнул африканец  Дымова, тот, едва не опустившись на колени от страха, шагнул к открытой рампе. – Только бы не намочить штаны, - думал Дымов, - Только бы не опозорить себя перед этими незнакомыми мне людьми. Страх парализовал мозг.

    Возможно, Дымов на несколько секунд отключился, потому что следующее, что он увидел, был сумасшедший оператор, стоящий спиной к открытому пространству. – Пошли! – Заорал инструктор в ухо Дымова, как только в проёме рампы исчезла тень  оператора, и, резко толкнув, утащил их обоих в поток воздуха.

    Если бы не этот жёсткий африканец, то отделяющего его от четырёхкилометровой пропасти шага через рампу Дымов никогда не решился бы сделать. Но опытный инструктор, давно изучивший психологию трусоватых клиентов, не оставил и доли секунды на принятие иного решения.

    Дымов падал спиной вниз, прямо над ним в голубую небесную даль беззвучно и очень красиво уплывал самолёт. Его сознание наполнило умиротворение, высота перестала пугать, облака скрывали землю, и ему не хотелось думать, как возникло это чувство спокойствия и радости. - Жив, жив! Господи, как же хорошо! - пульсировала в голове единственная мысль. Падения как такового тело не ощущало, паника, возникшая перед рампой, исчезла. Инструктор изменил положение их тел, теперь они опускались лицом вниз, быстро приближаясь к огромным белым облакам. Отработанным движением африканец вытащил дрог, падение стабилизировалось. Через несколько секунд из тумана возникла фигура оператора и почти моментально показалась земля. Оператор, маневрируя руками, плавно подплыл к тандему и выровнял себя так, что буквально мог коснуться лица Дымова шлемом. Дымов смотрел в камеру и старался улыбаться. По сигналу инструктора он выставил руку и показал кулак с поднятым кверху большим пальцем, мол, у него всё отлично. Оператор улыбался, его лицо было спрятано за широким прозрачным забралом, кожу на лице Дымова расплющило и растащило по скулам так сильно, что собрать мышцы в улыбку не представлялось возможным. Глаза, спрятанные в защитные очки, сильно слезились, и всё же Дымов успевал видеть всё, и оставшиеся над ними облака, и квадраты полей, полоски автострад и дорог, и тёмные островки леса. Оператор посмотрел на высотомер, затем, показав знак ОК, отдалился, и уже вскоре инструктор ударил Дымова по плечу, обозначая, что сейчас он раскроет парашют.

    Мягкий толчок и вот уже ярко зелёный прямоугольник купола красиво раскрылся высоко над его головой. В эту секунду Дымов провалился в серую пелену. Возможно, это было связано с недостатком кислорода, выбросом адреналина или просто потому, что его организм испытал шок свободного падения. Инструктор быстро привёл его в чувство и, подняв руки к стропам, заставил управлять движением парашюта.
- Смотри, какая красота вокруг! - прокричал он в ухо Дымова.   

На лавочке у ангара было тихо, так тихо, что Дымов слышал стрекотание цикад. Самолёт улетел. Конус красно-белого ветроуказателя едва колыхался, Берник что-то оживлённо рассказывал у двери в конторку. Дымов, как в детстве, болтал ногами и смотрел в небо. Впервые за долгое время ему не хотелось никуда бежать.


Филадельфия


- Ну что, драгун, обсох? Поехали!

    Солнце клонилось к закату, в вечерней дымке бледно проступали очертания небоскрёбов. Редкая синева с остатками розовых облаков мелькала, отражаясь, в  витринах, от асфальта исходил запах гудрона, прохожие поднимали головы, улыбаясь, разглядывали прилетевших на лето ласточек.

    Лимузин остановился на парковке, Берник кивком указал Дымову на дверь. Они вышли. - Заведение, которое мы с тобой сегодня посетим, не совсем ресторан, - Съёжившись от порыва ветра, растормошившего кудряшки его шевелюры вокруг обозначившейся плеши, проговорил Берник. - И обычным ночным клубом я бы его не назвал: он подвёл Дымова к багажнику лимузина и попросил шофёра его открыть. В глубине подсвеченной бархатной ниши лежали аккуратно сложенные кофры и коробки, - Сейчас заскочим в отель, приведём себя в порядок, потому что по условиям клуба господа должны быть облачены в смокинги и цилиндры. Да, и строго без женщин.

- Слушай, а может ну его? Твоего сюрприза с прыжком на сегодня мне уже хватило. – Дымов не мог скрыть своё замешательство перед очередной, заведомо авантюрной затеей, но оживший в друге духовой оркестр уже вовлёкся в игру, собирал звучание, расправляя грудь и надувая щёки.

