Так любят друг друга дельфины

Так любят друг друга дельфины
(или то, о чем нельзя говорить)

(Фиолент 2005)

Началось это на несколько дней раньше: 14-го июня в ЦДХ на выставке Лены Марковой, жены о. Алексея, мы встретили Пузана, на днях вернувшегося из Крыма. Он навестил Янку и детей, которые выехали в середине мая. Говорит, что температура воды +20, вкладыш на ребенка не спрашивают, бензин есть (исчез по версии наших СМИ после "реформ" Юлии Тимошенко). С выставки мы поехали в "Б-2" на презентацию альбома Умки "600".
Настя вместо того, чтобы сменить Пуделя, поехала с нами, оставив его сидеть с Крошкой.
– Он задолжал мне кучу отгулов! – оправдывается она.
Уже от метро начались приветствия, в том числе от "героев" мочалкинского фильма. Ее саму мы ждали в кафе внизу, взяв себе пива. С ней как последнее время часто бывает – Купер. Нарисовалась Шапокляк и прочий пипл. Умка сходу вручает нам диск. Я ей – диск с ее фото. Еще раз поговорили о том, как встретимся в Крыму – на днях она едет с Борей в Севастополь – о невозможности не доехать туда:
– Это ведь до некоторой степени уже моя родина, – говорю я ей.
– И моя тоже.
Народу хрен знает сколько. Двое местных молодых людей выставили нас из помещения, якобы за кем-то зарезервированного и абсолютно пустого в этой давке. Умка играет альбом. Она поет, что "из всех нормальных реакций нам остался только смех…" Хорошо бы, коли так. Так было при совке. Теперь у нас даже этого нет. У нас есть просто жизнь, вещь довольно скучная, если не трагичная, и совсем не смешная. Над чем нам смеяться? Над собой?
Поэтому это не точно, как и весь альбом. Он мне не очень нравится, кроме пары вещей. К тому же я очень устал. В последние дни и особенно ночи я, как обычно, делал три проекта: особняк, квартиру и дом Фехнера. Зато Маша, умиравшая от усталости, пляшет как заводная: с Максом Соболевым, Купером – и со мной… Я проснулся лишь на вещи про "летающие тарелки" и "Бим-бом". Волшебная сила искусства – она поднимает мертвых!
Конца концерта мы не дождались – у нас еще много дел. Но дома к нам зашли Маша Львова и Юра: он хочет забрать какие-то вещи, оставшиеся от его проживания. Пили пиво и вино. Маша возмущалась сексистской позицией мужчин, прочитанной между строк.
Фехнер приехал ночью со Славой Длинным и Пузаном – после хорошей пьянки. За довольно ерундовую, правда, срочную работу, он неожиданно отвалил мне пятьсот долларов. Это кстати, потому что за особняк я ничего не получил, хоть печатал его всю предыдущую ночь и ездил днем – получать копию лицензии от своей знакомой.
Смешно – Фехнер позвонил через час, в четыре ночи, и сообщил, что забыл проект в такси. Поэтому я на ходу повторил его, собирая вещи.
Мы выехали в 9 часов 15 июня. Началось путешествие до путешествия: со слез и ссоры из-за того, что я отказался брать в Крым стеклянные чашки. В забитой машине мне они показались совершенно некстати.
Она вообще не хотела ехать. Целый год. Из-за того, что было тем летом, из-за того, что врачи не советуют ездить на юг… И вдруг Данила говорит, что Крым – это наша Калифорния, куда уезжали больные раком американцы.
– Ты советуешь мне ехать? – спросила она его.
Впрочем, ехать (куда-нибудь) – она хотела.
При скорости 120 стало так бить в руль, что невозможно ехать. Машину надо готовить заранее, я знал это – но руки так и не дошли. Шиномонтажи, естественно, пропали. В первом шиномонтаже на Киевской трассе в километрах 50 от Москвы мне за 150 рублей сделали балансировку передних колес, что отняло у нас почти сорок минут – и никакой разницы. Через двадцать километров я подъехал к другому, уже совершенно деревенскому сараю. Вокруг поля, лес, какая-то стройка. Я попросил неторопливого провинциального мужика поменять мне передние колеса на задние, помня свой опыт поездки на "москвиче" из Феодосии три года назад, когда именно перемена колес решила проблемы. Мужик предложил, чтобы я сделал это сам. Видимо, тут было принято облегчать мастерам работу. Но я отказался. Более того, эти задние колеса я тоже попросил отбалансировать. Пусть он думает, что я такой барин из Москвы. По ходу дела подъехал его приятель на "волге", и они долго беседовали. Кот ел чипсы и пил. Было довольно тепло, хоть настоящей жары не было. Солнце сквозь ветер. Мужик взял с меня еще 220 рублей. Так мы начали путешествие.
Но ехать стало чуть-чуть легче. Долгая заправка на маленькой бензоколонке. Меня все раздражает. К 12 дня мы проехали меньше 200 километров. А впереди до Киева не то 650 по стопнику, не то 750 по указателям.
Я все ждал, когда же начнется "нормальная" дорога, аж беспокоиться начал, там, где 120 мне не выжать ни при каком старании, так что и париться о колесах будет ни к чему. И под Калугой многорядная дорога, наконец, кончилась. Кончилась внезапно, резко перейдя в обычную, по ряду в каждую сторону, к тому же всю в ремонте. Зато довольно пустую. По ней я тоже иду по возможности 120, не щадя своего жестяного друга. И чего я горячился из-за балансировки?!
Справа от нас диковинный отель "Калинов куст ", который я прочел как "мост", переправа в царство мертвых, как известно. Довольно понтового новорусского вида. И сразу за ним – пост со змиями-ментами. Впрочем, нас они не остановили.
Природа изменилась уже километров через 200 от Москвы. Теперь это лесостепь, все более переходящая в степь. На смену елкам пришли широколиственные леса с добавлением сосны.
Маша успокоилась от ссоры, чувствует себя неплохо и ведет себя нормально. Это вызывало мои наибольшие опасения. Она лишь то снимает, то опять натягивает свитерок. Слушаем "Пепл" по MP3 и, когда он кончается, – Джанис.
В два мы тормознулись на развилке на Брянск у "кафе улучшенного обслуживания". Я успел заправиться, а они принесли Маше и Коту лишь один пирожок. Людей 2,5 человека, но свой заказ мы ждали час, и каждое блюдо, включая простой сок, нам приходилось добиваться у них с руганью. Молодая барышня бессмысленно ходила туда-сюда, ничего не несла, все заказы забывала, невозмутимо оправдываясь занятостью. Я так и не понял, какой?
– Конечно "Макдональдс" завоевал весь мир! – злится Маша. – Здесь же даже не понимают, что в современном мире нельзя работать в таком темпе!
В этот момент Алиса присылает эсемеску, что они уже в Тихой бухте. Я сообщил наше местоположение. Зря я не спросил про границу.
За 10 километров от украинской границы у бывшего гаишного поста нас остановил человек в неопределенной военной форме, но с жезлом – и предложил получить украинскую страховку. Я принял его за официальное лицо. Но выдача этой страховки проходила как-то несолидно. Ее насчитывала девушка в комнатке на этом самом посту. Насчитала мне за две недели объявленного мной предполагаемого пребывания на Украине 750 рублей. На мой вопрос, как возникает такая сумма, барышня говорила много и непонятно. Главное, чтобы это не была липа, решил я.
А тут еще человек, который нас остановил, стал торговать нам наклейку "RUS" на машину, без которой якобы нельзя пересечь границу. Я его послал, но, когда он сбавил со 150 рублей, до 50, Маша сама сунула ему деньги. Еще он уверил меня, что на главном пропускном пункте на границе очередь на три-четыре часа, зато всего за двести рублей его приятель может указать мне дорогу к пропускному пункту на соседний, не главной трассе, где мы проедем с ветерком. Я было поддался, но не проехав и километра за белым "жигуленком", меня разобрало сомнение. Я посигналил ему фарами. Он остановился. Я извинился и отказался от его услуг.
И правильно: на украинской границе передо мной было две машины! Здесь все делалось очень быстро. Страховка действительно нужна, но она стоит на 300 рублей меньше. Женщина, выписывавшая страховки, знала про этих "страховщиков" на дороге.
– Почему же вы их не прогоните?! – возмутился я.
– Вы же добровольно пользуетесь их услугами, – возразила она.
– Ничего себе добровольно! Я думал, это официальная организация!
Они ведь и правда останавливали машины с понтом, будто у них есть право. Если б одна страховка – они же разводили на все на свете!
Нейтральная полоса напоминала сталкеровскую зону. Дорога была в артиллеристских ухабах, вокруг разрушенные или недостроенные здания. Под одним из них разменял рубли на гривны у попавшейся армянской женщины. На столбе с украинской символикой перед самой украинской границей я увидел огромное гнездо аиста. Я даже пропустил очередь, чтобы пофотографировать его. Аисты такие неподвижные, что можно принять за муляжи. В гнезде уже довольно большие птенцы.
С украинской стороны убраны все пункты сбора мзды. Все заменила страховка. Украинский мент на границе заметил Маше, что у нее недействительный паспорт! Это ее очень разозлило: она получила его всего два года назад при замене советских паспортов. Он сообщил, что мы должны лучше разбираться в собственных законах. Маша уверила, что она разбирается, и лишь потом поняла, что имел в виду мент: в 45 лет ей надлежало сменить паспорт.
С украинской стороны дорога еще более ужасная, чем с российской. Иногда это вообще что-то неописуемое. Но гоню 120, потому что машин практически нет. Бензин стоит около трех гривен, не сильно дороже нашего. Зато исчезли все указатели: не от Москвы же считать километры, как прежде! Иногда попадается странный километраж, не понятно от чего и до чего.
– Может быть, это в гривнах? – предположила Маша. Наша ссора слава Богу растряслась по дороге.
В каждом поселке на столбах по нескольку аистиных гнезд. И в каждом гнезде птенцы. Привлекают ли их люди, или их привлекают столбы? Это так удивительно, что я каждый раз останавливаюсь.
Дорога ужасна, но иногда она проходит через красивые аллеи, похожие на липовые. Сквозь них пробивается вечернее солнце. В его лучах сияют белые церкви.
Меня остановил лишь один мент на выезде из маленького городка – якобы за превышение скорости. Мой антирадар не пикал, и я сразу заявил ему это, сославшись на имеющихся свидетелей. Он не настаивал. По его словам, превышение скорости было очень маленьким, и он пожелал мне счастливого пути.
– Было, но низэнько-низэнько, – усмехнулся я, когда мы отъехали.
– У тебя с ментами ритуальная перебранка, – ответила Маша, используя пропповский термин.
Где-то за сто от Киева мы выскочили на великолепное четырехполосное шоссе, идущее со стороны запада и Польши. Оно явно выражало политические приоритеты. По нему я шел 140, сбавляя только в довольно многочисленных "населенных пунктах". До самого Киева соревновался в скорости с красной иномаркой, в которой, как потом выяснилось, сидели две девушки. Поэтому въехал в Киев полдевятого по Москве. Было еще светло. Нет ничего хуже, чем плутать в темноте по незнакомому городу.
Уехав далеко в сторону центра, я позвонил нашим будущим хозяевам. У таксистов уточнил маршрут. У меня не было нормальной карты города, и это затрудняло дело.
По освещению, рекламе и количеству машин Киев похож на Москву. И еще по модным новостройкам. Не успел доехать – позвонил Лёня. Я пообещал перезвонить через полчаса, когда буду на месте. Действительно, спустя полчаса, купив вина и сока, мы были у Тамары Наумовны и Наташи Акуленко.
Они живут в высоком хрущевско-брежневском доме на Ленинградской площади на левой стороне Днепра. На первом этаже – казино. Въехал во двор, минуя двух охранников или телохранителей, смеривших нас тяжелым взглядом.
С последнего девятого этажа хороший вид на Киев. Раньше, пока не построили башню напротив, было видно соборы Киево-Печерской лавры, говорит Тамара Наумовна. Квартира у них большая, довольно занятной планировки. В комнату Наташи можно входить аж из двух мест. В доме три кота и собака самой дворняжной марки. Это священные животные, толстые и закормленные.
Когда-то их здесь, не животных, а людей, было много: жила мама Тамары Наумовны и муж Тамары Наумовны "Миша", инженер по специальности, который тут все ремонтировал и устраивал. На бедный совковый лад, разумеется, из странных и случайных материалов. Построил и умер. Теперь все медленно разрушается.
Мы беседуем за столом. Ваня как бешенный смотрит видак: у мальчика абстиненция – он целый день не смотрел телевизор!
Мы говорим про жизнь на Украине, Ющенко, "Оранжевую революцию", начавшиеся изменения. Про Майю Михайловну, у которой нашли рак – и она улетела в Америку. И про "Мишу". Про него Тамара Наумовна говорит непрерывно.
Нам отдали бывшую комнату мамы Тамары Наумовны. Для нас здесь нашлась очень высокая полуторная кровать в старом стиле, для Кота – кресло-кровать. Хоть девятый этаж, но ужасная слышимость. Какие-то люди во дворе бьют стекло и гремят бутылками. Орет чья-то машина – и это будит меня. Ужасная усталость и похмелье. Впрочем, это не помешало любви. Маша была страстна, как давно уже не было.