- Расслабься, на вот, лучше, глотни, - Берник протянул Дымову бутылку Макаллана, достал сигарету, закурил. - Крутая тема. Я чего из машины вышел-то, воздух и на дропзоне был свеж. Решил тебя подготовить заранее, чтобы не лохануться. Ты у нас перец столичный, сможешь когда надо натянуть сову на глобус. В прошлый раз я там немного перебрал, саданул джеб-кроссом* в бубен, переполошил джентельменов, некрасиво получилось, даже извиняться пришлось, - ухмыльнулся Берник, - Гонг огромный такой, литой, подвешен к дереву, ну как мимо пройти? В общем, ты держи там рот закрытым, а глаза, наоборот, в оба. – Берника несло, сказывалась который день продолжавшаяся фиеста. Дымов отхлебнул из бутылки: - Давай просто посидим в баре, выпьем?
 
    Дни бесшабашной молодости Дымова остались позади, терялись в памяти, растеклись по московским бульварам. Он давно жил на тихой своей улице у реки, с уютным магазинчиком и китайской забегаловкой на углу, в пустоте холостяцкого дома.

    Холодный ветерок пробежался по придорожным осинкам. Берник положил руку на плечо Дымова: - Не скучно тебе, как заведённому будильнику-то? Так ведь и помереть недолго. Вы в Америке на работе повёрнуты. А как до людей - враз глаза в пол, ни выпить, ни поговорить. Кстати, скажи, девки голые под утро снятся? Вот то-то и оно. Вот почему я устраиваю для тебя сегодняшний вечер -  в старости не будешь жалеть об упущенном, итс май трит тудэй**.

 – Разошёлся ты шедеврально, - Дымов сделал ещё один глоток и закашлялся, скрывая неловкость, которую вызывал разговор. - Найти женщину можно и в Филадельфии. И, кстати, смокинг в Америке называется токсидо, а цилиндр -  топ хэд, так, на всякий пожарный.

- Надеюсь, шнурки, это просто шнурки, а, пожарный? – бросив окурок, Берник растёр его носком ботинка.   

- Шнурки это просто шнурки…

- Знаешь, придёт время, когда у нас изо рта будут вываливаться крошки. Вот мой старик, например, как только он надевает ушанку - рожа, прямо хоть в гроб клади... а я так не хочу, я жить хочу и зажигать... и баб это заводит.

- И кто же их заводит? Деньги им нравятся, а не мохнатые ноги твои...

- Нормальный живой мужик с ху-м и яйцами.

- Эх, Берник, яйца-то могут и придавить. Опомниться не успеешь, как будешь кофе в постель носить, душа ты заблудшая.

- Грех, пока ноги вверх, а опустил, так и бог простил. Вылечу я твою хандру, Дымов, не нравишься ты мне сегодня.

    К ночи город накрыло изморосью. Город "ржавого пояса"*** - Дымов такие не любил. Улицы были скучны и однообразны, центр скорее опасен. У входа в заведение весело топтались трое, два ухоженных в серых фраках, и белозубый негр с серьгой в ухе. Негр сдвинул в сторону красный канат, пропуская Берника и Дымова к проходу, один из ухоженных, выудив приглашение из ладони Берника, сверил его со своим списком, улыбнулся и с лёгким поклоном растворил перед ними тяжёлые французские двери.

    В холле было тепло и неожиданно тихо, звук улицы остался за дверьми, мерцающий малиновый свет создавал атмосферу избранности и спокойствия, где-то внизу играла музыка, по обеим сторонам горели свечи, их блики отражались в развешанных по стенам зеркалах. Неслышно подошёл коридорный с лицом, скрытым под маской. Он жестом предложил снять цилиндры, а взамен выдал узкие шёлковые шарфы чёрного цвета с двумя прорезями посредине в пару смокингам, и так же неслышно исчез.

    Дымов следовал за Берником, подобное начало вечера создавало ощущение тревожного ожидания перед чем-то необычным. Блестящие ботинки были неудобными, и своею жёсткостью больше напоминали парадные в его армейскую бытность, белая манишка неуклюже топорщилась, вылезая из под смокинга. Её накрахмаленный ворот, обтянутый толстой бабочкой, впился в шею и натирал до такой степени, что Дымову хотелось его немедленно сорвать.

    Из темноты выступил коридорный.  Он приоткрыл дверь, скрытую за тёмной портьерой, мягким жестом предложил пройти внутрь.

    В глубине прохода в столбе мягкого света блестел хрусталём ледяной гроб. В его  прозрачной нише на бархатных подушках лежала обнажённая брюнетка, чьи бесстыжие в прищуре глаза отражали падающий свет. Между её полных грудей, во впадине живота, под мрамором её призывно вывернутых округлых бёдер лежали, поблёскивая, комочки чёрной икры. Дымов подошёл ближе. Подтаявший лёд медленно стекал к полу, собираясь в тонкие кривые струйки, чистая кожа призывно белела, кое-где обозначившись гусиными бугорками холода.