Утром мы едва застали Наташу, убегающую в свой институт. И разговорились с Тамарой Наумовной, которая стала кормить нас завтраком.
Тамара Наумовна такой же филолог, как и Майя Михайловна. И у нее вполне нормальные человеческие реакции. Она радушна, общительна со своими гостями, она готовит, любит дочь, она не делает из работы культа, чудовищного и ко всем бесчеловечного. В том числе к себе.
От Ленинградской площади ехать к Лавре было куда как просто: по проспекту Воссоединения, через мост Патона – и вот она! На высокой горе над Днепром. Вокруг сплошной зеленый берег. На верху горы левее лавры – дикий памятник войне: стальная женщина с поднятыми щитом и мечом. Жара, мы едем по красивой "серпантинной", словно в горах, дороге, улице Январского восстания, мимо роскошных особняков в загородном южном стиле, все выше в гору – и это прямо в центре города! Мимо ресторана "СССР" с плетенным забором и тростниковыми крышами, и со старой "волгой", пробившей этот забор. Он примыкает к ресторану "Царское село", напоминающему огромный каменный побеленный сарай. И вокруг предметы, подходящие  традиционной корчме: бочки, журавль, телега с сеном. Вокруг – холмы, на них плетенные быки и лошади.
Лавра красива и свеже подновлена. Даже восстановили Успенский собор XI века, взорванный немцами.
Что за лажа – наша история! Сперва взрывали большевики, например киевский Михайловский Златоверхий собор, потом уничтожали в войну: дома, собрания картин, рукописей и пр. Можно выстрелить в народ, а можно – в его прошлое. 
Впрочем, Киев кажется более сохранившимся, чем незавоеванная Москва. Я не был здесь двадцать три года, и пока мне все очень нравится. В лавре сильное барочное влияние, но не так, конечно, как на Западной Украине. Теперь мне видно, насколько это ложный и безвкусный стиль. И как он не подходит нашим православным соборам. Огромные камни мостовых, иссеченные полосами от гололеда, огромные аркбутаны древнего здания типографии, старые каштаны, террасы стен и крутые мощенные улочки. Все это прекрасно.
Маша без конца воспитывает Кота, не понимающего, зачем мы здесь ходим, почему не ищем аттракционы, которые в таком большом городе, конечно, должны быть, почему не идем "на море". Он считает, что мы приехали в какую-то разновидность Анапы.
В пещеры, единственное место, интересное Коту, нас повел монах Виталий. Для этого нам пришлось вписаться в группу, так как индивидуальное посещение не предусмотрено. Он же выдал фартуки для женщин в штанах. Какой-то мужик тоже попросил фартук, так как был в шортах, но ему не дали. Для женщин с непокрытой головой полагались и платочки. А еще мы все купили свечи, пока еще не ясно для чего.
 Виталий, субтильный молодой человек в подряснике, с мягкими манерами и хорошей речью, сгрудил нас вокруг себя и обрушил лавину слов об истории монастыря и пещер. Особенно напирал на необъяснимость мощей, мироточивые главы, чудеса и всякие ужасы, которые происходили с советскими археологами, пытавшимися откопать останки Антония Печерского, основателя пещер и монастыря.
Кот ходит рядом с ним и задает вопросы, словно другу. Например, что такое "мощи". Я одергиваю его и советую некоторые вопросы задавать нам.
Сперва нас отвели в верхний храм над Ближними пещерами, безумно золотой и безвкусный – с рядами "преподобных отцов Печерских", прославившимися этот монастырь. Среди "отцов" нашлись совсем дети и даже одна женщина.
Когда спустились в пещеры, стало ясно, зачем нужны свечи. Освещения в пещерах, кроме лампад, нет. Но кроме этого – все не то! Над гробами и нишами – таблички святых, ниши задрапированы тканью. Никаких костниц или черепниц, никаких открытых мощей, как раньше. Мощи тщательно прикрыты, на лицах – плат, "воздУх", лишь торчит кисть со сложенными перстами, скрюченными, высохшими и коричневыми до черноты. Мощи совершенно одинаковы, и нельзя отличить останки Ильи Муромца от любых других (богатырского роста в нем было метр семьдесят!). Закрытые ниши что-то таят и не производят впечатления. Скорее сами белые коридоры, теряющиеся во мраке, кажутся подлинными. Но не страшат – так много в них людей. В общем, нет того эффекта смерти, как в 82 году, когда кости и черепа лежали в кучах – в нишах за стеклом с подсветкой у всех на виду. Смерть была велика. Это было ее торжество, и бессилие человека. От них веяло дикой древностью: ибо сколько должно было пройти веков, чтобы накопилось такое количество черепов! Это не благочестивые сусальные фрески в верхнем храме!
Ходим в большей толпе своих и чужих туристов и паломников. Какой-то старик-паломник своей свечой зажег мне хаер. Коридоры узкие, подземные храмы крохотные, все в них не помещаются. Сто пятьдесят мощей – больше, чем во всем мире! – наивно гордится монах Виталий. Мракобес, но как человек очень симпатичный. Кот его сразу полюбил. Всю дорогу по пещерам он неизменно рядом с Виталием, как ужасно благочестивый мальчик.
Тетка советской наружности бойко переводит слова Виталия на итальянский своим спутницам. В Лавре вообще много туристов, иностранная речь звучит повсюду.
Теперь видно, что Киев – южный город. Березы тут лишь плакучие. Зато растут акации, виноград, огромные каштаны. На клумбах южные цветы, вроде мальв. Тяжелое обжигающее солнце.
Я стараюсь щадить Машу, не тащу ее в музеи и храмы. Я боюсь, что она не выдержит перемещений, к тому же по жаре, вверх и вниз по киевским горкам.
В Лавре я купил новую карту Киева, и теперь мне гораздо легче ориентироваться.
Мы остановились на Михайловской улице у Михайловского Златоверхого собора, тоже восстановленного в последние годы – напротив Святой Софии. Зашли в кафе выпить пива и что-нибудь съесть. Обслуживали долго и за дорого. Бутерброд подали на салфетке. По дороге к Софии зашли на детскую площадку, оформленную головой Горгоны-Медузы. Мысль художника в отношении детей весьма прозрачна.
Водители довольно вежливы, часто уступают дорогу пешеходам на зебре.
На Софийский собор я потратил 50 гривен. Служительницы тщательно отслеживают, чтобы никто не снимал бесплатно. И я заплатил 20 гривен за право снимать – мозаики и фрески XI века. Оранта парит в золотом свете в конхе главной апсиды, будто на нее направлен прожектор. Это настоящая Византия: платок Оранты повторяет платок Богоматери из базилики в Торчелло под Равенной VII века. Те же буквы того же шрифта у головы Богоматери, то же место – конха апсиды. Та же золотая смальта. Одинаковы даже ковер или подставка, на которой стоит Богоматерь. Это достойнейшее сооружение, самое древнее, что сохранилось в русской культуре – как и Лавра изувечена барокко и влиянием католицизма. Вокруг собора очень милый монастырский садик с молодыми деревьями и старыми каштанами. Зеленый Богдан Хмельницкий в турецкой чалме на непропорционально маленькой лошади скачет на краю Софийской площади.
Разобраться в Киеве, как ехать, не так сложно, если знать заранее, какие повороты разрешены. Поэтому в Гидропарк на большом острове на Днепре, где имеются аттракционы, мы попали, сделав кругаля и выехав по Смирнова-Ласточкина на Подол, где на Верхнем валу угодили в пробку. Вторая пробка была на набережной из-за аварии.
Снова увидел, как Киев разнообразен и красив. Зелень, горы, крутые спуски, напоминающие севастопольские. А еще река с песчаным пляжем. Город понравился гораздо больше, чем в 82-ом. Тогда он был серым и совковым, как почти все советские города.
Неожиданно пришло сообщение от Артема – и я позвонил ему в Москву. Он спрашивал на счет Сергея: можно ли передавать ему деньги для Лёни? Он показался ему не очень надежным человеком. Я заверил его, что все в порядке. Человек проверен. Как потом выяснилось – напрасно я так считал.
В Гидропарк мы попали, сделав большой круг, не найдя, естественно, с первого раза нужного поворота. Кот, отманьячив на аттракционах, захотел купаться. Пляж платный, вода свинцово-ржавого цвета, но теплее, чем в Воре, градусов 18. Мимо плывут моторные лодки, невесты в белых платьях-колоколах фотографируются на другой стороне канала, который называется "Венецианским". Парень сигает с высокого моста в воду. Самоубийца! Но никто не волнуется, будто это обычное дело. Широкие песчаные пляжи, заросшие деревьями острова, огромная пойма Днепра. В Москве нет ничего подобного, разве что в Серебряном бору.
– Это Анапа? – спрашивает Кот. – А что это за море?
Так хорошо, что едва не опоздали на встречу с Олегом Кулайчуком. Перед каким-то современным дворцом в самом начале Крещатика мы прошли сквозь строй делегатов Международного экономического форума, из-за которого в Киеве выключили все светофоры и регулируют движение вручную, еще более увеличив пробки. Мужик с мальчиком и целлофановым пакетом держит самодельный плакат: "Евросоюз! Я расскажу тебе, кто стучится в твои двери…" Но его никто не спрашивает. Делегаты спокойно рассаживаются по автобусам.
Кулайчук ждал нас у гостиницы "Днiпро". Мы сразу узнали друг друга – после 23 лет и более чем недолго знакомства. Мы жили у него с Васей и Леной весной 82-го, он был нашим гидом по Киеву. Теперь у него мастерская по адресу Крещатик, дом № 1, куда он и повел нас. Она весьма своеобразна – внутри аж второго двора, под крышей старого сарайного дома, вход по наружной деревянной лестнице с отсутствующими ступеньками. В Москве такую найти невозможно. Олег говорит, что и в Киеве эта – последняя.
Мансардная крыша, окно во двор, столы, забитые всякой всячиной, холсты, мусор. Есть вода и телефон, но нет «удобств». Олег заварил чай, нарезал сыр и овощи. Предлагает коньяк, хоть сам не пьет даже пива. Как и многие художники – «он свое уже выпил». Кот возится с его макетом: Олег делает проект ресторана с помощью досочек и фанерок. Он тоже не может позволить себе отказываться от халтур. С Котом он очень либерален. Через месяц станет дедушкой – удивил!
К нам в Москву не хочет даже в гости:
– Там у вас без перерыва взрывают дома, – знает он. – Здесь мне нравится гораздо больше!
К тому же только что случилась такая славная "Оранжевая революция", участником которой он был. Она внушает национальную гордость. По моей просьбе он слегка рассказал про эту "революцию", единственная польза от которой, что выселение его из мастерской (дом купил местный олигарх) приостановилось. Он гордится ей, как мы в 91-ом. Не без иронии. Если в таком-то месте был мозг революции, в таком-то штаб революции, то во дворе его мастерской был сортир революции. Он ходил на Майдан Незалежности и снимал. Особенно страшно было в первый вечер, когда на Майдан вышло всего несколько сотен человек, ночь, холод, мрачные слухи – ничего не стоило их тогда разогнать.
Не то, чтобы я сочувствовал "оранжевой революции". Очевидно, что она во многом срежиссирована, и в ней мало правды и пользы. Но я не думаю, как многие у нас, что все сделали лишь чьи-то деньги и чьи-то удачные PR-ходы. Как убежденный революционер, я считаю, что это естественно – ненавидеть власть, тем более такую, какая была здесь, и я рад за людей, которые вышли на улицу. Во всяком случае, Ющенко и Тимошенко выглядят лучше, чем эта мокрица и жаба Кучма, лживый и темный, мелкий диктатор, бывший директор завода, привыкший орать по матери – и по этой же модели управлявший целой страной. У нас решили,  что приход к власти Ющенко – это поражение России. Но что нас роднит с этим позорищем-Кучмой и его наследниками? То, что они ассоциируют себя с Россией? Они ни с чем себя не ассоциируют, кроме как с личной властью и деньгами. И то, что мы ставим на таких людей – наша беда! Каждая нация должна пережить дни триумфа, потому что не лживые выборы, а именно это, народный бунт – есть волеизъявление и свобода. А пресловутая "польза России" – что это за цаца такая?! И кому известно, что для нее полезно, а что вредно? Какая-такая польза – навязать хохлам марионеточный режим, еще более коррумпированный и бездарный, чем у нас? Поэтому к рассказам Кулайчуку я отношусь с сочувствием.
Он мастер стеба. Неологизм для местных архитектурных объектов: "хмарачесы" – небоскребы. Я помню его смешные рассказы, которые он читал нам с Васей и Леной в 82-ом. Теперь он такой глупостью не занимается. Не без гордости и саморекламы поясняет, как зарабатывает теперь деньги, обслуживая новых бизнесменов, как надоумил жену писать "женский роман" – "все равно ей нечего делать". Роман он собирается опубликовать где-нибудь в Питере. Потом он переведет его на украинский и опубликует тут. Показал портфолио со своими картинками. Его стиль – карикатурно-гротескные люди сюрреалистического цвета с ироническими подписями и множеством эротических коннотаций. Подарил рекламный буклет своей выставки двенадцатилетней давности и плакат-афишу с нее же. Еще по одному экземпляру для Пуделя.
С Пуделем он познакомился так: году в 80-ом увидел его фото в альбоме приятеля. Потом поехал в Москву, не имея ни одного знакомого и ни одной вписки. Пошел тусоваться на Лубянку. И первым, кого он встретил, был Пудель.
Кот бросил проект и тусуется во дворе. Захотел какать и сделал это под стеной дома наверху. Загадил штаны, которые я там же отмыл дождевой водой. Он уже исследовал все окрестности, нашел проход к Майдану Незалежности и даже забрался на крышу нового торгового центра прямо перед ним.
Олег повел нас уже в темноте к Майдану – своим путем. Отсюда сверху хорошо видна вся площадь и Крещатик, самая короткая главная улица в мире, как говорит Олег. Огни и толпы людей, как в Москве. Вообще, ночной Киев очень похож на Москву. Да и дневной: та же реклама, только на украинском, та же архитектура, ларьки, магазины, мощеные улицы, декор. У Фонтана Незалежности толпа слушает самодеятельных исполнителей с переходящей электрогитарой. Вначале пел мэн, в основном русские песни, потом симпатичная герла. Кот залез в фонтан и, в конце концов, воспользовавшись моим попустительством, почти искупался в нем в одежде. Маша устроила истерику на глазах у Олега и изумленных людей: почему он ее не слушает, почему я не запретил ему?! Я успокаиваю: ночь теплая, переоденется в машине, до которой два шага.
Олег проводил нас до машины, брошенной мной в начале Крещатика. Мы долго прощаемся. Он вдруг потерял свою покровительственную иронию над москалями и выглядит чуть-чуть потерянным. Мы пообещали, что, если случится оказия, навестим его завтра после семи.
Домой мы попали аж в одиннадцать, вызвав нарекание у хозяев: они уже стали волноваться. Почему мы хотя бы не позвонили? Я в знак извинения поставил на стол бутылку вина, водки и сока.

Утро чуть-чуть более прохладное и ветреное, чем вчера. Но в городе опять жара. Не без плутаний доехал до Владимирского собора. Все-таки Киев очень маленький город, я довольно сносно разобрался в нем за один день. Сбивает, что расстояния такие маленькие. По привычке к московскому масштабу карты ждешь, что ехать и ехать. А поворот – вот уже!
Маша шла во Владимирский собор неохотно, настаивая, что Коту надо купить мороженное, что необязательно ему идти туда. Но переменила свое мнение, лишь вошла. Это музей современного искусства, а не собор. Вроде святой Канделярии на Канарах, но в другом стиле. Росписи Васнецова, Врубеля, орнаменты в стиле Билибина.
– Заметил, у всех святых и херувимов – мертвые глаза? – спросила Маша. – Это, наверное, правильно.
Живопись здесь вообще была "правильная" – не слюнявая католическая, не авангард, не барокко, не надоевший православный стандарт. Религиозно одухотворенный модерн, экспрессивный реализм. Перед алтарем – березки: скоро Троица. За десять гривен я вновь приобретаю право снимать.
Занимательный вариант Богоматери в конхе храма – явное подражание знаменитой Софии, но на этот раз не весьма специфическая Оранта, а более традиционная Одигитрия – на золотом фоне, с золотым свечением вокруг головы. Качество живописи просто запредельное. Можно было б сделать художественный альбом, если он еще не сделан.
В соборе, ясно, полно людей. Он всегда был действующий. В свое первое "хипповое" путешествие в 82-ом я купил в нем свой первый крест.
"Золотые ворота", к которым мы поехали после, – имитация исторического памятника, новодел. Жара, Маша даже близко не подходит к солнцу. В почете мороженное. Красивые букеты цветов у метро.
У бело-голубого Андреевского собора Растрелли парковаться можно только за деньги. Это важная туристическая точка. Вдоль спуска – художественный рынок, вроде Арбата, на котором во время оно торговал и Кулайчук. Невесты в белом фотографируются на ступенях собора, сменяя друг друга. С паперти собора уже не видно Андреевского спуска, так разрослись деревья. К тому же тогда был март.
Церковь внутри какая-то православно-барочная, униатская, служба на украинском. Снимать опять только за деньги. За этим в Киеве очень следят. Дикий ярко-красный барочный иконостас. Такая же барочная живопись вместо икон. Еще и препаршивая.
Художники на спуске не талантливы, но изобретательны: Кен и Барьби в украинских костюмах, икра, яичница, галушки, все из пластика, очень натуральные. Маша купила напульсник с коноплей. Десяток открыток с той же темой, уже запрещенной в Москве. Коту – удивительный набор для рисования окружностей разных цветов и конфигураций. В дом Булгакова, Андреевский спуск, 13, не заходили. Там музей, Тамара Наумовна говорила – неинтересный. Зато интересен задний двор. Из-за перепада рельефа первый этаж оказывается в глубокой яме, откуда ко второму поднимаются плети винограда. Двор здесь уже на уровне второго этажа, на него выходит застекленная веранда. Жить можно.
В небе сгущаются тучи, иногда начинается несильный дождь, но стоит ждать худшего – такой угрожающий фиолетовый цвет у неба.
По настоянию Кота опять поехали в Гидропарк купаться. "На море, – говорит он, – где мы были вчера". И снова попали в пробку. Опять из-за аварии – киевские водители очень плохи. В Москве их бы всех перебили за час.
Едва въехали в Гидропарк, удачнее, чем вчера – хлынул ливень, да такой, какого я давно не видел! Он хлестал с тропической силой, загнав нас под крышу кафе. Впрочем, в первом, восточном, для меня ничего не было. Под сплошной стеной дождя перебежками попали в другое. Из него в следующее. Обслуживали очень долго, но спешить совершенно некуда. Молодые люди шли под ливнем, многие раздевшись до купальников. Попалось и несколько молодых волосатых.
Едва кончился дождь, мы устремились к пляжу. Избрали на это раз "Пляж для инвалидов", с намеком на Умку. Песок мокрый и в дырочках, но вода не похолодала. Теперь купалась и Маша. И едва мы искупались – начался новый дождь.
Под ним мы поехали смотреть дом Городецкого, знаменитый "Дом с химерами". Подойти к нему теперь можно лишь с заднего фасада, потому что передний фасад выходит на улицу, где стоит их Дом Правительства, и вход на нее новая власть перекрыла.
Дождь как раз кончился, но воздух был наполнен влагой, и в атмосфере ощущение вечера. Люди в фуражках предупредили мою идею рвануть через запретные заборчики. Но дом и отсюда хорош и удивителен. Слоны и носороги как части архитектурного декора. А еще огромные лягушки и кто-то с хвостами и огромными усами. У них на спинах – девушки-наездницы. И очень милый ухоженный садик на крутом склоне, даже с маленьким водопадом. Сейчас дом занял Ющенко. Старые помещения правительства, боится он, не поддадутся освящению. Хороший довод.
Пока мы ходили, Кот катался на карусели на ближайшей детской площадке. Вокруг нее – старые дореволюционные дома, на окнах кадки с цветущими розами.
Едва дошли до машины – начался новый дождь. Под ним попилили в Выдубецкий монастырь, рекламированный Тамарой Наумовной. Я уже очень сносно ориентируюсь в этом маленьком городе с помощью карты. Под зонтом гуляли вдвоем с Машей по монастырю. Он небольшой, людей, естественно, нет. Открыт храм XI века. Это сразу видно по необычно низкому своду, перекрывающему вход в центральную часть. Кустики самшита вдоль дорожек, деревянный колодец в форме беседки в закарпатском стиле из старого черного дерева. Красивая ограда из дикого камня. И удивительно свежий воздух, словно ты загородом. А мы практически в центре. Я просто влюбился в этот город!
К Кулайчуку не поехали: надо пообщаться с хозяевами. На Ленинградской площади опять купили вина. Дождь, наконец, кончился.
Мы жарко похвалили Киев. Заговорили о новой власти. В этом доме ее не любят: Ющенко – блаженный, ничего не понимает, не выучил даже английского при американке-жене.
Тимошенко и прочая команда – бывшие комсомольцы. Тамара Наумовна уверяет, что по-украински Ющенко говорит неправильно, как и большинство тех, кто говорит на нем по приказу. И вдруг заговорила по-украински, бегло и совершенно непонятно.
Она хорошо знает Киев и назвала нам кучу мест, куда мы не попали. Это останется на будущее. Я доволен Киевом. Он гораздо цельнее Москвы, красивее и теперь по-капиталистически ухожен. Здесь гораздо лучше воздух.
Тамара Наумовна рассказала историю своей семьи, еврея-отца, семью мужа, их знакомых, старый Киева с его опасными районами. Принесла мне архитектурные альбомы мужа. В конце жизни он стал архитектором, проектировал бензоколонки, магазины, торговые центры. В последние годы он получал много заказов. Если бы не умер – они жили бы очень хорошо.
С Акуленко говорили о судьбе. Что было бы, если бы она пошла не на биофак, а на филологический, как хотела – от чего ее отговорили Тамара Наумовна: мол, она пишет с ошибками. Наташа показала огромный том, выпущенный Димой Кузьминым на спонсорские деньги: "Современная русская поэзия за рубежом". Есть там и Акуленко. Еще несколько местных и американских малотиражных журналов с ее рассказами.