- Не о том думаешь, - шепнул Берник. - Холод не возбудит. Есть надо, а не думать. Подобрав с обнажённого тела хрустящее печенье с икрой, он положил его в рот и проглотил не жуя. – А ты проведи языком между створок, коснись запретного... Ммм, во рту тает, иранская. – Он едва слышно причмокнул и взглядом указал Дымову на бёдра, - Это не сыпь какая, не за тем мы здесь, чтобы париться об её эпикризе, каждый зарабатывает как может, и вообще, ты смотри глубже, ешь слаще, при желании облизывай. В Бразилии как-то я спросил у людоеда из племени Вари, какое место у женщины наиболее вкусное, он ответил - предплечье, так что валяй, не теряйся. - Берник улыбнулся и, протянув руку, выудил откуда-то из-под мёрзнущего колена кубик подтаявшего льда, в который был чудесным образом впаян дорогой алкоголь. – Новейшее изобретение человечества, французская водка Грей Гус, ваше здоровье! – отсалютовал Берник.

- Ты, Берник, придаток собственного члена.

- Пей давай!
 
Возникшая фигура коридорного в белых перчатках указала на продолжение вечера.


*комбинация ударов в боксе
**от англ. it’s my treat today, за мой счёт сегодня
***Ржа;вый по;яс (англ. Rust Belt), известный также как Индустриальный или Фабричный пояс, — часть Среднего Запада и восточного побережья США, в которой с начала промышленной революции и до 1970-х годов были сосредоточены сталелитейное производство и другие отрасли американской тяжелой промышленности.



    Дубовый пол комнаты, выполненной в английском стиле, был устлан ковром в виде шахматной доски. На шёлковых черно-белых квадратах был заранее выставлен эндшпиль, среди немногочисленных фигур белая пешка обречённо рвалась в ферзи. У противоположной стороны ковра гостей встречали две грациозные девушки. Из одежды на них были лишь атласные вечерние перчатки. Их прелестные задницы отливали на фоне завитков конных грив, длинные ноги томно покачивались на каблуках, талии опоясывали тонкие ремешки.

    Дымов оставался стоять у входа. Игнорируя дам, он с интересом разглядывал ковёр с шахматной задачкой на нём. Это никак не смутило одну из хозяек, блондинистую колумбийку. Она деловито окинула взглядом Дымова, подошла к нему вплотную. Играя бёдрами, она обвила его шею руками и, продолжая свой плавный танец, медленно указала на чёрные фигуры. Вторая девушка, оказавшаяся прелестной негритянкой, столь же грациозно направилась в сторону Берника.

    Зайдя за спину Дымова, блондинка мягко подтолкнула его к ковру и тихим   голосом спросила: - Дорогой, каким должен быть твой ход? Сильным? Обязательно сильным! – пальцы блондинки, заскользив по смокингу Дымова, расстегнули пуговицу, - Мама строго наказывает за ошибки, - зашептала она ему в ухо. Дымов вздрогнул и назвал ход. Блондинка коснулась губами его затылка, обдав чем-то приторно нежным, - Какой смелый ход! Русский господин знает, что есть правильно, - Обойдя Дымова, она призывно изогнулась и положила свои ладони на холмики ягодиц. Дымов заулыбался с вожделением:

- Как ты догадалась, что мы русские? -  спросил он, глядя ей в глаза.

- Только русские заказывают шахматную комнату, - улыбнулась в ответ блондинка,  выдержав взгляд. Широко расставив ноги, выставляя напоказ своё тело, она спросила: - Уединимся?

- У нас есть время, у нас много времени, первый гонг к ужину ещё не пробил, разве я тебе не нравлюсь? Ну скажи мне что-нибудь приятное, почему вы, русские, вечно так скупы на слова, - шептала она.

- Да, да, - отстранился Дымов, в голове всплыл рассказ Берника о гонге. Отведя руку блондинки от живота, он шагнул на ковёр и переставил фигуру.

- Э, нет, так не пойдёт, - тихо проговорил Берник, - тут мне нужно подумать.

    Он давно и неплохо разбирался в шахматах, и эндшпиль, особенно когда игра не зависела от времени, был его любимой частью. Берник отошёл в глубину комнаты, сел в кресло. Африканка последовала за ним и бесцеремонно устроилась на его коленях.  Прикурив сигарету, она обвила шею Берника руками, губами медленно коснулась  небритой щеки. Вставив сигарету в рот русского, томно проговорила: - Не будем торопиться, милый. - Берник усмехнулся, всё его внимание было приковано к ковру с шахматными фигурами. Негритянка, словно не замечая этого, начала плавно извиваться, вверх вниз заходили её крутые шелковистые бёдра. Едва заметным жестом она подала знак в темноту, и тут же оттуда вышел человек в маске с серебряным подносом, на котором стояли два тамблера** с двойным виски и лёд в хрустальной чаше.

- Возьму-ка я слона.

- Возьми, возьми слона, только оставь ладонь на моём теле, - прошептала она ему на ухо.

    Игра не могла продолжаться долго. После четырёх ходов Дымов признал поражение, которое, благодаря стараниям блондинки, его не слишком расстроило.
 