Мы не старались встать рано. Во-первых устали, во-вторых до Одессы не очень далеко – 480 километров. Как они тут хорошо устроились: несколько часов езды – и ты на море! В прошлом году на этой трассе разбился насмерть вместе с женой Гарик, близкий друг Олега Павлова.
Мы выехали около десяти. Погода вначале солнечная – сменилась на облачную. С полпути начался дождь. Впрочем, шел недолго. Шоссе отличное, хотя кое-где из-за ремонтов нас сдвигали на встречку или вообще на старое шоссе. Вдоль всей дороги поля красных маков. По болоту около заправки ходят аисты.
Гнал все время 130, обходя иномарки с номерами Евросоюза, всяких прибалтов, вообразивших себя иностранцами. Одна их компания затеяла со мной состязание, и я их сделал, доказав национальное превосходство на своей отечественной "четверке".
Поэтому уже в три часа мы били в Одессе. Исполнилось мое старое желание.
Это регулярный город с брусчаткой на главных улицах. Он очень подлинный, в два-три этажа, стиль: конца XIX – начала XX века. У нас нет тут жилья, но сперва я купил карту, и мы поехали на пляж "Вилла Отрада" рядом с "Ланжероном".
Я опять увидел море, самое замечательное из всех морей, как считал Геродот. Спуск – миниатюра крымского. Песочный пляж "Аврора" с пластиковыми лежаками. За одно место берут 10 гривен. Мы за столько же заняли два. Вода теплее днепровской, около 20. Тростниковые навесы вдоль подпорной стены набережной. Пиво из ближайшего кафе могут принести прямо на берег.
Взяли пиво и пепси, искупались. Упали в тени под тростниковым навесом с "индейскими" рисунками и орнаментом на стене. Красивые девушки, одна топлес. Солнце между тем скрылось в быстро прибывавших облаках. У нас еще никакого ночлега.
Поели в пиццерии на углу Екатерининской и Еврейской (!). Указатели на столбах – черные металлические стрелы во все четыре стороны. Пока ели – я старался дозвониться по телефонам "дешевых" отелей или баз отдыха, найденных Кравченко и Машей Галиной в интернете. Никуда не дозвонился.
Поехали вниз по карте на юг по прямой и длинной Канатной, перешедшей в Фонтанную дорогу. Там по списку наибольшее скопление "дешевых" гостиниц. Остановился у гостиницы, кажется "Мирной". Там были самые дешевые номера за 200 гривен на ночь (почти 1200 рублей).
На повороте на углу улицы Красных зорь Маша разглядела объявление о сдаче жилья. Длинная разбитая улица с роскошными особняками с обеих сторон. Обрывается шлагбаумом. Дальше стена и новые особняки до самого моря. Я вышел из машины и у случайных таджиков-строителей спросил про жилье. Они указали на охрану у ворот. Те кому-то позвонили. На мопеде прикатил мускулистый парень по имени Андрей, в майке и шортах. Он предложил номер в близлежащем пансионате "Красные зори", видимо, давшем имя улице. За сто гривен без оформления. С холодной водой и удобствами. Стоянка на отдаленном охраняемом месте за дополнительную плату в виде пяти гривен – иначе, если я оставлю машину на улице – Андрей «не ручается за ее безопасность в городе Одесса».
Территория запущена, зато на ней стоит новая красная церковь. Вдоль фасада здания сплошные лоджии. Нам дали номер на первом этаже. Стена номера – одно окно и выход на лоджию. Кроме нас здесь больше никого нет. Очень странно. Кот сразу упилил с балкона в сад под начинающийся дождь. Служительница, единственный здесь живой человек, очень вежливая, предложила обращаться к ней по всем вопросам, и выдала белье и чашки.
Все очень убого, не ремонтировалось сто лет. Три древние продавленные кровати, один работающий светильник, доисторический дабл даже без ванны, рассохшаяся рама балконной двери. За окном разросшиеся сливовые деревья. Хорошо сидеть здесь на балконе, дышать, говорить и пить вино.
Тучи, которые сгустились уже на пляже, обернулись дождем. Мы опрометью сели в подогнанную мной машину и, едва выехали в город – угодили в ливень, копию киевского. Я еще успел выскочить сфотографировать затянутые диким виноградом одесские столбы. Они напоминали великанов с протянутыми руками. Потом об этом страшно было подумать.
Под этим ливнем поехали в центр незнакомого города. А там все улицы сделаны односторонними, что не указывается на карте, которую я купил. И все же как-то мы выехали к Дюку, Потемкинской лестнице и Приморскому бульвару. На углу у казино огромный белый "Кадиллак" и пара дорогих старинных машин. Невесты под дождем. Вылезли у Дюка и снова в машину. На углу Дерибасовской недалеко от Оперного театра я все же заставил всех выйти и прогуляться. Обе Арнаутские мы к тому времени уже миновали, не выходя из машины.
Дерибасовская вроде Арбата – закрыта для движения. Рестораны, кафе и дорогие магазины. Дизайн лучше московского. Маша сначала была недовольна, замерзла и промокла, но потом ей очень понравилась улица: широкий, словно в Париже, тротуар, аккуратное мощение, газончики, скамейки, большие подстриженные деревья. Здесь Одесса удивительно напоминает не подделку под Европу, а настоящую Европу.
В гастрономе-супермаркете мы купили продукты, сыр, вино, коньяк – и поехали в свой номер отмечать приезд. Возвращаясь со стоянки от машины, услышал цикад. Ночь, мокрая южная улица, теплый морской воздух: все это было почти нереально.
Кот возбужден и долго не засыпает. Дождь все льет. Коньяк, как в таких случаях часто бывает, не действует.
Зато потом – страстная любовная ночь. Это была ее благодарность за путешествие. Иногда на нее находит это неистовое состояние. И на меня тоже. Я делал все и никак не слабел.
– Видишь, как я тебя люблю!.. Что я тебе позволяю!.. – говорит она, комментируя то, что мы делаем.

Утро без дождя, но не очень теплое. Люди по аллее идут в "нашу" церковь. На ограде пансионата стебли тростника вместо березы. Сегодня Троица.
Загружая машину, забыли сумку с вином и недопитым коньяком. Уже как по знакомому городу по засаженной платанами Екатерининской доехал до Дюка.
Ныне Потемкинская лестница упирается в стеклянные фасады "Банка Пiвденний" и "Укрсоцбанка". На них висит реклама: "Страхуем граждан". Я предложил клип с использованием знаменитого фильма, где убегающие толпы спасаются за стенами банка. И заключительная надпись: "Страхуем риски!"
Вид ужасно испорчен – этими банками, новым зданием морского порта, пристанью и огромным отелем "Одесса". Сама лестница в плачевном состоянии. Как и большая часть города, как скоро выяснилось.
Мы прошли по Приморскому бульвару до памятнику Пушкину, обошли знаменитое здание Оперы и пересекли всю центральную часть.
Старые одесские дворики удивительны. В одном сохранились даже дореволюционные водосточные трубы, такие зеленые провинциальные трубы. В другом дворике канализационная труба пробита прямо через арку. В третьем ругаются пьяные и невидимые мужик с бабой. Кот веселится, слушая мат. Какие у них проблемы? – нам же тут все так нравится! Пусть здесь все запущено, облезло. Зато вьется виноград, создавая живые беседки. Маша захотела жить в одном из таких двориков.
Город отреставрирован очень избирательно, во дворах вообще никак. Он мне напомнил Питер – и по цельности архитектурного облика, и по ее, архитектуры, эклектичности. И по этой роскоши напополам с обшарпанностью. Некоторые балконы держатся на честном слове. Эркер в доме, где жил Гоголь, грозит упасть на голову. Ржавая крыша над входом в подъезд ажурна от дыр. Во дворе этого дома мы нашли маленькую плакучую березку, соседствующую с виноградом, словно кто-то посадил из ностальгии.
Но особенно хреново, когда старинное арочное окно закрывают современной прямоугольной роль-ставней. Тем не менее, Одесса – это редкий экспонат, по которому можно судить об истории. Так могли бы выглядеть все наши города, если бы не война да революция.
По пешеходному Тещиному мосту мы прошли над улицами города – выше крыш и труб. Тут наверху стоит красивая колоннада. Видимо, ее поставили когда-то – смотреть на порт. Тогда он, наверное, был красив. Теперь зрелище его удручающе, словно ты смотришь на завод или гигантскую стройку.
Тучи угрожающе концентрируются – и по второй части Приморского бульвара мы возвращаемся к машине, все это время простоявшей у Дюка. Впечатлений нам хватило – мы, наконец, едем в Крым.
Насколько наши города были красивы – даже с этой, часто бесстильной эклектичной архитектурой! Это особенно бросается в глаза, когда мы попали на Николаевскую дорогу. Интернациональный совок "новых" районов, невозможно смотреть! Здесь опять дождь, солнце, самая неопределенная погода.
Провинциальный, деревенский, скучный Николаев – зато с гигантским мостом над лиманом и одним красивым собором.
Дорога обычная, двухрядная, со сносным покрытием. Иду по ней 120. Все время мощный циклон где-то по курсу. Особенно страшен он был при въезде в Крым, в городе Армянск.
Здесь на рынке у автобусной станции мы остановились поесть. Накупили у торговок разной готовой пищи, салаты, компот. Это было дешево и вкусно. А потом ливануло! Маша даже предложила остановиться. Я лишь сбавил до 100 и включил свет. Все путешествие – под знаком воды.
Трасса от Армянска до Симферополя пуста и с очень приличным покрытием. Шел стабильно 120. Теперь слушаем Умку – "Парк Победы" и "600".
Симферополь я миновал без проблем. Показался пустым, может быть, потому, что воскресенье. В Севастополе были около восьми. Очень неплохо, если учесть, что выехали в третьем и ехали по незнакомой трассе, не принадлежащей к главным.
Когда подъезжали к Севастополю, вновь появилось солнце. Всю дорогу веселая – Маша мрачно молчит. Лицо каменное. Она и раньше не любила Крым, но после прошлого лета это –роковое для нее место. Все здесь будет напоминать ей о произошедшем. Так мы начинаем наш крымский сезон.
На Пятом еще застали нескольких торговцев. Купили немного овощей и напитки – взамен утерянных.
До ночи я подключал воду, возился с насосом. Подошла Яна и поинтересовалась, как доехали? Предложила нам свою воду.
Уложили Кота и сели у камина. Я рассказал про любезность Яны. Собирается ли Маша поддерживать какие-нибудь отношения? Она вспомнила про вины людей, которым делала добро. И как теперь болезненно для нее это место. Это видно по ее настроению.
Но ночь была очень дружеская. Диван скрипел со страшной силой. Она просит меня ласкать себя и даже включила свет, чтобы видеть как я "занимаюсь с собой любовью".
– Тебе нравится ласкать себя? – спрашивает она.
– Да.
Потом, уже по моей просьбе, она ласкает себя и доводит до большого возбуждения. А прежде была страшная пуристка.
– А тебе нравится ласкать себя?
– Да, но ты ласкаешь меня лучше.
– А когда меня нет, ты ласкаешь себя?
– Нет, лишь когда ты рядом. Потому что для меня это одно и тоже: наша совместная любовь…

Утро солнечное, но всего +21. В доме все более менее в порядке, даже свет появился на кухне. Зато проминается пол при входе в большую комнату. Я знаю, что это значит.
Идем на море, хотя я обещал не таскать ее туда днем. Просто поприветствовать его. Маша спотыкается и разбивает ногу о прибрежный валун. Мрачно сидит на берегу, укрывшись в тени под скалой, кутаясь от ветра. На солнце ей нельзя. Настроение ее далеко от хорошего.
После бури, что тут была накануне – вода едва не +6. Я бросился туда для понта, подражая местным барышням. Кот с криком убегает от волн: ему сводит ноги.
Заехали на рынок и к Тамаре с Геной. Здесь встретили Олю, недавно вернувшуюся из Греции, где она была у сестры Лены. Рассказывает о путешествии, показывает фото. Это ее первая заграница, и она в восторге от Греции, хотела бы там остаться. А я бы хотел остаться тут. Вот какой у меня дешевый вкус!
Ющенко здесь не любят так же, как и в Киеве (то есть не во всем Киеве, а в доме Тамары Наумовны). Геннадий Григорьевич сообщил, что Ющенко отменил ГАИ, безнадежно коррумпированное и алчное. Единственное положительное решение, обрадовавшее как его сторонников, так и противников.
– Это не мало! – признал я. – У нас бы кто-нибудь ее отменил!
Я начинаю уважать эту власть. Свернуть им все головы: армии, милиции, ГАИ – лишь после этого что-то начнет меняться. Уже все другое, а эти – как непроходящие язвы на теле.
Дома начал чистить бассейн. Весной Гена проложил к баку толстую трубу от общего водопровода, и я хочу попробовать набрать через нее воду в бассейн. Это решило бы большую проблему.
Случайно я столкнулся с водолеем Петей (ответственный за подачу воды в нашем товариществе). Он пообещал, что даст ее завтра или послезавтра ночью, чтобы никто не знал. Про деньги не заговорил ни он, ни я. Мне еще надо разработать систему подачи воды в бак. Поэтому я поехал на Пятый на рынок в неторговый день и изучал ассортимент. В сарае нашелся пожарный рукав, метров на десять: можно попробовать набрать им бассейн.
Потом поехали в Парк Победы на городской пляж. Ветер, но вода удивительно теплая, теплее воздуха. Раздражает ветер и обилие орущих подростков. Несколько раз пришлось вмешаться в базар одной компании и попросить их на счет мата.
Прыгнул с мола в море, поплавал на матраце. Кот не вылезает из воды, бесится в прибое со сверстниками. Даже Маша наконец искупалась. Я купил в прибрежном кафе пива и чебуреков с сыром. Все же очень хорошо!
Пересадил два кипариса из дальнего темного угла прямо перед домом. Обсудил с появившимся Геной варианты подачи воды в бак. Его вариант мне не нравится.
Вечером Маша спустилась со мной на море. Собрала пластиковые бутылки и сожгла их. Стеклянные собрала в пакет. Я дотащил его до помойки наверху. Очень благородно с ее стороны. Но потом всю ночь умирала.
Мы топим камин, пьем вино и молчим. После чистки бассейна я жутко рублюсь. Я боюсь ее настроения и ее ассоциаций. Я готов, что мы в любой момент прервем путешествие и вернемся в Москву. Все зависит от ее состояния. Она слишком долго объясняла мне, что юг ей вреден, а я и не настаивал на обратном. Но у нее было большое желание путешествовать – и вот мы все же заехали в Крым. Как заехали, так и уедем, если надо будет. Я готов к тому, что Крым вообще исчезнет из моей жизни. Потому что теперь Маша никуда не отпустит меня от себя.

В среду довольно тепло. Я кончил чистить бассейн, съездил на рынок и купил пластиковые трубы, крепления, витую гибкую трубу "гофру", еще разных вещей. Но многого не хватает. Например, трубного ключа. Поэтому, используя вентиль как рычаг – сломал ему ручку. Снова съездил на рынок – и собрал систему подачи воды в бак. Подготовил залив бассейна.
Так каждый раз: мой "отдых" здесь, особенно в первые дни, представляет собой беспрерывный труд. Никому нельзя это перепоручить.
Весь день Маша не встает с постели, ей плохо. Все же приготовила обед. Мужества ей не занимать.

В четверг мы жгли сухие стебли роз и прочий хворост, скопившийся на участке. Я перепилил на дрова часть бывшего пола, сваленного у входной двери. Очистили территорию, много лет захламлявшуюся всеми, кто здесь жил. И ждали обещанной Петей воды. Не дождались и поехали на Ревякина, где у нас «биржа» водовозов. Но здесь все уже разъехались.
Поехали на Центральный рынок за продуктами. Тут позвонил Саша Куприн (Купер) и попросился завтра переночевать. Он едет в Крым из Днепропетровска – с сыном.
Днем пришел Гена и сообщил, что Петя сейчас даст мне воду. Он и дал – на три пальца. В бассейн вода текла еле-еле, зато отлично лилась во все баки на улице. На этом и закончилась.
Купаться на этот раз мы поехали в Казачью бухту. Доехали до мыса Херсонес, куда я еще ни разу не добирался. Между маяком и Казачьей – совершенно пустынный плоский берег. Заход в воду очень неудобен – по острым, словно недавно привезенным бульникам вулканического цвета. Уехали отсюда и нашли отдаленный пустой пляжик. Болотистое озерцо, мусор. Но очень холодная вода. Я искупался один раз голяком и больше не хотел. Маша походила голая, но так и не искупалась.

В пятницу был хмурый холодный день, +20. Позвонил на счет воды очередному Мише. Шесть кубов стоит у него 100 гривен. Это слишком! Пользуясь погодой пилил гнилье и подрезал деревья. Они страшно разрослись за последнее время, создали плотную тень в совершенно ненужных местах на нашем крохотном участке. Предупредив янину маму, стал пилить огромные ветви их дерева, вылезшие через забор и затеняющие мои маленькие кипарисы. Получил огромным суком в лоб – дереву не понравилось.
Кот просит сыграть с ним в футбол – и вечером мы втроем идем на местное футбольное поле. По дороге попался водолей Петя на мотоцикле. Он остановился сам – и пообещал дать завтра воду в поливной день, после официального полива. А если не наберется – то и в воскресенье. Для своего напарника он пояснил, что у меня жена после операции, и ей тяжело спускаться к морю. Откуда он знает? Но – очень трогательно.
Маша и Кот играют против меня. Маша полна задора, хоть и лишена физической силы. Я очень старался больше пропустить и меньше забить. И все же победил их 16–11. Кот как всегда ноет от усталости.
Он пошел домой, а мы спустились к морю. Вслед за нами сошла шумная компания средних лет с детьми и водкой. Расположились недалеко от нас и долго кричали и угорали над плоскими шутками.
Я искупался в очень умеренно теплой воде (думаю, градусов 15). Маша очень хорошо поднялась наверх. Весь вечер я боялся, что будет как во вторник, но обошлось.
Ночью неожиданно приехал Куприн с сыном Сашей 13 лет. Коротко стриженный парень в бейсболке и шортах до колена. Вот что получается, когда мы бросаем детей на произвол судьбы!
За чаем Куприн рассказал, что сын завелся от молоденькой хипповки из городка под Днепропетровском, внезапно завалившейся в Москву. Естественно, он подсадил ее на "винт", на котором торчал тогда сам. Зараз заторчавшая и залетевшая хипповка вернулась домой, родила ребенка. Теперь каждый год летом он возит его на море.
Это вечный вопрос: почему неглупые симпатичные московские тусовщики оказываются падки на молоденьких провинциальных клюшек, хотя вокруг полно прекрасных и умных местных?
– Наверное, они умеют смотреть в глаза и потакать вашим комплексам, – предположила Маша.
– Впрочем, от брака с холеными московскими клюшками тоже редко выходит что хорошее, – закончил я.
Жизнь там ужасна, в том украинском городке, рассказывает Купер, зато "винт" качественный:
– Я проверил, каковы местные варщики. Кроме этого – им там (местным) больше нечем заниматься.
Завтра они с сыном едут в Андреевку под Качей, где недавно был оползень, унесший человеческие жизни. Там его друзья решили снять пансионат на довольно большую тусовку, с женами и детьми. Все это разные психологи, художники, танцоры – и для детей и взрослых там предполагается устроить кружки, студии и мастер-классы. Но он до сих пор не знает названия этого пансионата – и не может дозвониться до организатора мероприятия.
Несколько лет назад он снимал в Севастополе фильм про черных археологов. Это было опаснее, чем в Чечне. Там их хорошо охраняли. Сходили с ним в ларек за вином. Он легок и прост. Ночью у камина мы вспоминали прошлое. У него был сквот в Последнем переулке. Он вспоминал эпоху "винта", прежних хипповых приятелей, свои первые фильмы. Поговорили и об их совместном с Мочалкиной проекте ХПТВ – "Хипповое телевидение".
После "винта" он не спал двое суток. Теперь его рубит. Для него это одноразовая забава, воспоминание о прошлом. Он соскочил с "винта" с помощью калипсола (та же история с Андрюшей Поэтом, которого я с калипсолом и познакомил). Разговор об этих вещах у нас получился долгий. У всех есть изрядный опыт.