     Холл был узок и ярко освещён, низкий потолок играл голубыми бликами, Берник озарился улыбкой, - Честное слово, как в океанариум попали. И тут было, чему удивиться. Сквозь стекло отражали синеву наполненные прозрачной водой аквариумы, в центре каждого быстрым брассом плыла обнажённая девушка. Лица девушек были спрятаны под золотистыми масками, прелестные, полные скрытой энергии тела подсвечивались сверху и снизу. Скрытый механизм создавал поток, и девушки плыли против течения вдоль прозрачных стен. Их плечи, спины и крепкие округлые зады сверкали в лучах света, бёдра и икры по-спортивному поджары и фигуристы, быстро сгибаясь и разгибаясь, они толкали тело вперёд, вытягивая в прелестную нить. Близость их тел манила столь сильно, что Дымов чуть было не расшиб костяшки пальцев, ударившись о стекло. – Дать тебе молоток? – съязвил Берник.

   Вычурный ужин едва запомнился Дымову, но сама ночь в клубе его потрясла. Череда масок, помпезных смокингов, холёная вышколенность официантов, блеск серебра, шарканье туфель, томные взгляды и доступность хозяек вечера, лёгкость их платьев, их перешёптывания, их крики и голоса за дверьми кабинетов, волшебство холлов, - проплыло яркой, безудержной каруселью и растворилось в тумане предрассветного города.

   На площади у дороги, там, где у светофора остановился лимузин, стояла худая чёрная женщина. В предрассветной туманной дымке она, протянув руку, просила милостыню. Дымов опустил стекло, дал ей пятидолларовую купюру.

- Зачем? Потягиваясь в мягком сидении, спросил его Берник.

- Что зачем? – удивился вопросу Дымов.

- Зачем ты потакаешь нищим? Ты думаешь, этим ты ей поможешь? Во-первых, твоей мелочи ей даже на дозу не хватит, а во-вторых, не стоит плодить их и размножать. По-моему, нищих, бездомных и наркоманов нужно кастрировать и усыплять, само их существование опасно и заразительно как пример для молодёжи.

- Послушай, как ты можешь так говорить? - хотел возразить Дымов, но, вспомнив отца Берника в ушанке, промолчал.

- Могу, представь себе. Возможно, с твоей точки зрения я произношу страшные вещи, - устало зевнул Берник, закрой окно, холодно.

    Скоростная дорога была хорошо освещена в черте города, но уже вскоре темнота покрыла всё вокруг, оставив людям лишь пространство от света фар и исчезающие под колёсами огоньки разделителей полос. Берник связался с водителем по переговорному устройству: - Куд ю степ он ит?***!  Внезапно их подрезал серый спортивного вида автомобиль. Берник крикнул водителю не отставать от хулигана. Через пару минут погони, когда лимузин опасно сблизился с седаном, тот вдруг остановился, и из него вышли два типа, в руках которых в свете фар блеснули бейсбольные биты.

    Берник открыл дверь лимузина и вышел, держа руку в кармане пальто. Он пошёл навстречу этим двум и Дымов в ужасе подумал, что для Берника это просто ночное приключение, не более того. Здесь, в утренней дымке, посреди чужого шоссе он был самим собой, в своей тарелке. Когда до типов с битами оставалось меньше десяти шагов, Берник вытащил из кармана Рюгер.

– Откуда он взял мой пистолет? – Дымов в недоумении прижался к разделительному стеклу, наблюдая за происходящим.

     Берник вытянул руку и, направив пистолет в сторону тех двоих, расхохотался. – Кам, кам клозер****! – кричал он. Типы попятились назад, и, развернувшись, побежали в сторону своей машины. - Что, шантрапа, с голой пяткой на Чапая? Бл*ди! - орал Берник в утреннюю темноту.

    Когда серый седан, рванув с места, скрылся в темноте дороги, Берник с улыбкой безумца вернулся в салон. – Сорри май мэн ту коз зис проблем*****. – Он сунул сотенную купюру в руку чернокожего водителя.

* широкий приталенный пояс смокинга
** От англ. tumbler, стакан для виски
** От англ. Could you step on it,  Ты мог бы надавить на газ
*** От англ. Come, come closer Подойдите, подойдите поближе
***** От англ. Sorry my man to cause this problem,  Извини, чувак, за созданную проблему

Чайна-таун

    Выходка Берника обескуражила Дымова. Он сидел в темноте лимузина, смотрел на запотевший графин и вдруг провалился в прошлое. Нью-Йорк. Чайна-таун. Обеденный перерыв.

    Бродвей, старейшая улица города. Как и жизнь, с её чередующимися полосами, Бродвей, наподобие хамелеона меняет свою окраску, расплёскивая свет, уходит в забитые мусором, замусоленные тротуары китайских кварталов, поворачивается к тебе совершенно иным, хищным оскалом.