Утром я встал к подаче воды. Петя включил насос, и вода идет весьма мощно. Мне даже пришлось закрыть вентиль за пять минут до конца "полива". Пока набиралась вода, я рисовал наш дом, в надежде когда-нибудь сделать по этому рисунку настоящую картину на холсте. Получилось на редкость слабо, я сам удивился. Я рисую раз в год, приезжая сюда. Такой вот я художник!
День как на заказ теплый, настоящая южная жара. В десять утра +23. Ни облачка. Вода в бассейне не холодная, и почти сразу мы стали купаться. И продолжили беседы. Куприн рассказал новые истории про свои сюжеты на телевидении, про фильм об Аллилуевой, Сталине, питерском пиротехнике… Его даже снимали в эпизодической роли у Германа в "Хрусталев, машину!". Герман воссоздал не только улицы 30-х, но даже и лица 30-х. Ощущение времени было полным.
Интересна жизнь режиссера.
Он сходил с сыном на море, мы купались голыми в бассейне. Маша сделала занавесы, скрывающие нас от улицы и соседей. Мы даже любили друг друга, свободно и открыто, как герои "Забриски Поинт". Мне нравится делать это в бассейне, когда мы такие легкие и чистые, как рыбы. Она хочет делать это всегда и везде, она больше ничего в жизни не боится, и велит, чтобы я тоже не боялся. Ей лишь не хочется травмировать соседей.
– Хотя в этом нет ничего дурного и стыдного!
С этим здесь мощно. Это единственное, что ей нравится. Хотя сегодня, после бассейна, у нее первый день отличное настроение. Привязали плетеную розу к балкону. Сходили с Купером и Сашей на мыс. Маша сделала венок из местных диких "васильков" и стала еще красивее. Потом гости уехали в свою Андреевку на такси – забыв тетрадку с телефоном и адресами. Еле догнал их у выезда из товарищества.
Маша купалась даже ночью. Ночь теплая, и от бассейна чудесная бодрость. Маша говорит, что не хочет носить трусики – так у нас быстрее будет происходить любовь. Она хочет, чтобы я всегда хотел ее и ласкал при каждой возможности. Она хочет испытать всякую любовь, в самых неожиданных местах, в том числе в машине…
Она спрашивает, что я чувствую, когда я у нее внутри?
– Гармонию. Законченность и покой. Будто достиг прекрасного берега. А ты?
– Наполненность. Без него я кажусь себе пустой, а с ним – полной и нормальной.
От любви я как тряпочка. Без сил и соков. Час у меня длился почти обморок. Маша принесла воды. Внутри ужасная пустота, словно душа надорвалась. С начала путешествия и задолго до него, с наших бесконечных зимних "объяснений", стоит мне перенапрячься – в груди возникает это неприятное чувство, что-то сосет и схватывает. Гадость какая-то!
Для бодрости тоже искупался.

Сегодня в Севастополь должна приехать Умка. Завтра, может быть, Алиса с Володей – не просто в Севастополь, а по хорошо им известному адресу. А мне так хорошо без колхоза. Редкое здесь время.
Не смотрим телевизор, не знаем новостей – и замечательно. Даже читать не всегда есть силы. Засыпаем рано, встаем относительно тоже. Воздух, розы, полоса моря. Чего лучше? А еще вино, беседы, любовь. Даже Маша пришла в себя и не занимает больше позицию тотального отрицания.
Утром мы искупались в бассейне, заехали на рынок и купили кучу продуктов и железок. Доехали до Камышовой и поехали в сторону Казачьей бухты – на доступный пляж под 35-ой батареей. И увидели пару волосатых, бредущих вдоль шоссе. Маша предложила их подвезти.
Они очень обрадовались и сказали, что вечером идут на наш концерт.
– Да нет, вы идите на Умку, а не на нас! – уверила их Маша.
От них мы узнали, что Умка действительно приехала и дает концерт в "Зеленой пирамиде", в кафе рядом с главным входом в Херсонес в шесть часов. Ее приезд для города – самое большой событие – во всяком случае, для определенного рода его жителей.
Они упилили вдоль берега, мы остались на людном, но, как было сказано, "доступном" пляже, где я бродил один в сентябре 99-го, и где купался с Котом в 2000-ом, когда Маша бросила меня и уехала в Москву.
Вода градусов 15, как в Воре. Но солнце южное без дураков. И народу тьма. Мы расположились под небольшой скалой на горячих камнях. Я надул Коту матрац. Маша спряталась в небольшую пещерку от солнца. Пока я купался, покупал пиво и воду в организованном здесь прямо на берегу кафе, ходил снимать – Маша разболталась с двумя рабочими из Донецка, которых с ходу очаровала.
Было время, они работали в Москве, теперь уже полгода они работают здесь, строят особняк. В мае, говорят они, вода была теплее. Им захотелось знать, что у нас за "движение", и Маша стала врубать их в свободу. Были мы здесь недолго – не хотелось опоздать на Умку.
В раскалившейся машине Маша совсем стала умирать, но, выпив валокордина и искупавшись в бассейне – пришла в себя и даже сделала обед в сжатые сроки.
Я позвонил Умке на ее городской телефон – и она подтвердила место и время концерта.
"Зеленая пирамида" – новое, видимо, этого года кафе прямо на площади у главного входа в Херсонес. К нему примыкает музей, в котором проходит выставка керамики "Херсонесская улитка – non stop – 5". Атриумный дворик с колоннами. Столики и песочница посередине.
Умка приветствует нас и сразу вручает диск "600".
– Ты нам его уже дарила, еще в Москве, – напоминаю я.
Мы даже слушали его по дороге. Поэтому должны были встретиться.
Людей уже много. Молодые люди, почти все волосатой ориентации. Взял пива и нашел стулья. Умка поет с одним Борей – под навесом галереи, среди колонн. Они подключены к электричеству, но без всяких примочек.
Посреди одной из песен к нам вдруг подошла Брагинская, старая хипповая знакомая, соученица Маши по Универу.
– Гляжу, сидит девушка, удивительно похожая на Машу, но красивее!..
Она приехала в Севастополь по приглашению Умки, с двумя детьми. Вообще у Брагинской четверо детей. То есть уже трое: вторая по старшинству девочка, шестнадцати лет, умерла год назад от астмы. Мы узнали про этот ужас еще до того, как возобновили знакомство в мае, на концерте Умки. А от старшей дочери у нее уже внук и скоро будет второй.
Тут с ней только маленькие дети: Тинатина, семи лет, и Николка – пяти. Тинатина – от уже умершего грузинского мальчика (умер от передоза). Поэтому и такое имя, заимствованное из "Витязя в тигровой шкуре". Она темненькая и красивая. С диким южным темпераментом. Николка – сын последнего ее мужа, Геры, музыканта, который с недавних пор подыгрывает на концертах "Броневичка" на клавишных. Он приезжает завтра. Николка кажется Гаврошем: он ходит босиком, мало слушает взрослых и кажется несколько диким. Мы пригласили их всех к себе в гости.
Дети возятся в песочнице, среди них маленькая девочка с эскимосскими чертами, очень миленькая, стильно одетая. Ее местное прозвище, как пояснила Брагинская, – Бьёрковна. Мама, местная молоденькая хипповка, на нее совсем не похожа. Отец же давно улетел туда, откуда прилетел.
Люди сидят за столиками, на бордюрах, на земле. Симпатичная рыжеволосая герла с вплетенным в хаер пацификом собирает деньги в уплату за аппарат. Другая заплетает всем желающим "растаманские" косички.
Теплый вечер, чистое небо, в котором зажигаются фонари. Настоящий "южный" концерт в южном городе под открытым небом. Мне понравилось больше, чем последний концерт десять дней назад в "Б-2". Слышны почти все слова. Кроме песен с "600" – много старых, вроде "В Питере стремно", "Господа пункера", "Я не Нона Брегвадзе" (специально для Маши, так как там упоминается Мата Хари) – с удивительным драйвом! Маша вытащила меня танцевать – и мы танцевали перед «сценой», задавая тон остальным.
Возник как обычно совсем пьяный Рома Фурман, умкинский художник, тоже житель Севастополя. Как-то пару лет назад в клубе "Дом" он меня, пьяный, чем-то напряг. Но сейчас теплые рукопожатия. Он не один в таком состоянии – стриженный крепкий мен, сменив нас, все плясал дикие танцы перед «сценой» и, в конце концов, сломал трубу дождевого слива.
Они играли до полной темноты. Я предложил отвезти их до дома. Ее с Борей или Брагинскую с детьми, которым Умка нашла жилье поблизости от себя – около Парка Победы. Хозяин ее квартире растит на балконе коноплю. Умка охотно согласилась ехать. Причем решила, что Брагинской с детьми легче доехать до дома, чем ей с Борей и гитарами. И мы долго ждали, пока она наобщается с публикой и продаст все диски, как всегда. Тут выяснилось, что исчез Боря. Пока ждали его, к Умке прикололась молоденькая симферопольская клюшка, удивительно темная (невежественная) и удивительно непосредственная. Она обращалась к Умке, как к старшей подруге, совершенно не понимая, перед кем стоит! И Умка отнюдь не опускала ее, даже когда та задала идиотский вопрос: а почему ты "Умка"?
– Умная очень, значит, – ответила Умка.
– А "Броневичок"  – это Боря?
– Конечно нет! – терпеливо объясняет Умка. – Это не Боря "Броневичок", это группа такая…
– Ну, иногда, наверное, и ему приходится быть броневичком, в семейной жизни, – вставил я (для стеба), рассматривая рисунки пером, развешенные по стене галереи.
Нашелся Боря. Он где-то с кем-то выпивал. Мы кинули гитары в багажник и отвезли их до дома рядом с Парком Победы. Причем клюшка из Симфирополя нагло вписалась ехать с нами, слава Богу, не до самого дома.
Не очень роскошная по виду квартира на первом этаже обычного панельного советского хуаза. Здесь живет мама Бори и он сам, когда приезжает из Москвы. Борина мама, Марина Юрьевна, – мировая женщина: вписывает всех волосатых Севастополя.
У Бори с Аней собственная комната, обшарпанные стены, постель как положено на полу, старинный компьютер, музыкальный центр. Я звоню Пузану, чтобы он попросил Янку сходить в наш дом и сказать Коту, что пора ложиться спать. Боря ставит "Grateful Dead", Умка сворачивает косяк и предлагает прогуляться по парку Победы, их любимому месту.
Боря пьяный и нетвердый, и Умка совершенно помыкает им: заставляет проверить, взял ли он ключи, берет для него жилетку, хоть он не хочет, запрещает курить и отбирает сигарету.
Умка показывает нам парк, словно свою собственность. Они отдыхают здесь, купаются на каких-то диких пляжах. Здесь, по словам Умки, дышится совсем иначе, чем в городе. Здесь кажется, что ты в лесу. Я бывал в этом месте несколько раз, и оно меня не вставляет. И свернутый Умкой косяк курится слишком быстро и как-то криво.
Я похвалил сегодняшний концерт.
– Да, вам повезло, сегодня был удачный концерт. Без надрыва и перенапряжения.
– Кстати, у тебя очень длинные концерты.
– Я же не Калугин, я должна давать то, что от меня ждут. Мне кажется, это правильно. Так и "Гретефулы" делали.
Маша приглашает их к нам в гости на Фиолент. Умка, конечно, была там и даже хотела купить там дом. Но теперь она хочет купить дом в "Голландии".
– В Голландии?! – изумилась Маша.
Умка объяснила, что есть такое место в Севастополе, на Северной стороне. Ей присоветовали его сегодня пара (красивых) волосатых (Юра Голландский и его герла Аня). Там небольшая местная хипповая колония. У нее все быстро. Деньги, три тысячи гринов, ей дает московский "доброжелатель". Своих у нее, конечно, нет.
Она рада, что мы встретились, это для нее неожиданность. Мы договариваемся увидеться через день у нас на Фиоленте, перед ее следующим концертом. Потрепала меня на прощание по голове и этим удивила.
Трава подействовала лишь за рулем, но мягко. Я первый раз курил здесь траву.
Дома все в порядке, Кот уже спит. Мы сели за домом, я открыл вино – и мы схлестнулись на счет "покорности" Бори. Умке повезло, а Маше не повезло…
– Значит, Боря ее больше любит, если подчиняется, – был меморандум Маши.
Но Маша не хочет ссориться – и мы заговорили о странности, что известная в Москве и стране исполнительница пускает шляпу по кругу, словно уличный музыкант, собирая на аппарат. У нас еще не научились делать деньги на неформалах и нонконформистах, типа Умки. И они тоже не научились делать на себе деньги. И это, возможно, самое лучшее, пусть и сильно усложняет жизнь. Но наши еще поют, а успешные и богатые – или сдохли или опопсели!
Маша уверяет, что надела сегодня трусики с пацификом, поэтому все и случилось. Я напомнил, что вчера она обещала вообще не носить трусики, чтобы было легче любить меня.
– Да, если я сказала, я так и буду делать!
– Я сказал просто так, я не вынуждаю тебя на это! – поправился я.
– Пошел в кусты?
После вчерашней ночи я весь день не мог воспринимать женщину в сексуальном плане. Но после вина и травы чуть-чуть полегчало.
Завтра мы ждем в гости Брагинскую.

Утром все затянуто облаками. Когда купались в бассейне, стали приходить эсемесы от Алисы и Володи. Они сейчас в Симеизе и едут к нам. Я попробовал затормозить их, чтобы встретиться в Симеизе и показать его Маше. А они могли бы показать мне места, которые я не знаю. Но они ответили, что Симеиз их разочаровал, они уже едут и не хотят возвращаться.
Этот отказ, после того, как я согласился их принять, меня удивил. Люди очень заботятся о себе. Я ведь тоже могу начать о себе заботиться.
Мы поехали в ЦУМ скидывать на диск фото с моего цифровика. Маша захотела купить бадминтон. Заодно зашли на рынок и купили мне "новые" шорты в палатке-секондхенд.
У нашего дома стоит "Широкий" – джип-Чероки Алисы и Володи. Они приехали двадцать минут назад. Дети уже в бассейне. Мы сделали салат и выпили вина. Они рассказали, как ехали из Москвы, как один раз их оштрафовали за превышение скорости, как жили в Тихой бухте, в Новом Свете и в Лисьей бухте, где теперь большая туса. Ходили в Новом Свете в грот Голицына по новой очень красивой тропе. Море везде холодное, как и у нас.
Дети беспрерывно купаются. Кот нашел себе компанию. В чем-то Ильчик круче его – более агрессивный. У Лёшика замечательный хаер, вьющийся мелкими спиральками, словно завитый. Вспоминаются дети с альбома Zeppelin "Houses of the Holy".
Взяли вина, хлеба и сыра и пошли на это холодное море. Вода чуть теплее, чем вчера. Солнце иногда выходит из-за туч и тогда становится тепло. Я хочу прогуляться по берегу – Маша идет со мной. Я назвал ее Хари (по ассоциации с «Солярисом»).
– Я не Хари, я Мата Хари!
Когда все ушли, я долго ласкал ее на берегу, никого не стесняясь. Это наш наркотик, снимающий стресс. 
Вечером на улице к нам подошла Яна. К ней приходят эсемески от Лены, жены отца Алексея. Та просит найти ей жилье. Для нее и троих детей. Маша щедро предлагает им жить у нас. Яна, кажется, этого и ожидала. Сказала, что одного или двоих детей готова взять к себе.
С новыми жильцами ели и пили во дворе. И снова говорили, в том числе о шекспировской поэзии в оригинале.
А по участку ходит кошка, которая появилась сразу, как мы приехали. Несуразная маленькая черно-белая кошечка, но уже беременная. Она никогда не пропускает наши застолья. Мы кормим ее, но не пускаем в дом: боимся, что она там и родит. И котята получат прописку или гражданство, как иностранцы в Америке. Но кошечка крутится под дверью, прорывается, хочет жить вместе с нами. Она надеется, что мы ее приручим (удочерим). Ну, уж вряд ли!

Утро с облаками и ветряно. Я занялся разными мелкими делами. Маша тоже. Ждем звонка от Умки, которая хотела нас сегодня посетить. Пришлось позвонить самому. Скорее всего, они не приедут: она вся в планах насчет дома в "Голландии". Надо ехать смотреть.
Купались в бассейне, пока Алиса с Володей и детьми были на море. И предавались страстям. Тут все к этому располагает. Андепенсы мы два дня принципиально не носим.
Вечером все вместе собираемся ехать на концерт Умки в той же "Пирамиде".
Обедаем во дворе. Дети опять в бассейне: они могут купаться пять раз в день. Маша хочет расписать машину. Я же чувствую, что теряю время, не делаю ничего "великого". С людьми это невозможно.
На концерт Умки поехали на двух машинах. Кот захотел поехать в "Широком", припаркованном у нашего забора. Наши гости подарили ему бандану с черепами, которой он очень доволен.
Не знаю, как Володю оштрафовали за скорость: он едва шел шестьдесят. Но до концерта еще далеко, хоть мы и опоздали.
На площади у входа в Херсонес, где мы припарковались, столкнулись с Борей. Он жалуется на состояние, которое было у него утром, и пьет коньяк из бутылки. Он не ездил смотреть дом – это идея и заморока Умки. Но Умке дом понравился.
Тут к нам подошла и сама Умка.
– Гляжу, стоят красивые волосатые и не заходят!
С Умкой Алиса давно знакома, особенно близко по Козельску. Умка рассказала, что видела недавно дочь Алисы Настю.
Брагинская с детьми и приехавшим Герой уже тут. Он ходит, опираясь на тросточку, как герой кавказской войны. Лена говорит, что у него проблема с ногой. Здоровье у него после бурной музыкальной молодости не ахти. В общении он не активен и почти не разговаривает. Он кажется молодым стариком. Особенно из-за своей палки. Может быть, у него подорван интерес к жизни: ведь он не пьет уже два года, только курит траву…
Брагинская показала фото, иллюстрирующие музыкальную деятельность Геры. Он играет с Боровом из "Коррозии". Но главное – он участвует в воскрешенном Боровом "НИЛе-62", проекте, придуманном в свое время при активном участии и спонсорской поддержке Лёни.
Брагинская слышала о нем. Знает она и про Поэта. Но не знает, что все участники проекта, кроме Борова, уже мертвы. А Лёня сидит. Сам же Боров уже стольких похоронил, что может писать свою "Книгу мертвых", в два раза толще Лимоновской. А они с ним (Лимоновым) как бы "родственники" – через Медведеву (тоже умершую).
Про нас она говорит, что мы с Машей стали еще более похожи, чем раньше.
– А к моменту смерти будем на одно лицо. И одного пола, – отвечаю я.
Народу сегодня в половину меньше, чем первый раз. И концерт сегодня без того драйва. Может быть, потому, что вещи похуже. Всего четыре повтора, в том числе "600" и еще пара вещей с последнего альбома.
Для нас лично она сыграла "Объедки" и про "Пятерку", с указанием, что здесь есть люди, которые помнят, что это значит. Нам всегда было интересно, как воспринимают старые умкинские песни люди, не знающие контекста? Но ведь как-то воспринимают – и даже любят!
Но мы любим больше всех! Поэтому вышли с Машей танцевать, поддерживая настроение музыкантов. Особенно старается Маша – она танцует с какой-то одержимостью, в короткой юбке, под которой ничего нет, хотя об этом никто, кроме меня не знает, – ничего не видя вокруг. Да и очков на ней нет.
В перерыве Алиса подсела к Умке и долго говорила с ней о Бояринцеве. Он всегда ждет ее на свой день рождения. Умка передала для него диск.
Детей много до предела. Они не давали нам слушать концерт, то и дело едва не переворачивая стол, на котором стоит наше пиво и их вода. Потом, слава Богу, сели играть в песочнице.
Бьёрковна тоже тут – вместе со своей толстой молодой мамой с красными волосами. Брагинская говорит, что они живут у бориной мамы. За несколько дней она изучила весь местный уклад.
Бьёрковна замечательна: очень покладистая, никаких истерик и ссор. Смотрит понимающими глазами, даже когда мальчишки разрушают построенные ею куличи. Просто начинает в другом месте новые.
Маша и Брагинская сошлись на том, как красивы дети волосатых. Буквально все. Нашли им определение: "Внуки цветов".
Эти "Внуки цветов" возились-возились – и построили в конце концов "город для Умки", с надписью, что сложила одна из мелких герлиц из окурков: "Умка". Я заснял его на цифровик, Умке на память.
Она пригласила нас на открытие выставки здесь же в "Пирамиде" 30-го. Выставку организует хозяин всего этого заведения, бизнесмен из России, она обещала на ней играть. Она скрывает это от пипла, чтобы они все не приперлись.
На этот раз мы подвозили лишь инструменты музыкантов, потому что музыканты решили пройтись пешком – вместе со слушателями. А так же борину маму и человека Андрея Лувера, их севастопольского друга. Он предложил показать нам красивую горную реку над Орлиным. Довезли его до Камышовой.
Ночь с вином у камина (не очень тепло, ветер, хотя +21). Маша сделала великолепный холодный борщ с овощами. Позвонила моя мама. В Москве +19 и все время дождь. У нас с погодой тоже не фонтан, но не до такой степени.
Володя уходит спать на крышу.

Каким-то образом Маша никогда не была в Симеизе – и я поехал ей его показывать, оставив Кота дома с Алисой и Володей. Он был там несколько раз и все равно ничего не хочет смотреть, но лишь купаться и играть с Ильчиком. Володя показал мне на карте нижнюю трассу от Кацивели до Симеиза.
Она действительно красива, а пляж в Кацивели почти пуст. Лишь бетонные волноломы кристаллической формы (тетраподы), которыми усеян берег, словно тут фланг обороны от морских чудовищ, портят вид. Удобный заход и неожиданно теплая вода, которая еще и заметно теплеет в ходе нашего здесь пребывания. Погода хорошая, людей из-за волноломов не видно, и я загораю голый. Маша тоже искупалась, хотя и близко от берега. Красивый вид на гору Кошку, отделяющую от нас Симеиз. Отсюда видно и знаменитую скалу Дива. В Крыму все близко и потому роднее, чем в бескрайней России.
Кацивели – не грузинское слово: по-гречески это значит "цыган". Городом его не назовешь – уплотнение в цепочке домов и пансионатов, что тянутся почти без разрывов по всему Южному берегу.
Дорога от Кацивели к Симеизу узкая и крутая, в некоторых местах проходит лишь одна машина. Вдруг дорога расширяется, начинается хороший асфальт, стоянка с кучей дорогих машин. Это мы приехали в Кацивельский аквопарк. Горки, бассейны – Коту бы понравилось. Мы остановились на площадке под горой Кошка. Отсюда виден Симеиз, под нами скала Лебединое крыло и Дива.
Оказывается, эту часть Симеиза я и сам не знал. Бывший дом Валентина мы вычислили не четко, зато увидели несколько старых красивых "татарских" домов. Административный корпус санатория "Красный маяк" вообще напомнил картину какой-то Испании или юга Франции: плоская крыша со смотровой площадкой, мечетеобразный купол, сквозные арочные ниши, кипарисы.
Самый красивый дом Симеиза – "Вилла Ксении" – облицованная диким камнем, с балкончиками, острой теремной крышей, башней с шатром, деревянным карнизом, стрельчатыми окнами – и с флагом на крыше, на котором гордо начертана "тамга", фамильный знак крымских Гиреев. Татарский элемент здесь силен. Мы поняли это, когда поднялись наверх, на площадь с автовокзалом, рынком и большим количеством магазинчиков с пляжными принадлежностями. В одном магазине купили две банданы, мне с листьями ганжубаса, и Маше с растаманской символикой. Теперь у нее на лбу красуется надпись "One love". Коту купили водный пистолет. На рынке у молодых татар взяли полтора литра "Ай-Серез", что они красиво перевели для нас как "Лунная соната". Не на тех напали! Я возразил, что это, скорее всего, переводится, как "Святой Сергей", по образцу "Ай-Петри" – "Святой Петр", "Айтодор" – "Святой Федор" и т.д. Маша укорила их в незнании собственного языка. Я поправил ее, что корни не тюркские, а греческие. Мыс Айя – ведь это греческое название. Начался филологический спор.
– И все равно, – сказала Маша, – "сонаты" в татарском языке быть не может.
На этом и разошлись. Поели в "Столовой", мало похожей на столовые советских времен. Открытая веранда на втором этаже, красивая деревянная мебель, пол из керамической плитки, напоминающей уличное мощение. Довольно низкие ценны и большее разнообразие, чем в достославные прежние времена. Поели быстро, ибо обслужили себя сами. Но для меня тут только молодая картошка и салат. Потому что даже овощной суп у них сделан на мясном бульоне. Маша взяла очень вкусную рыбу. Я добавил в меню сыр, купленный на рынке: брынзу с травами и пряностями. Все, включая дорогой томатный сок, – за 21 гривну (120 рублей).
Проехали мимо околохипповой компании, что расположилась на бутовой ограде по пути к морю. Они играли на гитарах и тамтаме. У "Виллы Ксении", в начале аллеи с гипсовыми греческими героями («Аллея голых мужиков»), оставили в тени кипарисов машину. Пошли к морю через небольшой чудесный парк. Тут всего полно: кипарисы, пальмы, магнолии и цветущий олеандр. В маленькой беседке на краю обрыва уткнулись в красивый вид на пляж и скалу Дива, главную достопримечательность Симеиза. Маша сказала, что такой спуск к морю ей приемлем.
День не самый жаркий, утром было +21. Но облаков почти нет. Море еще теплее, чем в Кацивели. Зато здесь много народа. Бросив вещи на берегу, поднялись на Диву по узкой лесенке, что для Маши было большим испытанием. И увидели утопающий в южной зелени Симеиз, гряду гор Главного хребта, заканчивающуюся Ай-Петри, немыслимо голубое, прозрачное и манящее отсюда море.
Поэтому, спустившись, все же искупались. Ветерок, и Маша мерзнет у воды. Я очень долго плавал вокруг Дивы. Люди прыгают с ее уступа. Пять лет назад я тоже отсюда прыгал.
Не одеваясь, пошли наверх, где снова тормознулись в чудесном парке. Маша согрелась в горячей машине. Переоделись и поехали на площадку под Кошкой, где я решил спуститься. Тут когда-то и располагался главный хипповый лагерь. Вьются вниз тропки, теряющиеся в камнях. И тропки и стоянки очень напоминают Айя около Инжира. Только из деревьев здесь один пирамидальный можжевельник. Туристов нет, хиппарей тоже. Видимо, гоняют. Зато нашли образцы творчества здешних обитателей: красивую красную бабочку, нарисованную на большом камне, кота, обнимающего дверь с надписью "Квартира 50 С".
Обошли справа Лебединой крыло и спустились на берег из огромных камней. Здесь загорают голые люди. Доползли до хорошей площадки и разделись. Я бросился в море – сойти тут невозможно. Очень теплая вода. Может быть, я просто привык к гораздо более холодной. Маша не испугалась и прыгнула следом. У нее отличное настроение.
Вслед за солнцем, как были голые, перебрались на другую скалу с пологим скатом в сторону садящегося солнца. Троица гомосексуалистов напротив развлекала себя вином – и с криками бросалась в воду. Пара подростков шустрит по камням, наблюдают за голыми тетками. Хотя сейчас Маша осталась здесь из всех одна. Я ее фотографирую. Она даже загорает, что ей нельзя. У нас с собой вино. И ей все очень нравится.
Но я счастья почему-то не испытываю. Только покой и удовлетворение. А ведь передо мной ласковое море, почти штиль, прекрасные скалы. И с Машей все в порядке.
Ветер усилился, солнце стало скрываться за скалу. И мы пошли вверх, обходя Лебединое крыло с другой стороны. Садящееся солнце красиво освещает верхушки скал на берегу и кроны деревьев. Среди камней и кустов мы нашли глубокую пещеру. Маша предложила в нее зайти. Здесь все было предназначено, чтобы мы обнялись – и потом долго занимались любовью на краю провала. Маша ничего не боится и учит меня не бояться тоже.
Доехали до дома за час. По дороге купили грибов, а на Пятом – водки.
Теплый вечер, ни ветерка. Алиса с Володей оставили детей, с которыми ездили сегодня в Казачью, и ушли гулять. Я искупался в бассейне и пошел с вином на балкон, смотреть закат. Пришла Маша и села рядом.
– Хочешь здесь остаться навсегда? – вдруг спросила она.
– Зачем ты поднимаешь эту чреватую тему? Я же ничего не говорю.
Она все добивается ответа. Оказывается, она хочет принести себя в жертву моим интересам – и переехать сюда жить.
– Если тебе здесь так хорошо, если ты не можешь отказаться от этого места.
Но я могу отказаться от всего и давно не заикаюсь ни о чем подобном. Месяц в году с ней меня вполне устроит. Но если надо, я и от этого откажусь. И даже дом продам. Я не приму от нее никакую жертву.
На балконе стоя занимаемся любовью.
– Почему ты так этого хочешь? – спросила она.
Потому что я вижу тут какое-то особое право на нее...
Поздно вечером все еще на балконе пьем вино с Алисой и Володей. Мы рассказываем про путешествие, они делятся воспоминаниями о стоянках в Симеизе. После этого лишь постель и новая долгая любовь. Она ласкает меня языком так нежно и сладко, что я едва не кричу от наслаждения.
– Где ты научилась так это делать? – спрашиваю я, вспоминая женщин Уэльбека, не умевших хорошо ласкать.
Она лишь улыбается похвале.
– Я хочу делать это всегда – до полного изнеможения…
– Я не против, только силы у меня уже не те. Но за десять минут ручаюсь…