    Он услышал русскую речь, удивился наглости этих здоровых молодых русских, явно нелегалов, разыгрывающих банальные уличные фокусы с тремя стаканами в самом оживлённом месте Чайна-тауна. В шаге от входа в подземку ведущий азартно призывал толпу испытать удачу и умело разводил руки в стороны, пластиковые стаканы метались по картону, яркий поролоновый шарик возникал, дразня сознание наблюдающих, и быстро исчезал. Двое здоровых детин закрывали этот уличный вертеп от ненужных глаз. Двое других постоянно двигались, сливаясь с толпой. Вот они шушукаются с кем-то поодаль, а вот уже крутят шеями, взгромоздясь на лестничные перила, натасканным взглядом выискивают в толпе опасность. Затем они проталкивались к столику, изображая новичков, гримасничали, играли и вновь отходили.

     Дымов подошёл ближе, желая увидеть, как этим мошенникам удаётся так эффектно облапошивать наивных горожан, обирать их карманы без применения насилия. В Москве в восьмидесятые, когда он только вернулся из армии, с ним произошло событие, которое трудно было вычеркнуть из памяти. Тогда он чудом уцелел и теперь с хирургическим холодом смотрел на эту породу. Громко и задорно выстреливал  главный заводила английскую кричалку: - Round it goes. Where it stops, nobody knows*!
- А ведь для такой работы ему больше слов и не требуется. Гениально! Подходи, народ, играй да выигрывай.

    Среди спешащих мимо прохожих Дымов находил усталые лица погружённых в свои мысли горожан. Чайна-таун и ближайшие районы в рабочие часы заполнялись пёстрым цветным людом эмигрантов первой волны: уличными продавцами, торговцами овощами и подделками, мелкими клерками. Их усталые взгляды тянулись к столику, большинство шло мимо, стараясь поскорее пройти к узкой вонючей лестнице с бронзовыми перилами, ведущей в тёмную подземку. Некоторых из них лежащие на столике деньги манили. Они останавливались и заворожённо наблюдали за тем, как такой же прохожий вдруг, повернув голову к столику, любопытствовал с минуту, и, затем в азарте бросив на стол зелёную двадцадку, начинал играть. Этот безумец указывал на правильный стакан, под которым лежал шарик. Ну не везение ли! Случайный бледнолицый прохожий выигрывал на их глазах! О, чудо! Он только что так легко положил в карман двадцать долларов. Вот и второй игрок указал на шарик, и, получив деньги, скрылся в толпе, за ним третий. Околдованный чередой легко выигранных денег, разиня лез в карман за кошельком.

- Смотри внимательно - выиграешь обязательно!

    Шагах в тридцати от русских развернули похожий столик шумные кубинцы. Их заводила, длинный крикливый брюнет с растрёпанными волосами под канотье, с висящим на худой шее фотоаппаратом изображал из себя туриста на случай появления полиции. Он завлекал толпу, изрыгая звонкие испанские междометия.

- Arriba! Arriba! Vamos!** собирал он вокруг себя любопытных мексиканцев, простодушных доминиканцев и хитрых кубинцев. Дымов прождал минут десять, наблюдая за работой напёрсточников. Полицейские машины, проезжавшие мимо, не обращали внимания на столики и толпящихся вокруг них зевак. По тротуару плыл нескончаемый поток, люди выходили из подземки  либо исчезали в её узких проходах, образуя непрекращающееся движение живого организма, и в каждом кармане этого организма лежала заветная двадцатка. Нашедший удачное место заводила весело вскрикивал, шутил, и, как мог, зазывал толпу скорее поучаствовать в представлении.

    Подходившие с подозрительным вниманием рассматривали играющих, толкали  выигрывающих, белых стриженных под полубокс мужчин средних лет. Те же то и дело сгребали со столика мятые купюры, улыбались в толпу, картинно поднимая кулак с зажатым в нём выигрышем, и быстро исчезали, чтобы вернуться к столику через минуту и в который раз положить на дощечку ту же измятую зелёную бумажку.

    Карусель вовлекала новые жертвы, азарт толпы брал своё, и очередной наивный прохожий доставал кошелёк в тщетной надежде немного разбогатеть. Через несколько секунд, лишившись денег, он в немом изумлении смотрел на стакан, на прячущего взгляд ведущего, расширял ноздри и удивлялся очевидному, ведь вот же он, шарик, только что он был внутри выбранного им стакана. Два амбала, подталкивая плечами жертву с обеих сторон, оттесняли от столика, освобождая место следующей жертве для новой игры. Выигравший медленно отступал за спины амбалов, протирал платком вспотевший лоб и начинал жестами увещевать бедолагу, что в следующий раз тот всенепременно укажет на правильный стакан. И всё шло по кругу. Жертву не нужно было тянуть насильно, волна любопытной толпы втягивала её в водоворот сиюминутной слабости и тут же оттесняла плечами двух светлокожих амбалов, как только жертва лишалась своих денег.

    Послышался крик кубинца: Suave***! Импровизированный столик моментально смялся, амбалы растворились, словно их и не было. Дымов увидел, в какую из многочисленных  дверей юркнул ведущий и пошёл за ним. В маленькой, пропахшей порошками и примочками китайской аптеке, среди аккуратно расставленных полок с коробками, банками с женьшенем и прочей китайской медициной, спиной к Дымову стоял низкорослый светлый парень. Он пересчитывал мятые купюры.