Утро ветряное, но солнечное. За завтраком мы обсуждаем "нашу" кошку с раскраской коровы. Маша блещет эрудицией: "Буренка", "Мурка", Жучка" и пр. – все это означает расцветку, а не что-нибудь другое.
Ребята уезжают в Херсонес. Я хочу идти на море с лодкой. Кот несет весла, я – лодку, Маша сумку с разными вещами. На море некоторое волнение, вода градусов 15-16.
Первым делом искупался – и стал накачивать лодку. На это ушло двадцать минут. Даже загнать лодку в море, не залив ее водой и не измочив вещи, в том числе фото и мобильник – не хилый трюк. Тем более плыть против ветра. Мы плывем в сторону мыса Фиолент, на маленький уединенный пляжик, где была промежуточная стоянка в прошлом году.
Волны весьма впечатляют. Некоторые нависали над нами как в открытом море. Мы проваливались в яму и взбирались на гору. Такой бесплатный аттракцион. Мне вспомнился Гидропарк в Киеве, где мы с Котом катались на чертовой горке. Кот боится и просит держаться ближе к берегу.
– Может катран прокусить лодку? – спрашивает он.
Около "рифов", то есть подводных скал, доходящих до поверхности воды, море бурлит с особой силой, поднимая большие волны с белой пеной. В эти области нельзя было попадать. Несколько раз нас захлестнуло волной.
Маша замерзла, ей нужно в дабл. Я гребу изо всех сил, последние сто метров в офигительном темпе, словно на соревновании. Но ожидаемого пляжа не нашел: его смыло морем. Приблизившись к берегу – подняли в воздух большую стаю нырков. Здесь все бело от птичьего помета.
Кот сразу предложил плыть обратно.
Мы разделись до гола, благо уж тут-то никого быть не может. Маша перелезла через скалу на другой пляж. Я нашел ее здесь и немного полюбил, прижав к скале. Прекрасно заниматься любовью среди такой красоты!
Обратный путь был проще, потому что по ветру. Но шторм усилился. Рюкзак пришлось прямо спасать. Маша замерзла и обгорела сразу. Да и мы с Котом обгорели: три часа плавания в одной позе под сильным солнцем. Хотя настоящей жары все еще нет.
Чтобы идти наверх, я забрал у Маши все. Кот ушел один вперед с одним веслом. Мы пошли по короткой дороге – и тут позвонила Умка.
Говорит она что-то странное: просит, чтобы мы забрали Брагинскую с детьми к себе на Фиолент. Брагинская подралась с Герой – и их выгнали с флета. Брагинская, по словам Умки, сошла с ума: взревновала к ней Геру. Я пообещал помочь, чем смогу. Договорились увидеться на открытии выставки.
Маша идет вверх, из тени в тень перебегая. Ребята уже вернулись. У нас очень мало времени. И все же мы бросаемся в бассейн и любим там друг друга. Это очень удобно и приятно.
На открытие мы опоздали, тем более, что надо было заехать в аптеку и купить что-нибудь Маше от воспаления мочевого пузыря. Результат купания в холодном море, как она считает.
Умка показала, где брать бесплатную закуску и выпивку. Она, оказывается, тоже вегетарианка. Столы стоят во втором дворике, похожем на первый, полуатриуме, с другой стороны здания галереи. Здесь весь дворик засажен травой, в траве растут юкки и стоят разнообразные скульптурные вазы. Публика такая, какая бывает на подобных мероприятиях: все очень понтово одеты и все совершенно случайны. Ходит красотка в мини-юбке с длинными ногами под эгидой некрасивого лысого мужика, видимо, бизнесмена. Из хиппей только мы с Машей. Ну и Умка с Борей. Маша сразу вспомнила "Хаер":
– Если нас спросят: кто вас пригласил, скажем – Умка.
– Или Леонид Юрьевич, – предлагает Умка.
Это предприниматель из Новосибирска, которому принадлежит и галерея и кафе. Он устроил Умке этот ангажемент. Почему-то он врубился в нее.
Она рассказала историю с Брагинской: Гера развязался, напился и затеял философскую беседу с Умкой. Брагинская, тоже пьяная, приревновала. И дома они устроили мордобой. Соседи стали угрожать милицией, а у хозяина флета весь балкон в конопле. Брагинская уверена, что их выгнали из-за Умки.
Она не хочет больше видеть сумасшедшую Брагинскую, сидевшую десять лет на героине! Вот невидаль: для друзей Умки это не рекорд. В общем, моя задача – увезти их куда-нибудь. Сама она это сделать не может.
Она поблагодарила Машу за прошлый, "спасенный" ее усилиями, концерт:
– Ты стала танцевать и подняла публику!
– Берешь меня к себе в группу на подтанцовки? – дерзко спросила Маша.
– Беру!
Еще она сказала, что умер Гуру. Это тоже повлияло на отношения с Брагинской:
– У меня умер близкий друг, отъе…сь от меня!
Маша вспомнила две свои встречи с Гуру. Первый раз он был надменен и ужасен, второй раз очень хорош.
– Да, в нем жило два человека. И оба умерли, – сказала Умка. – Надеюсь, они соединяться на том свете.
Еще сегодня она купила дом, который оформила у нотариуса на борину маму. С нотариусом помог все тот же Леонид Юрьевич, у которого тут все схвачено. Она предложила и нам пользоваться его услугами.
Она познакомила нас с ним самим. Это толстенький лысеющий мен с круглым лицом и длинной седой щетиной, ставшей почти бородой, за пятьдесят – в ярко-оранжевой "революционной" футболке. Иногда он подходил участвовать в фуршете. В галерее он помогал продавщице. Никаких понтов в нем нет. Тут же висели картины, ради которых все и собрались. Очень жалкие.
Все в том же дворике с вазами одна из распорядительниц заявила, что Умке лучше выступать здесь.
– Здесь хороший бэкграунд…
Мы чуть не умерли со смеху:
– Граунд, может, здесь и ничего, а вот бэк… – усомнился я. Впрочем, так, чтобы она не услышала.
Поэтому Умка стала играть, где и раньше, в первом дворике, где кафе. Перед дамами в вечерних туалетах. Это, конечно, кичево. Они с Борей играют акустику, словно дома на кухне. Между вещами мы обмениваемся мнениями. Мы сидим рядом на стульях, так сказать в первом ряду. Кто-то что-то знает из Умки, в том числе переделку "Me and Bobby McGee", которую исполняли Джоплин и "Grateful", но которую я не слышал в исполнении Умки. У нее эта вещь зовется "Про мозги".
Я заказываю "Звуки в твоей голове". Маша танцует под "Звуки". Она одета в короткое платьице. Лишь я один знаю, что под ним ничего нет. Это наша с ней тайна, наше с ней безумие.
– Ну что, берете меня на подтанцовки? – опять спрашивает она.
Потом я попросил "Он идет по городу готовый".
Я вспомнил, что Маша недавно озарительно (от «озарение») предположила, что эта вещь посвящена Фурману. Умка подтвердила, что так и есть: он в четырнадцать лет выходил в степь, ложился и ждал, когда его заберут летающие тарелки. Здесь же в Севастополе она ее и написала.
От этого и от всего прочего у Маши отличное настроение. Я же чувствую себя почему-то потеряно. Будто все это параллельно мне. Будто я тоже жду тарелок или хоть чего-нибудь.
Рядом с нами сидит Андрей Лувер, несколько раз подсаживается Леонид Юрьевич. Умка как обычно кладет пакет для сбора денег с публики. Спрашивает у него, удобно ли это? У нее комплекс нищего музыканта. Он говорит: удобно – ставит металлическое блюдо и первый кладет в него пять гривен. Мы кладем тоже.
И все же так или иначе она продается. Хотя все мы так или иначе продаемся. Зависим от заказчиков и от "доброжелателей" с деньгами. И еще она использует людей для решения своих проблем. Это уже синдром "звездности".
После концерта все вместе – еще с Лувером – садимся в машину. Мы говорим о Брагинской.
– Странно, взревновать к тебе… – делюсь я мыслью.
– Ты считаешь, ко мне нельзя взревновать?! – обижается Умка.
Маша рассказала, как давно знает Брагинскую, еще с Университета. Лювер очень удивился. Умка сообщает ему примерный возраст Маши.
– Ей столько не дашь, – замечает он.
– Все мы молодо выглядим, а что толку? – говорит Умка.
Мы едем к ним домой. Именно там должны нас ждать Брагинская с Герой, детьми и вещами. И там мы их и находим: на скамейке у подъезда сидят Гера с портвейном в полной невменяйке и Лена. Дети где-то играют во дворе. Здесь же и Юля, приятельница Брагинской, низенькая мужеподобная герла, волевая и сознательная, и мама Бьерковны. Ну, и сама Бьерковна, играющая с Тиной.
Умка даже не хочет подходить к дому: мол, это только спровоцирует Брагинскую. Юля спрашивает Умку, что ее так трясет? Она действительно очень раздражена и чуть ли не испугана. Боря пьян и очень агрессивен. Лувер обещает все разрулить.
А что разруливать? Я пока не могу ничего понять: везти ли мне на Фиолент одну Брагинскую с детьми, или Геру тоже? А если они опять начнут драться? Куда его тогда девать?
– Увезите их на вокзал, и пусть катятся на х… в свою Москву! – советует нам Боря категорически.
Умка того же мнения. Но почему мы? Разве мы их пригласили? Умка извиняется, что сваливает все это на нас.
Я тащу сумку Брагинской к машине. Гера невозмутима сидит на скамейке, словно его это не касается. Потом, понукаемый Юлей, идет и как куль валится на переднее сидение, где всегда сидит Маша: сзади она умирает от духоты. Лувер властно его пересаживает. Потом долго ждем куда-то пропавшего Николку.
Едва мы доехали до дома, Гера стал требовать, чтобы его куда-нибудь положили:
– Положите меня первым. Я могу упасть.
– Я тоже могу упасть, но я же не говорю ничего! – огрызается Маша. – Наоборот, я стелю всем постели!
А я заставил его таскать их вещи из машины. Разместили мы их в большой комнате на первом этаже. Гера лег и больше не вставал. Он очень напоминает мне олиного Сергея. И тоже играет на басу.
Мы сидим в саду. Весь вечер Брагинская воздерживается от алкоголя. Лечит себя минералкой. С Володей и Алисой мы говорим о Каноните (нашем старом хипповом друге) и его возлюбленных, кондукторшах и риэлторшах. Но самое замечательное, что он ушел от своей жены с двумя детьми, с которой пережил весь ад суда (когда он, будучи за рулем, насмерть сбил старушку). Ушел, мол, потому что дети мешали ему писать. Теперь снимает квартиру, где живет один. Маше кажется, что, даже несмотря на эти смелые поступки, он никогда не будет большим писателем. И мы заводим долгий разговор о творчестве, его законах и свободе.

Утро пасмурное и ветряное. Все дети в бассейне. Их там уже пятеро: пятилетний Николка, семилетняя Тина, Кот, Илья и маленький Леша. Шум до небес.
– Кто последний прыгнет в бассейн, тот дурак! – кричит Кот, и все с визгом летят в воду.
Гера уже сходил в ларек и сидит с портвейном. Он спрашивает: знаю ли я что-нибудь про Лёню?
– Ты обратился по адресу: больше меня про Лёню не знает никто.
Гера, оказывается, был знаком с ним по травяным делам. От него он слышал и обо мне. Он хочет помочь ему чем-нибудь, передать какие-нибудь деньги. Желание, конечно, благородное, но, мне кажется, несколько мечтательное и нетрезвое. Как и его внезапно возникшая идея купить здесь дом. Хотя он вообще здесь ничего не видел.
Алиса с Володей собираются и уезжают в Большой Каньон. Я предлагаю сходить посмотреть более близкие красоты. Гера уже ослаб настолько, что идти никуда не может. Мы идем с Брагинской, оставляя детей дома. Спустились на индейский пляж.
Виталия нет. Есть другой Виталий и Саша. И еще один человек с длинным лицом, который помнит меня по прошлому году. Много палаток, но венцом всего было самодельное сооружение из палатки, брезентового тента и кусков ткани, которое Маша сравнила с Сиднейским оперным театром, но более прямое сопоставление – это постройки Фрайя Отто. Там было несколько "комнат", сооружение имело самодельный фундамент из прибрежных камней, вход прикрывала бархатная занавеска с рисунком и бахромой, а одно из "окон" занавешивала полупрозрачная тюлевая штора. Они завели себе даже душ, отведя часть стекающей со склона воды в длинную трубу. Из одного источника они берут воду мыть руки, из другого – готовить. Еще на пляже две пришлые герлы с одной книжкой на двоих.
Легкий шторм и ветер. Но вода теплая. Мы искупались голяком и выпили вина, поделившись с аборигенами. Брагинская рассказывает о своих детях. Особенно она рассчитывает на Тину. Она талантлива и практична. Брагинская мечтает, что Тина, когда вырастет и станет звездой – купит ей "Мерседес" и дом на Ривьере.
Под шквалистым ветром дошли до конца Виноградного мыса. Я показал Брагинской Оленя и Вход в ад.
Дети за это время переругались, кто-то кого-то побил. Никола напИсал на маску Кота, и Кот требует, чтобы они уехали. Кот издевается над Тиной:
– Ее надо бросить в бассейн, она же "тина"! – И радуется своему остроумию.
Гера опять спит, никак не принимая участия в окружающей жизни.
Я сливаю зеленую воду из бассейна в сад. Вернулись ребята: до Ай-Петри они так и не доехали: очень долго брели по Каньону.
Вечером Володя рассказывает о своем старшем сыне, о котором я слышу впервые. Он зачал его чуть ли не в восемнадцать лет, и теперь ему 23. Совершенно чужой человек, меркантильный и плоский. Думает лишь о деньгах. А чего же он хотел? Он же с ним не жил.
– Я был молод и глуп, – оправдывается Володя.
Сколько же этих "случайных" детей бродит по свету.
Брагинская пришла в себя и заняла важное место в оркестре. Между нами – насыщенные разговоры тех, кто не виделся много лет, когда между последней беседой и этой – прошла целая жизнь.

Утром я вновь набрал бассейн. Воды на этот раз немного не хватило. По поручению родителей приехал Геннадий Григорьевич – проверять нас (они не могли со мной связаться).
Сходил в правление и заплатил взносы и частично оплатил электричество – не хватило денег. На двух машинах с Алисой и Володей поехали к Маяку, на Белый пляж, который Маша зовет "рай". В момент отъезда она взвилась на слова Кота, напомнившего про Оксану и прошлый год.
– Я не хочу ничего слышать про прошлый год! Я тысячу раз тебе говорила! – кричит она, не обращая ни на кого внимания.
Я уже не ждал ничего хорошего.
Прекрасный, теплый день, но спуск для Алисы и детей был излишне труден. Особенно было стыдно за Кота, который все боялся упасть в пропасть и ругался – зачем мы потащили его сюда?! Спускался на корточках и на заду – даже, на мой взгляд, в простых местах. Я тащил лодку и два весла, время от времени хватая за руки трепетных детей. Лёшика почти насильно, ибо он не доверял никому, кроме родителей. Маша шла независимо и смело, как ходит теперь всегда, как бы демонстрируя, что жизнь для нее больше не представляет ценности.
Зато море теплое и тихое, никакого ветра. Суббота, и на пляже много обнаженных людей. Одна черноволосая девушка очень хороша. На пляже Маша сменила гнев на милость и уплыла далеко в море, а всего год назад не могла сделать двух гребков. Обеспокоившись, я поплыл за ней на лодке, и, вместе, голые, мы поплыли в грот "Ад". Она никогда здесь раньше не была. Это одно из самых удивительных мест, которые я видел. Напоминает женское лоно, никуда не деться (и Маша сейчас же начала проводить целое исследование о пещерах и змеях, рассматривая их именно как – ну, в общем, как то самое). Здесь, в этом "лоне", мы ритуально любили друг друга. Так мы отмечаем посещение всех прекрасных мест. Потом сюда же сплавали Алиса с Володей. И снова я, теперь уже с Котом, который застремался и не захотел здесь задерживаться. Пили вино и купались. Маша одна плавала по морю на лодке. Оказывается, ей нравится грести.
Кот заставляет меня долго торчать в воде на глубине – и плавает ко мне. Доплыл до маленького острова в нашей лагуне. До него метров десять, если не пятнадцать, и глубина метра три. Воды и глубины он не боится, особенно когда рядом есть взрослые.
Провели здесь четыре очень неплохих часа.
Брагинская с Герой тоже сходили на море. Гера восхищается местом, но, поднявшись наверх, раздумал покупать здесь дом. Впрочем, за обедом, который сделала в основном Брагинская, он снова переменил мнение. Он говорит, что быть ему в этом мире осталось недолго, и он хочет купить дом для детей. Он уверяет, что у него болезнь Чехова. Врач дал ему десять лет.
– Щедрый врач! – иронизирует Маша. – Каждому бы столько!
Но, чтобы осуществить план с домом, надо ходить и узнавать. Я этого делать не буду. Они тоже. Брагинская зовет его "болящий", которому все можно. Можно есть что угодно, спать по двадцать часов, кричать на нее, посылать ее туда и сюда, как служанку. Она безропотно все сносит, иногда лишь напоминая Гере, что и так работает без перерыва.
У Маши хорошее настроение:
– Я согласна жить здесь все лето. Или даже круглый год!
До позднего вечера, когда уже почти ничего не видно, играем с ней в бадминтон. Маша отличный игрок, я помню это по нашим играм еще в Кучино в 82-ом. Дети завистливо следят за нами. Мы по очереди учим их этой прекрасной и предельно простой игре, потом предлагаем им играть самим. К сожалению, у них все кончается быстро: сперва воланчик улетел в ежевику за забор соседа, потом начался спор за первенство, переросший в ссору.

Первое настоящее жаркое утро, +26. Мы едем на Центральный рынок за продуктами. В этот момент мне звонит Умка из киевского поезда и настоятельно просит поехать к Марине Юрьевне, бориной маме, забрать какую-то, якобы забытую, сумку Брагинской. Квартира запущена и бедна – теперь я лучше ее рассмотрел, пока мы вместе с мамой искали мифическую сумку. Это типичная квартира совковых людей, где ремонт не делался лет двадцать.
В поисках нам помогает молодой волосатый человек, который тут живет. Занимается садовым дизайном для богатых. Сам, естественно, беден, как мышь. Маша спросила его, есть ли в Севастополе русские школы (какой-то даже нелепый вопрос, если вдуматься!)? Он уверяет, что есть, как и английские, французские и даже испанские. Неужели Маша и правда думает о переезде сюда?
Никакую сумку мы не нашли и в досаде вернулись домой. Брагинская не понимает, что за сумку имела в виду Умка. Все это какой-то бред. Алиса с Володей и Лёшей уехали в Инкерман в Климентовский монастырь. Маша отказалась в такую жару идти на море – и затеяла готовку и стирку одновременно. Я купаюсь в бассейне. Меня сменяют четверо исстонавшихся детей. Рвут горло от крика и плюхаются каждую секунду. Глупость прет валом: "Кто первый прыгнет, тот молодец!" – и все летят в воду. За один день она помутнела, хоть я и поставил таз для мытья ног.
Вечером с Машей и Брагинской пошли на море и на нашей улице встретили Олю, мою севастопольскую родственницу, с семилетним сыном Петей. Оле стало скучно дома, и она решила нас навестить. Мы сказали, что идем на море, и она пошла с нами – вместе с Петей, которому предлагали остаться дома с детьми. Зря он это не сделал. Он не Чингачгук. Даже не верится, что этот ребенок вырос в Крыму. Он боится гор и на склонах спускается на четвереньках и даже на заду. Это страшно задерживает нас.
– Доверяй своим ногам! – учу я его.
Но все бесполезно. К тому же Оля активно переживает и тормозит его. Мы их ждем. Маша вне себя: "Навязались нам на голову!"
Наконец, мы оставили их позади – догонять нас в доступном им темпе. По случаю теплой погоды на пляже как в Ялте: человек на человеке. Мы пошли на "голый" пляж, где тоже люди, причем не голые. Это уже экспансия! Вода удивительно теплая, и мы с Машей далеко уплыли от берега. Она отличный пловец даже до сих пор.
На берегу к нам подсел голый стриженный человек по имени Вова. Сперва стрельнул сигарету, потом стал спрашивать, откуда мы? Слушал наши «филологические» разговоры и пытался в них участвовать. Я был с ним холоден, надеясь, что он отвалит.
Дошли до нас и Оля с Петей. Оля купается топлес, как и Брагинская. Маша ругает Брагинскую за то, что та спускает Гере хамство, пьянство и такой образ жизни. Брагинская считает, что разрулит ситуацию, как уже было два года назад. Он не всегда такой. Он построил дом на Валдае.
Они вспомнили Университет. Маша напомнила ответ Брагинской экзаменатору, спросившему ее: "Родственник ли вам поэт Брагинский?" "Ну, не то, чтобы родственник, но не совсем и не родственник…"
– Надо было с апломбом ответить: "А почему, вы думаете, я здесь учусь?" – встрял я.
Оля опять говорит про Грецию, где ей так понравилось. С нами же вернулась домой и сидела до позднего вечера, пила со всеми портвейн. Уже приехали Алиса и Володя, рассказали, как купались в Учкуевке.
Оле не хочется уходить, хотя ей почти нечего сказать. Не понимаю, зачем такие люди стремятся в наше общество? У тех, кто здесь живет, одно образование, одно прошлое, одни знакомые. Мир наш тесен. Брагинская знает и Галю Бродскую и Юру Балашова. Не говоря о прочих.
Оля явно хотела остаться на ночь. Но этого никто не предложил, и ей пришлось уехать на такси.
Мы спим на крыше. Маша – первый раз. Достают комары, особенно мелкие и неслышные. Полное небо звезд. Падают метеориты. Так бы лежал и смотрел. Но Маша хочет любви. А я хочу, чтобы ей было хорошо.
– Я мечтала, чтобы я полюбил ее на крыше и в машине…
– Значит, первый пункт я выполнил. 

Утром нас разбудили большие черные муравьи. Они падают с неба и стремятся забраться к нам под одеяло. Снова заснули около восьми. И спали довольно долго: детей отсюда почти слышно.
Утро мы встретили новой любовью. У нас словно какой-то медовой месяц. Здоровья, однако, не хватает.
От этого ли, от пасмурной ли, хотя и теплой погоды, от детей – чувствую себя душевно опустошенным. Ничего не делаю, даже почти не читаю. Это обычный здесь способ жизни.
Дети постоянно ссорятся. У меня был один, теперь у меня пятеро. Или шестеро, если считать Геру. Кот и Илья ругаются с Николкой: он запустил в бассейн тапком.  Тина его защищает. Они ссорятся и с Тиной, у которой еще тот характер. Николка бьет чашки, плафон, вообще, опасный человек. Впрочем, ему всего пять лет. Орет обиженный кем-то из детей Лёшик. Прибегают двое детей. Один:
– Мама, дай попить молока!
Другой:
– Мама, дай конфеточку!
И так без перерыва.
Днем Алиса с Володей с их детьми и Котом уехали в Георгиевский. Остальные – в Севастополь. И я испытал противоестественный покой. Решил никуда не ехать, не идти, а побыть в тишине. Да и погода не ахти. Даже пошел легкий дождь, когда мы с Машей купались в бассейне. Я сходил за вином. Пил вино и читал Орхана Памука. Все это отдых. А дни идут – и это тоже портит настроение. У меня здесь все всегда слишком быстро кончается.
Тяжелый день с плохим настроением и плохой погодой. Может быть, потому, что мало спал.
Вечером зашли Артем с Ирой (новые владельцы дома Лени) и двумя младшими детьми. Потом пришел и третий. Их зовут Митя, Денис и Данила (все на "Д"). Митя, самый младший, очень симпатичный, с золотым длинным хаером. Он всегда на плечах у Артема, словно маленькая обезьянка.
Я предлагаю пойти в сад, но Маше там холодно. Собираемся на кухне, где всем нету места, да еще крутятся дети, часть из которых ест, часть собирается есть. Я иду за стулом. Маша уступает свой и остается стоять.
– Что ты стоишь? – спрашиваю я.
– Жду, когда ты принесешь мне стул.
Я пошел за еще одним стулом, заметив по дороге:
– Что ты как девочка, не можешь стул принести?
Маша ужасно обиделась. А тут еще Ира согласилась пить чай из прозрачной чашки, которую я поставил на стол, в тот самый момент, когда Маша объявила, что чай из прозрачных чашек (люди) не пьют!
– Ира опровергла твое мнение, – заметила Алиса.
Маша надулась, а потом и вовсе ушла. В ее отсутствии все перешли в сад.
Маша подошла ко мне, когда гости ушли, и стала долго смотреть, не произнося ни слова.
– В чем я еще провинился? – спросил я, чтобы не разозлиться на нее и не устроить поединок.
– Ты меня оскорбил.
Все из-за стула и моего ответа. Я рассказал свою версию. Как всегда у нас – затеяли долгий тяжелый спор. Наконец, вроде примирились:
– Я полна доброй воли.
– Я тоже.

Чтобы упрочить мир – утром (в час) поехали в Массандровский дворец. Кот опять остался дома с Ильей и Тиной. Алиса и Володя уехали в Балаклаву, Брагинская с Герой и Николой – в Севастополь.
Настроение совсем другое, гораздо более бодрое, хотя погода ветряная и нервная. Около Ялты вошли в полосу только что прошедшего ливня. Облака плывут ниже гор. Вершины накрыты плотными белыми шапками, словно захлестнуты гигантским штормом.
Дорога идет высоко в горы. Все вокруг мокро от дождя. Оставляем машину у ворот (за плату, естественно) и идем вверх по узкой легко вьющейся дороге. Мимо нас то и дело проезжают машины, чьих владельцев почему-то не остановили железные ворота. Но идти не мучительно: все небо в облаках. А в садах, мимо которых мы идем, цветет гранат.
Мы попадаем в широкую долину, в самом конце которой сквозь огромные ливанские кедры виден красивый дворец.
Место удивительно приятное. У фасада в три этажа огромная цветущая магнолия. Высокий цокольный этаж из дикого камня, второй и третий этажи из кирпича песочного цвета с серо-белыми элементами отделки, чешуйчатая металлическая крыша. Тут все красиво: парковые скульптуры, пруд с розовыми лилиями, розы, затканные диким виноградом стены террасы со стороны дворовой части дворца, сам дворец, построенный по проекту французского архитектора Бушара по мотивам Луарских замков. Честно сказать, он много красивее своих прообразов. Это мы поняли, оперативно вписавшись в экскурсию. Еще мы узнали, что в этом роскошном дворце никто из его владельцев не ночевал ни одной ночи. Ни Воронцов, который начал его возводить, одновременно с устройством Массандровского парка, ставшего позднее Ботаническим садом, ни Александр III, который его достроил, ни Николай II, который любил свой Ливадийский дворец, а сюда лишь заезжал с охоты. Зато ночевал Сталин. Потом дворец стал правительственной дачей, где устраивали приемы для иностранных делегаций.
Никому не было от него никакой пользы, кроме нас. Чистое произведение архитектуры. Мечта о том, как надо жить (и строить). Еще раз обошли дворец. Отсюда не хочется уходить. Со стволов кедров (секвойядендронов, на самом деле) смотрят глаза, как с рисунка Босха.
Времени еще много, и я предложил съездить в Партенид, маленький городок с другой стороны Медведь-горы, который тоже претендует (в силу названия), что когда-то здесь располагалось святилище Девы-Артемиды. Я никогда в нем не был, как и во многих других прибрежных городках. Но по дороге увидел поворот на Артек, еще одно знаменитое и не опробованное место, и свернул. Долго искали, как пройти на пляж: нас нигде не пускали. Все здесь в заборах закрытых санаториев. В открытых, которые дальше от моря, цветет олеандр, гранат, акация. Это действительно замечательное место, настоящий нежный юг. Но люди здесь нервные и грубые. Поругался с пожилым человеком на велосипеде, который считал, что существуют правила, по которым я должен ходить не там, где ездит он.
У других ворот, охраняемом милицией, договорился за десять гривен въехать на территорию. Наконец я попал в Артек! Вершину счастливого совкового детства. Сколько я про него слышал, даже делал небольшую работу в институте по его архитектуре.
И что же! Никаких детей, пустые улицы, пустые корты, пустые корпуса. Рядом построены роскошные гостиницы. Строил весь совок, а достался Украине. И она не может его наполнить. Или не хочет.
Мы доехали почти до самого моря. Спустились на длинный пустой пляж рядом с очистительными сооружениями Артека, под самой Медведь-горой. Гора похожа на Айя, но гладка и гола, здесь негде стоять с палатками. И пляж из огромных камней весьма неудобен. Ветер и не жаркое солнце сквозь облака. Я искупался в не очень чистой, но теплой воде. Отсюда видны знаменитые скалы Адалары, торчащие из моря, большая тупорылая скала у берега, еще б;льшая – ближе к Гурзуфу, там, где домик Чехова.
По наводке мента на проходной поехал в другую часть Артека – к знаменитым скалам. Дорога идет практически до городского пляжа, маленькой полоске берега между высоких заборов лагерей и санаториев. Пляж полон людей, море грязное. Ветер, солнца почти нет, но жарко. Отсюда видна лишь одна скала, к ней плавают лодочки и кораблики с отдыхающими. Никуда нет доступа, в том числе и к знаменитому гроту Пушкина. Я, прикрывшись кустами, пролез сквозь прутья и вышел на пустой пляж очередного лагеря. Какие-то люди отдыхают на берегу в приятном одиночестве. Отсюда я снял все скалы и пролез назад.
В Партениде мы были через двадцать минут, съехав с трассы по очень крутому спуску. Маленький город у моря. Купили на рынке кучу вина у русских и татарских торговцев. Последние – мастера навязывать товар. Предлагают одно, другое, заставляют пробовать, чуть проявил слабость – считай, купил. Если чего-то у них нет – потащат к соседу. Все, конечно, самое лучшее и дешевое. В том числе вино для дам. Разговорился с теткой, предлагающей жилье. За 20 долларов в день тут можно снять однокомнатную квартиру "со всеми удобствами". А если поторговаться, то можно и дешевле.
Накупили кучу еды у русской тетки: стручковой фасоли, овощей, грибов. Маша купила котлету. Потом еще чебуреков с сыром и шаурму. И со всем этим поехали к морю.
Так напробовался вина и коньяка, что на пляж взяли только воду – нам еще возвращаться домой.
До моря идти через красивый парк, принадлежащий санаторию "Южный" и открытый для всех желающих с шести часов вечера. В нем теперь множество людей и музыки. Как я любил такие места в детстве! Теперь меня тошнит от этой музыки и скучающих праздных толп. Люди некрасивы и провинциальны. Не думаю, что в моем детстве они были лучше. И все же во все этой атмосфере есть для меня какое-то чувство умиротворенности. Маша не испытывает ничего, кроме раздражения.
Пляж зажат между Аюдагом и большой странной шарообразной скалой, выдающейся в море. Я искупался в довольно теплой мутной воде. Солнце еще стоит над горами, с белыми одеялами облаков, накрывающими вершины. Поели на топчанах под солнцезащитными навесами совковых лет – почти в полном одиночестве. Пожалел, что не взял вина: после купания на ветру было бы очень славно.
Напоследок залезли на круглую скалу, которая тут служит достопримечательностью и наверняка имеет имя (разумеется: Медвежонок – комментарий из будущего). Камни растрескались на почти правильные блоки. Их порывает яркий золотисто-желтый мох. Маша демонстрирует чудеса храбрости, едва не безрассудства: сняла туфли и босиком залезла на отвесный склон над самым морем с тыльной стороны скалы, довольно стремное место. И нашла странный объект – каменный водопад, красивый розово-серый облом, словно бы отшлифованный водой. Его не видно ниоткуда, кроме как отсюда.
Здесь нам понравилось гораздо больше, чем в Артеке. В таком городе можно было бы жить. Он еще не так засижен и освоен, как Симеиз.
Доехали до Фиолента за час-двадцать, как от дома до дачи.
У нас теперь куча вина, и под него мы беседуем с Брагинской. Она, наконец, рассказала про свою шестнадцатилетнюю умершую дочь Машу. Она умерла в прошлом году от астмы. Но была больна почти с детства. В довольно юном возрасте у нее стали отниматься ноги, а потом она могла передвигаться только в инвалидном кресле. Пять раз Брагинская ездила с ней в Будапешт, где проходила какие-то лечебные курсы, которые, возможно, продлили ей жизнь.
Она была активная и ищущая. После просмотра "Hair'а" увлеклась хиппизмом, завела себе нескольких соответствующих приятелей. Еще она упорно и с раннего возраста искала "истину всеобщего счастья".
В словах Брагинской много умиления и наивности. Совершенно серьезно говорит о предсказаниях астрологов и полезном влиянии всяких "развивающих" программ, которые перепробовала на бедной Маше, среди которых были и лошадки, так чудесно и оздоравливающе действующие на людей.
Я взорвался и назвал все это бредом и разводиловом. Вспомнил Чарковского с его целебными дельфинами. Чем они хуже лошадок? В Чарковского Брагинская не верит, особенно ее воротит от поедания плаценты новорожденных.
 Я довольно пьян и агрессивен. Но два филолога под одной крышей – это уже слишком! Хотя с Брагинской очень интересно говорить о других материях. Она знает кучу людей, помнит разные стихи, она переводила Виана, она много занималась с больной дочкой, пишет стихи и пьесы. Вот уже несколько дней хочет устроить детский спектакль, вроде того, как устроила пару лет назад в Коктебеле. Маша заражается этой идеей, сочиняет сюжет на тему "Белоснежки и семи гномов", стала шить костюмы и даже репетировать.
Но актеры попались неблагодарные: Кот отказывается быть принцем, так как по роли он должен целовать принцессу – Тину. Ильчик сперва согласился, но потом отказывается тоже. Поэтому идея проваливается самым жалким образом. Да и времени у Брагинской мало – послезавтра они уезжают. Им на смену приедет Лена Маркова с детьми и, как оказалось, отцом Алексеем.
Вообще, Маша с Брагинской прекрасно уживаются и сочетаются. Это не вяжется с тем, что наговорила на нее Умка. Человек она легкий и интересный. Маша довольна, что может вести с ней филологические разговоры и вместе радоваться "открытиям", почерпнутыми из чтения "Поэзии скальдов".
Когда все легли, ко мне подходит Маша и упрекает меня, что я люблю ее недостаточно – поэтому и произошла ссора из-за стула. Она хочет видеть проявление заботы о ней, демонстрацию ее особых прав перед всеми. Я не должен равно хорошо ко всем относиться, я должен выделять ее.
Я возмутился:
– Неужели ты так слепа или тщеславна, что не видишь, что я и так отношусь к тебе совсем по-особому, что так вообще никто ни к кому не относится! А ты постоянно недовольна!
Я хлопаю дверью и выхожу на улицу. Она выходит следом, и с ней начинается истерика. Она в слезах куда-то уходит. Я жду, потом выхожу на улицу. Никого нет. Вспомнился прошлый год, сюжет с поисками. Через некоторое время выхожу снова и вижу ее белый свитер в темноте. И вдруг все исчезает. Лишь с задержкой понимаю, что она не спряталась от меня, а упала. Нахожу ее в траве за два дома – в полной невменяйке: рыдания напополам с нечленораздельными упреками. Например, что одну особу я искал с бОльшим рвением! Поднимаю и отвожу домой. Кладу в постель.
Со времен ее зимних истерик на даче, где мы провели почти год – я страшно их боюсь. Несколько раз она вешалась, колечила руку ножом. Правда, тогда это было связано с одной особой и моей к ней, как считала Маша, преступной любовью. С чем это теперь связано – мне неведомо. Хотя сладкое вино в большом количестве, конечно, сделало свое дело.
Перед сном я зашел в дабл – и не мог вспомнить, когда я в нем был последний раз – пять минут назад или вчера? Время совсем элиминировалось. Оказывается, я жутко пьян. Но чувствую себя хорошо. Во мне не водка и не московские суррогаты, а прекрасное крымское вино!
Маша крепко спит, и, вроде, все хорошо.

В свой последний день Брагинская с детьми пошла на море. Гера приезжает на такси из магазина с коробкой напитков и закуской.
– Ты что это?
– Ослаб, боялся, что не дойду, – отвечает он.
– Наши люди в булочную на такси не ездят! – назидательно напоминаю я.
Алиса с Володей, своими детьми и Котом ушли на маленький пляж. Мы поехали на машине чуть позже. Я взял лодку, Маша несет зонтик. И пиво для Брагинской, услужливо переданное Герой. Брагинскую мы не находим и выпиваем пиво сами, пока оно не перегрелось. Проплыли втроем с Котом через грот – до каравелльского пляжа. Маша здесь первый раз, во что трудно поверить. Тут чудный песочек и всего две компании на лодке и матрацах. Ибо несколько пролетов железной лестницы лежит тут же на пляже, раздавленных огромными камнями. Пляж стал почти недоступным, зато людей на нашем стало значительно больше.
Жаль, что вода опять похолодела, градусов до 16-ти. Кот плавает все лучше. Бросается с лодки довольно далеко от берега. Пробует плавать на спине. Вернулись на наш пляж. Дети  еще долго плавают в лодке. Когда все пошли домой – мы с Машей поплыли на голый пляж. Жара такая, что купаться все равно приходится: по малу, но часто.
Маша мужественно прет вверх по жаре. Машина стоит в начале первой улицы – все ради нее. На этот раз с ней (машиной) ничего не случилось (вроде того, что было год назад и о чем нельзя говорить), кроме того, что раскалилась так, что невозможно прикоснуться.
Зато можно прикоснуться к другим местам, которые давно изголодались по ласке. Долгий вечер любви в нашей комнате. Она хочет, чтобы я всегда ласкал это место, чтобы всегда хотел ее и всегда любил при любом подходящем моменте. Она просит довести ее до оргазма.
Заходит Кот и спрашивает, как найти дом Артема. И исчезает.
Около одиннадцати я пошел его искать. В доме я нашел одну Иру. Все ушли на море. Кот сюда не заходил. Пришел один из старших детей и рассказал, что Кот встретил их по дороге и пошел с ними на море. Пришлось и мне идти к морю.
Я встретил их на улице, бредущих домой. Я ругаю Кота, Артем его защищает. Кот оправдывается, что не нашел дом, увидел знакомого мальчика, а они шли на море. И он соврал, что его отпускают на море одного. Впрочем, он не купался и сам не знает, зачем пошел? По дороге домой просит защитить его перед Машей – чтобы не очень ругала.
За это время Маша приготовила грибы, кабачки и специальный соус. Есть картошка и много вина. Она совсем не расположена его ругать: слава Богу, что жив! Выполз даже Гера. Брагинская рассказывает о Наталье Медведевой, которую хорошо знала, о своей свекрови – Людмиле Петрушевской, матери первого мужа Харатьяна, от которой они сбежали через месяц совместной жизни.