- Сколько?- спросил Дымов.

Тот резко развернулся и коротким ударом отправил Дымова в нокдаун. Не ожидавший удара Дымов упал, зацепив локтем полку, с которой посыпались коробки.

- Стой, стой, стой… - словно уговаривая, зашушукал парень. Бросившись к Дымову, он поднял его на ноги, и, удерживая за локоть, принялся показательно аккуратно стряхивать пыль с его костюма.

- Ол гуд****, - кивнул он головой в сторону подбежавшей китаянки, мол, свои, русские, разберёмся, поскользнулся соотечественник, с кем не бывает.

- Чё сколько? Ты, бл*дь, чё, рамсы попутал? – не повышая голоса, он хлопал  Дымова по плечу, цедя сквозь зубы. - Тебе какого х*я надо, ты чё ваще?

Дымов быстро пришёл в себя. В глубине аптеки стояла тишина. Хозяйка, собрав коробки, вернулась за прилавок и уткнулась в газету - на шипящих друг на друга русских, языка которых не понимала, она старалась не смотреть.

- Я журналист, - как можно спокойно соврал Дымов. Челюсть онемела, рот наполнился солоноватой кровью, но пульс выровнялся, вместо страха появилась злость за пропущенный удар, и любопытство, - из Нового Русского Слова*****, хочу написать о русских в Нью Йорке. Мне интересно, как вы выживаете... извините, живёте в чужой стране, в чужом мегаполисе.

- Мега чё?

- Большом городе, - Дымов прикладывал тёплую ладонь к челюсти.

- Выживаем? – убрав руки от Дымова, цедил незнакомец, - Я тебе сейчас покажу, как мы тут выживаем. Эй, Андрюха, подойди сюда.

Позади Дымова возник один из амбалов.

- Сделай мальцу керогаз, и проследи, чтобы свалил отсюда без шума. Амбал взял Дымова за шиворот, направляясь к выходу.

-  Давайте поговорим, - Дымов брыкался, стараясь развернуться лицом к главному, -  Без лишних вопросов, перекусим, я приглашаю.

- Андрюха, - позвал амбала главный. Тот остановился, и, опустив Дымова на пол, задышал ему в затылок.

- Чё ты хочешь?

- Хочу провести с вами какое-то время, пока вы здесь, на Канал-стрит. Если можно, конечно. Мешать не буду, без фотографий.

    Дымов и сам пока не понимал, зачем ему это было нужно. Ему было интересно узнать этих людей, приехавших в чужую страну, не имевших образования, плохо говоривших на языке, зарабатывавших деньги таким бесшабашным и опасным способом.
 
- Чем занимаемся, говоришь? Хорошо, - вдруг согласился главный, - с тебя сотка гринами. И жратва сегодня, на пятерых в Макдональдсе.

    В оговорённое время Дымов встретился с ними там же, на Канал-стрит в Чайна-тауне.

- Покажи корочку, - попросил его главный.

- Я не ношу с собой. Дымов, - представился Дымов, протягивая руку.

- Рома. Там Андрюха, Виталя, Салават и Ирек. Ты, земляк, из каких краёв будешь?

- Я из Москвы.

- А мы Питерские, с Лесгафта, - не моргая, явно придумывал Рома, -  Ты это, за сегодняшнее не серчай, я не нарочно. Не очень я тебя?

- Не очень, - Дымов коснулся припухшей щеки, - Вот сотенная, завтра как договаривались?

- Я таких как ты, в костюмчиках, в Союзе штабелями укладывал, - пряча деньги в кармане рубашки, процедил Рома, - Ты тока смотри, хвоста за собой не приведи, мы народ тёртый, проверим. – Рома говорил быстро, словно выстреливая слова, в его речи слышался татарский акцент. Передние зубы Ромы были покрыты некрасивыми, плохо сделанными коронками, над которыми темнела просевшая десна, и Дымов поймал себя на мысли, что не может отвести взгляд от кривого рта с азиатскими губами.

* на англ. Кручу верчу выиграть хочу!
**на исп. Вперёд! Пойдём!
***на исп. Повежливей
**** с англ. All good Всё хорошо
***** Новое Русское Слово. Главная газета русскоязычных иммигрантов в США


    Улочки Маленькой Италии, или Литтл-Итали, как называют этот район в Нью-Йорке, преобразились. Нет, помпезности здесь не прибавилось, но с годами исчез гвалт уличных развалов, растворились пятна стираного белья, зигзаги пожарных лестниц давно почистили и, выкрасив под цвет стен, стёрли память о бедных итальянских кварталах. За исключением Малберри-стрит, центральной улицы, где по-прежнему зажигали огни итальянские рестораны и сувенирные лавки, где со стен многочисленных кафе смотрели на туристов грустные глаза гангстеров, Маленькая Италия превратилась в скучный район большого старого города. Неутомимые китайцы, отгрызая у неё квартал за кварталом, расширяли владения Чайна-тауна.

    Ранняя осень, любимая пора города, ещё никогда не была столь  долгожданна, темнеющая листва пока не начала шуршать под ногами, а лёгкий бриз уже доносил с Атлантики приятную прохладу.

    В продуктовой лавке Дымов разговорился с владельцем.

- Трудно поверить, но когда-то здесь и впрямь росли тутовые деревья, Малберри-стрит и есть тутовая улица, Via del Gelso*, - седой итальянец в затёртом фартуке давно хотел выговориться и, разливая по бокалам душистый кьянти, изливал душу незнакомцу. - Для Санджовезе** прохлада - главное. Холод смягчает кислотность, а у меня, знаете ли, изжога, но вот, никак не могу отказать себе в привычке.
 
    Родом с Капри, он старел здесь в одиночестве, скучал по тёплому синему морю, скалистым берегам и по общению, более всего старик скучал по общению. Дети его американизировались и давно жили отдельно, жена, уехав однажды повидаться с сёстрами в Италию, обратно уже не вернулась.

- Знаете, а ведь ваш писатель Горький жил у нас целых семь лет, его дом до сих пор белеет над Садами Августа, - не забыл упомянуть старик.
   
- Подлецы — самые строгие судьи, - это сказал ваш Горький. Ваших рук дело - Ленин, Троцкий, Сталин… Зла вы породили, не счесть. Но ведь вы же и освободили Европу от Гитлера, а тот был настоящим Люцифером.

    Лавочник медленно пьянел, в его глазах угасала мысль. Дымов, отставив в сторону свой бокал, слушал. Старик сетовал, что перестал ходить в церковь, потому что поссорился с пресвитером. Он ругал несносных неаполитанцев, чей магазинчик соседствовал с его лавкой. Он называл их грязными греками, винил в склонности к воровству и коррупции. Когда Дымов спросил его о наседающих с юга китайцах, старик молча перекрестился, поцеловал ноготь большого пальца и, взявшись за веник, принялся подметать и без того чистый пол магазина.

    Выйдя из лавки, Дымов неторопливо зашагал в сторону Сохо, туда, где город вновь оживал, обретал ритм. Неожиданно Дымова толкнули в спину, рванули за ворот, - и прежде чем он успел сообразить, он уже сидел на заднем сиденье старого «Бьюика», крепко зажатый бритоголовыми Андрюхой и Виталиком.

- Очканул? – ухмылялась в зеркало заднего вида чернявая рожа в косухе. Патологией прикуса Рома напоминал Фредди Меркьюри.

- Разговор есть. Помочь надо одному хорошему человеку.

- А без таких вот похищений нельзя было обойтись?

- Да ладно, не парься, шутканули чутка. Район-то макаронников. Вот мы тебя и хотели как мафиози свинтить. Прям кино получилось, скажи, Ирек?  - водитель молча кивнул и обернулся, сверкнув взглядом маленьких серых глаз. «Настоящий убийца» мелькнуло в голове Дымова.

- Ты в газетёнку свою объявление тиснуть можешь? Тачку корешу нужно продать, деньги понадобились.

- Я журналист, объявлениями не занимаюсь.

- А ты подумай, зря что-ли мы тебя здесь полчаса ждали, - Андрюха приобнял Дымова за шею, подвесив перед его глазами огромный кулак, на котором с тыльной стороны синел грубо наколотый набор букв ГСВГ ДМБ 86.

- «Салага, когда тебя учили портянки наматывать, я уже парадку к дембелю ушивал», - усмехнулся про себя Дымов.

- Ты чё лыбишься?

- 3-я гвардейская, штаб в Магдебурге, - кивнув на наколку, проговорил амбалу Дымов.

- А я с Франкфурта, - оживился Андрюха, обдавая Дымова перегаром, -  С пересылки  попал в двадцадку, в авторемонтный батальон, комендант, сучара, выстриг полосу на башке…

- Почему вы его сами не опубликуете? - Дымов повернулся к Роме.

- Документы на это корыто палёные, так понятно?

- Руку убери! Чтобы дать объявление, придётся оставить свои координаты, номер телефона, адрес, имя, в конце концов. Всё проверяется.

- Да, бл*дь, было бы легко, мы бы тебя не спрашивали, - терял интерес к разговору Рома. Он отвернулся, посмотрел вслед парочке и вдруг тихо затянул:

Из колымского белого ада
Шли мы в зону в морозном дыму.
Я увидел окурочек с красной помадой
И рванулся из строя к нему…

Ладно, проехали, - немного погодя проговорил он, - Вздрогнешь с нами? - и он вытащил из под колена литровую бутылку водки.

- Нет.

- На нет и суда нет, шуруй пока, завтра погутарим.

    Дверь открылась - Дымова выпустили. Тёмно-бордовый Бьюик заскрипел и тронулся, обдав его гарью.

    На следующее утро Рома встретил Дымова у небольшого магазинчика в глубине китайского квартала. Сидя на корточках у раскрытой двери припаркованной тут же машины, он обеими руками взбалтывал белый пластиковый контейнер.
 
- Люблю воду с сиропом, в детстве с автомата такую пил, - сверкнув коронками, ответил он на кивок Дымова.

    Вскоре подошли остальные. Рома, не вставая, поднял взгляд на Салавата:

-  Достал?   

-  Да хули там доставать, как два пальца, камера-то у них выключена, вот, проверь этикетку, - он вытащил из кармана пачку обезболивающих. Рома разорвал упаковку, высыпал на ладонь таблетки, - По две на брата.

- Зачем вы пьёте лекарство? - Дымов заметил название на упаковке.

- Парацетамол, мощная х*йня, от ломки и если голова у кого с утра хмурая.

Виталик ткнул локтем в Дымова: - Слышь, братан, хули ты пристал с расспросами.

- Ша, - осадил его Рома, - Человек на работе, пусть спрашивает, пока заплочено.

Каждый взял по две таблетки и, забросив в рот, запил подслащённой водой.

- Виталя, хорош зевать, вынь коробки из багажника.

- Ну, Аллага тапшырып****.

- Иншаалла*****.

    Толпа двинула в сторону Канал-стрит.
   
    На вчерашнем месте лежали аккуратно сложенные коробки кубинцев. Увидев подходящих русских, из ближайшей двери выскочил патлатый крикун в канотье и на испанском принялся что-то объяснять Роме.

- Что он говорит, ни х*я не разберу. Ты чё гонишь, Фиделька? – не понимая кубинца, Рома повернулся к Дымову: - Скажи этому клоуну, чтобы коробки свои с нашего места убрал.

    Дымов быстро перевёл на английский. Кубинец пожал плечами и, подобрав коробки, исчез.

- Что-то он про место говорил, и про китайца какого-то, что нужно заплатить. Кубинцы оплатили эту точку.

- Хрена им лысого, точка теперь наша, - процедил Рома.

    Несмотря на накрапывающий дождик, ловля на живца началась с первой же минуты. – Кручу верчу, выиграть хочу! Народ двигался к подземке, интересуясь, подходил ближе, и, как и в предыдущий день, зеваки, открыв рты, обступали столик, шарик умело исчезал из-под стакана, лохи расставались с деньгами. Рома был активен, он раскраснелся, выкрикивал одну и ту же призывную фразу, амбалы всё так же отталкивали проигравших, толпа росла, и к обеду Рома стал чаще отходить в аптеку, чтобы пересчитать заработанные купюры. Кубинцы издали наблюдали за русскими.

    Пучеглазый немолодой китаец остановился неподалёку, перекинулся парой фраз с окружившими столик зеваками, Виталик предусмотрительно отошёл и встал за его спиной. Тот вытащил из кармана сотенную и бросил на столик. Рома удивлённо поднял глаза, увидев китайца, начал быстро просчитывать в уме варианты. Тот усмехнулся и потёр пальцами перед носом Ромы: - Выигрыш на стол! – крикнул он высоким тенорком, смешно коверкая английский.  Рома, обнажив резцы, заулыбался в ответ. Он крутил глазами, пытаясь выхватить взглядом Дымова, понимал, что с китайцем отговорками ужё не обойдётся. Дымов оставался в стороне. И тогда китаец поднял руки, подпрыгнул и с размаху ударил ногой по коробкам. Словно в фильме про монахов из Шаолиня, он приземлился на одну ногу, взмахнул худыми руками и застыл в нелепой позе.

    Ирек, присев в боксёрской стойке, пружинисто вмазал китайцу в правое ухо.
- Да ты ох... Рома не успел договорить, как их окружила толпа низкорослых азиатов. На русских посыпались удары, налетев осиным роем, китайцы с визгом валили их на тротуар и, прижав головы к бетону, били ногами, руками и палками. Амбалы молча укрывали Рому, тот, скрючившись от бьющих его ног, попробовал было отползти к аптеке, но китайцы её предусмотрительно закрыли.

    Через минуту всё было кончено, из кармана Роминой куртки китаец, наклонившись, вытащил мятую пачку денег.

- Добро пожаловать в Чайна-таун, - беззлобным голосом проговорил он.

    Прислонясь к рифлёной стене, пятеро русских сплёвывали на мокрый асфальт кровь, которую дождь тут же смывал на мостовую.

    Дымов подошёл к Роме, достал из кармана платок. Рома поднял глаза. В его взгляде не было злобы, только презрение. "Ну да, ты же не с нами, ты журналист".

- Я запомнил главного, - проговорил Дымов, осознавая как жалко это прозвучало.

- Главного я теперь сам надолго запомню... - Рома раскрыл рот в кровавой усмешке. - Ты это, не пиши про нас, не надо... Жить нам здесь, понимаешь?

Дымов, не отводя взгляда, смотрел Роме в глаза, тот отвернулся и молча сплюнул.

* с итал. Тутовая улица
** Сорт винограда
*** гауптвахта
**** с татар. С богом
***** с араб. Если на то будет воля божья