С утра у детей бесконечное препирательство из-за водяных пистолетов. Кот не может дождаться, когда Тина и Никола уедут: он их "ненавидит"!
Гера уезжать не хочет. Он хочет пить и пьет – все, что осталось после вчерашнего. С портвейна он переходит на горилку "на березовых бруньках", которую, как он уверял вчера, купил для меня. Брагинская едва не плачет: она хочет довезти его до вокзала, чтобы он еще был на ногах. Хватит с нее детей и вещей! Ее ужасно жалко, крест ее тяжел! Я восхищен ее терпением и выполняю ее просьбу – говорю Гере, что ехать надо теперь, то есть пока он еще транспортабелен, а то потом, мол, мне будет неудобно.
И тут появляется о. Алексей с Леной и детьми. Они, оказывается, уже час сидят у Яны. Мы знакомим их с Брагинской и Герой. С Алисой и Володей они знакомы по прошлому году. Кот доволен: он любит этих детей. Этой зимой мы по-соседски несколько раз ездили к Лёше в Ашукинскую и неплохо узнали друг друга. Кот даже перестал задавать вопрос: почему отец Алексей – "отец"?
Алиса и Володя оставляют нам Ильчика и уезжают в Никитский ботанический. Я выгоняю машину и сажаю Брагинскую с семейством. По дороге Гера извлекает хитро припрятанную бутылку "брунек" и пьет прямо из горла. Я добавляю газа, чтобы довезти их до вокзала раньше, чем кончится бутылка.
На вокзале я показываю им, где находится камера хранения, и предлагаю сдать туда Геру до пяти часов, когда у них поезд. У Брагинской та же самая мысль. Я с радостью покидаю их на площади, надеясь, что ничего не случится, и они уедут. Они меня благодарят, мы обещаем друг другу встречаться в Москве.
Обедаем за домом с участием Яны. Пятеро детей колбасятся в бассейне. Потом к ним присоединяется янин Ваня, самый взрослый и спокойный из всех. Их (детей) всегда много, и, наверное, это правильно. Во-первых, это значит, что мы еще не очень стары, во-вторых, что кто-то из них найдет в своем прошлом минуты радости.
О. Алексей рассказывает, что так напугал свое начальство с Горбушки тем, что уйдет, что ему дали аж два месяца отпуска! Теперь он решает, не уйти ли ему на приход и заняться, наконец, делом жизни?
Мы с энтузиазмом поддерживаем его. Во всяком случае, это лучше, чем торговать видеомагнитофонами и DVD вертушками.
Яна рассказывает, как изменились дети за те два месяца, что она провела в больнице. Она не говорит – в какой, но мы и так знаем: этой зимой у нее случился очередной приступ, и она загремела в дурку. В какой-то момент Гриша назвал ее "дура", и она стерпела, жалуется она. Назвал из-за того самого кольца Славы Копылова, которое она здесь год назад потеряла в море, а оно к ней вернулось. Она посчитала его несчастливым (может быть, из-за моей телеги про Поликрата) – и в Москве она выбросила его в снег. Вот тогда Гриша и удостоил ее нелестного определения.
Она похудела и выглядит и говорит лучше, чем в прошлом году.
Захватив вино, мы, по предложению Маши, идем на индейский пляж. По дороге пьем пиво в новом кафе на каравелльской набережной – около остатков греческого храма. Из детей с нами пошел лишь янин Ваня.
Лена и Яна остаются на заросшей полянке на середине спуска. Внизу мы встречаем Сашу, местного жителя, с которым познакомились несколько дней назад, когда были здесь с Брагинской.
Море бурное, но теплое. Долго купаемся, потом пьем на берегу. Саша охотно присоединяется к нам. Ему сорок пять, на левой руке нет двух пальцев – отрезал, когда работал в 93-94 в Питере на столярке. Любит Заппу, Jethro Tull, Маклафлина. Потерял пальцы почти в тот же день, когда не стало Заппы.
К нам подходит "дед", как зовет его Саша, или Вадим, капитан третьего ранга, который плавал по всем океанам, кроме Тихого. Он "живет" здесь, на Индейском пляже, с 78-го года. Он считает его уникальным и мистически полезным для здоровья. Маша купается голая, потом пьет с нами. О. Алексей уходит наверх к женщинам. Я довольно сильно пьян. Маше весело. Ей очень нравится этот пляж. Она хочет переночевать здесь в палатке. Я рад, что ненавистный Крым доставляет ей удовольствие. Саша показывает ей свою палатку, с надписью на английском про рок-н-ролл и растаманов. Маша въедливо обратила внимание на ошибки.
На обратном пути мы вновь остановились в кафе. Я уже представил новый уровень сибаритства, который будет нам предложен Лёшей. Но самое главное, конечно, было ночью у нас во дворе.
Мне нехорошо: не то алкоголь, не то сердце. Все сжалось внутри. Я искупался в бассейне, и мне полегчало. Только после этого выхожу на люди.
Пью стопку коньяку для бодрости. Нет, это не похмелье, это что-то другое, новое и пугающее.
О. Алексей и Лена сообщают, что в свое время были "председателями" соответственных алкогольных обществ. Собственно, поэтому их и познакомил человек по фамилии Квартальный. Глядя на Лену, в это трудно поверить. Ну, а перепить Лёшу действительно трудно.
Зашел Артем с двумя младшими детьми. Кот и двое детей о. Алексея спят на крыше. Кот, наконец, дождался этого счастья.
И ночью, естественно, пошел дождь, перешедший в ливень. Мы с лёшиными детьми таскаем под ним одеяла и спальники вниз. Потом долго не мог заснуть. Мне снова нехорошо.

Втроем с Машей и Лёшей по хорошей жаре пошли в сторону "Каравеллы", не по шоссе, а по улицам соседних товариществ. Везде идет стройка, люди таскают носилки с бетоном. На это тяжело смотреть. Мы сели в придорожном кафе "Грот Дианы" и заказали холодного пива.
С Лёшей по-прежнему интересно говорить, хотя он иногда повторяется и проявляет излишний, даже для меня, критицизм. Зато сколько страсти, желания сказать важное и услышать важное, а не свернуть все на стеб и хи-хи, как у большинства людей. Позиции у нас разные, тем интересней, когда они совпадают. Лёша – очень достойный человек, чем дальше, тем больше я в этом убеждаюсь. Он борец, один из немногих он сохранил в себе энтузиазм задавать вопросы и проклинать. Он хорошо говорит и довольно много знает. С ним нельзя говорить о пустяках – разговор сразу становится серьезный, хотя мы редко сходимся во мнениях. С Володей серьезных разговором не получается, а от женских я ужасно устал.
Потом по просьбе Лёши едим на Пятый на рынок: покупать провизию для его семейства. А заодно и для всех остальных. Это наша обязанность и проклятие. Я ненавижу рынки, долгие хождения по жаре с тяжеленными сумками, хотя ясно, что все это нужно. Все же Леша покупает, на мой взгляд, излишне много.
– У меня комплекс многодетного отца, – оправдывается он. И покупает целый ящик абрикосов за семьдесят гривен. Я тащу ящик в машину, пока Леша рыщет по рынку с огромным набитым рюкзаком купить еще что-нибудь. Это положительно отличает его от Алисы с Володей, не заморачивающихся на поставках продуктов, но все же мне досадно терять так много времени. Продукты при таком количестве людей действительно уходят ужасно быстро – и предвижу, как часто будет повторяться этот рынок.
За все время, что мы здесь, был лишь один настоящий жаркий день. Все остальные дни – ветер, облака, даже пара дождей. Температура +23-24. Очень щадяще. И Маша по дороге на Белый пляж (Рай) в седьмом часу вечера говорит мне:
– Это ты породил во мне ненависть к Крыму, потому что таскал меня по жаре. Я могла бы его любить!
Весь вечер мы провели вдвоем голые на пустом пляже, купались в теплом чистом море, снимались, пили вино. Нам достался великолепный вечер, окрашенный в цвета заходящего солнца. Не хотелось одеваться, не хотелось уходить. Хотелось быть вдвоем, голыми и такими, какие есть. Нам хватало друг друга и всего, что здесь с нами было.
Ночью – мощное возлияние за домом с участием Володи. Говорили о ностальгических концертах в Москве разных старых групп, о нашей любви к ним. У нас разные вкусы. О. Алексей, например, любит "Гражданскую оборону", которую я терпеть не могу и откровенно это высказываю. Не нравится мне и то, что, через его детей на нее подсаживается Кот. Забирает у меня плеер и слушает в наушниках. А потом цитирует и напевает, словно Настин Миша несколько лет назад.
С Володей мы любим старое "Воскресенье", но, в общем, его вкусы довольно просты. Он любит Калугина и "Motor Head", старую группу, играющую тяжелый рок. Я пьян и резок: заявил, что такое говно вообще не слушаю.

Утром я узнаю, что, оказывается, Володя очень обиделся на меня за вчерашнее мое определение по адресу любимой его команды. Маша узнала это от Алисы и передала мне. Предложила попросить прощения. Но мне кажется, предмет не стоит такой заботы. Не надо было обижаться из-за такой чепухи! И не надо любить всякую дрянь! С Володей я здороваюсь подчеркнуто любезно, хотя потом почти не общаемся.
Днем, как и вчера, пошли в "Дубок" ("Каравеллу") за пивом и вином – на этот раз вдвоем с о. Алексеем. В магазине встретили "индейца" Виталия, который "no mental surrender" – татуировкой на спине. Он рассказал, что у него теперь хозяйство, куры, хочет завести себе ослика и ездить здесь на нем. Ловит рыбу на индейском пляже. Он много работает, хочет провести канализацию, устроить в доме удобства, камин. Жалуется, что сегодня его морит и он как-то не в себе. Он нервный и правда немного не в себе. И все просит передать привет какому-то Саше с Фиолента. (Это Саша из дома "Восьмое небо", как я потом понял.)
На шоссе бросается в глаза большое количество иномарок, даже по сравнению с прошлым годом. Никаких следов почти что разрухи, которую я застал здесь в 97-ом. Кажется, что Крым, да, наверное, и вся Украина переживает экономический бум. Не принять ли мне их гражданство?
Мы взяли пива, сели на скамейку в теньке у подъезда дома рядом с магазином и заспорили о глобальном экономическом кризисе, который упорно проповедует о. Алексей, и в который я не верю. Он видит жизнь излишне катастрофично и ждет в будущем еще худшего: экономического краха, нового дефолта и т.п. Причем не только в России, но прежде всего в Америке.
И тут Лёше приходит эсемес от сестры, что его, вроде, готовы пустить в Америку. Там живет сестра, там похоронена мать. Несколько лет назад его в Америку не пускали, он считает, как попа. Теперь можно заводить речь о получении гражданства. Это новая заморока для него. Ехать – не ехать? Тут говно – а там?
Мне кажется, он решает свои проблемы излишне серьезно и надрывно. Он не может даже отложить и не думать. Он так когда-то хотел туда, особенно, когда не было работы и родился больной Глеб. Для Глеба и сейчас там лучше, чем здесь. Но про себя он уже не уверен. А Ленку он как-то особенно и не спрашивает. Его клинит на этой теме.
Дома за дневным пивом он рассказывает, как его родственники, уезжая в Америку, продали его московскую квартиру, приобретя ему полдома в Ашукинской. Им, видите ли, были нужны в Америке деньги! Наверное, они рассчитывали, что Лёша тоже скоро к ним переедет, да он и сам так считал. Но из этого ничего не вышло. Потом родился больной Глеб, в это же время его уволили из храма – за конфликты с начальством (в частности, за слушание "Цеппелинов" в ризнице), а формально за то, что он уронил Св. Дары. Два года он лежал на кровати, ничего не делая, в полном отчаянии, а семья едва не голодала. И из Америки не прислали ни одного доллара, хотя им хорошо была известна его ситуация. В конце концов, он устроился на Горбушку, где продолжает работать до сих пор (и стал Лешей DVD). Он хотел бы вернуться к настоящим, а не полуподпольным службам, но не может решиться – предлагаемые ему варианты обрекут их вновь на бедность. Его психика сильно искалечена, в волосах седина, хотя он на шесть лет младше меня. Хочется сделать для него что-то приятное.
После легкого обеда взяли лодку и матрац и пошли на наш пляж. С нами опять янкин Ваня. Его старший брат Гриша сдает в Москве экзамены в Гнесинку. По дороге он рассказывает, что бабушка учит его никому не доверять и всего бояться. Каждый вечер она запирает калитку на висячий замок.
Воскресенье. На нашем пляже нету места даже положить лодку, чтобы надуть. Длинной кавалькадой поплыли на каравелльский пляж через грот Дианы. Я с Котом, Васей, младшим сыном Лёши, и вещами в лодке, о. Алексей с Тишей на одном матраце, Триша и Ваня на другом. Маша и Лена плывут своим ходом.
Маша второй раз на каравелльском пляже. Без людей здесь очень хорошо. Хотя несколько штук молодежи все же спускаются и карабкаются обратно без лестницы по стремному склону. В том числе герлы. Я это учел.
Здесь есть родник, над которым вырос виноград. Вырос самостийно. Не случайно соседний мыс называется Виноградный. Маша стала планировать, как здесь между скалой и склоном можно построить террасный дом в несколько уровней, а под ним будет течь ручей, как у Райта. Наверху гараж и стоянка для машин, внизу причал для лодок и пляж. Внутри дома что-то вроде эскалатора. После перевода книжки Хилари Френч в ней проснулся архитектор. Это хороший признак, что тетраграмматон (КРЫМ) расколдован.
Теперь я плыву, а она управляет лодкой. Это получается у нее вполне ловко. Мне трудно ее догнать. Удивительно: я совершенно не устал и не замерз.
На обратном пути, глядя с мыса на море, Кот сравнивает заходящее в море солнце и его дорожку с перевернутым восклицательным знаком или с "английской "и"".
Тихая безветренная ночь, +24. Мы беседуем с Алисой о ее десятидневной принудке в Питере в 85-ом, когда она только начала тусоваться с хиппами. Ее взяли на улице и кинули в камеру с проститутками. А она еще была невинна. Очень сочный получился у нее рассказ.
Потом заговорили о климате, религии… О. Алексей как всегда ругает православие и патриархию, будто специально, чтобы шокировать благочестивую Алису. А что возразишь? Человек в теме.
Маша, которая в других случаях рассуждает очень умно, демонстрирует бесконечную наивность. Как же так, спрашивает она Лёшу, православные копят себе имение на земле, когда было сказано!..
Я чувствую себя весь вечер нехорошо и спрашиваю с раздражением: зачем она злит меня? Как можно задавать такие вопросы? Люди вообще плевать хотели на заповеди! Их интересует только иерархия, порядок и традиция. Им важно быть в это вписанными. Быть формально как все. Нравственность – прерогатива сильных людей. Именно потому, что они могут быть одни.
Когда все ушли спать, мы продолжили спорить с о. Алексеем об экономике и политике. И, конечно, стоит ли теперь эмигрировать? Мы пьем вино, играет "The Who", поют цикады. Это вполне сносное состояние жизни.
Я вспоминаю, что в конце 80-х отсоветовал уезжать Лёне. Тогда была возможность отчалить из Совка по "еврейской визе", чем и воспользовалось множество народа. Лёня остался – и вот куда теперь поехал! Был ли я прав? Я не знаю. И не знаю, что нас всех здесь ждет? Но пока здесь не будет настоящей диктатуры, я отсюда не поеду. А тогда уже и не выпустят.
Но Лёша человек страшно ответственный и мнительный. Он не может так легко смотреть на вещи.

В прошлом году я обещал о. Алексею показать Балаклаву и Инжир, но так руки и не дошли. Теперь мы едем на двух машинах, все граждане нашего дома, включая шестерых детей. На балаклавской набережной палаточный городок с зелеными флагами и пацификами. Протестуют против загрязнения бухты и добиваются демилитаризации города. Я поснимал, выразил солидарность.
Найти лодку не так просто. Наконец наняли за 100 гривен большую лодку до ближнего Инжира (и столько же будет стоить возвращение). Лодочники не хотят плыть на дальний Инжир из-за волнения: трудно будет пристать.
В балаклавской бухте ничего не чувствуется, но выйдя из нее в открытое море, попали в неслабые волны. Дети собрались на носу лодки и визжат от восторга, когда их накрывает разбившейся о борт волной. Долетает и до нас. Если к концу плавания мы лишь частично мокрые, то дети словно искупались в одежде.
Очень милый берег, с маленьким песчаным пляжем. Несколько пар коротают тут время. Наверху три палатки. Очень красивое место, не хуже настоящего Инжира, а пляж лучше. Я очень долго плаваю, первый раз по серьезному использую маску. Для этого нужна чистая теплая вода, как теперь.
Потом лажу по горам и снимаю. Семейство о. Алексея собирает мидии на торчащем посреди моря камне. Вова рисует на берегу. Потом рисуют дети. Потом я. Первый раз в этом году. Не очень уверено. Я все не могу найти манеру, в которой можно изображать эти скалы и сосны. Реализм тут плохо подходит.
Маша зовет всех готовить еду наверх. Ведь еще одна цель нашей поездки – воскресить стиль былых палаточных трапез, на костре, в котелке, в качестве которого теперь выступает кастрюля.
Сорганизовать всех нелегко. Люди, особенно дети, хотят купаться. Но у нас ограничено время, и это вносит нервозность. Алиса все еще купается, когда все носят наверх вещи.
Сперва думали расположиться на краю обрыва, совсем близко от берега и туристов с палатками. В поисках хвороста нашли много выше по горе удивительное место, лощинку, укрытую среди сосен. Далеко от всех и очень красивую. Маша предлагает переместиться сюда. Алиса и Володя недовольны таким высоким подъемом. Они подошли самыми последними, когда все уже принесли хворост, в том числе дети.
Наш, конечно, в наименьшей степени. Он тоже недоволен подъемом, и вообще не верит, что наша еда может быть вкусной. То ли дело сходить в "Макдоналдс"!
Мы с Машей делаем из камней очаг и начинаем кипятить воду для мидий, которых добыли о. Алексей и его дети.
"Наши" дети, то есть Кот и Ильчик с Лёшиком, постоянно сорятся: кто будет лежать на пенках лешиных детей? О том, чтобы их использовали хозяева, не идет речи. Впрочем, мы с Машей тоже ссоримся: я упрекнул ее, что она стала жечь костер раньше, чем я построил очаг, и теперь невозможно сделать его нормально. Она вспомнила, что я рисовал, когда она всех торопила идти готовить еду. И теперь приходится спешить. Она нанизывает баклажаны и укладывает их над огнем. Потом та же участь постигает сардельки. Все уже едят, когда она еще готовит.
Еда под соснами с вином в таком великолепном месте неожиданно подняла мне настроение. Хочется остаться здесь на ночь или на неделю. Лучшего места я не могу представить. Лишь дети все портят своим ором и соперничеством. Мы с Машей удивляемся, почему они стали такими: капризными, жадными, ленивыми? Хотя ответ очевиден: с самого начала они были слишком разбалованы, им все прощали, они ни за что не отвечали, ничего не делали, привыкли все получать и жить в комфорте. Поэтому, когда комфорт сокращается, они начинают драться за него друг с другом.
Зато дети о. Алексея удивительны терпеливы и покладисты – наш таким никогда не будет. Они вместе с Алексеем принесли хвороста столько, что хватило бы на неделю. Притом, что хвороста на крутых каменистых склонах, обжитых туристами, крайне мало. Алиса с Володей царственно не принимали в этом участие. Алиса занята кормлением Лёшика, Володя рисует. Наш пикник им почти по барабану. Впрочем, потом Алиса похвалила чай, сделанный на костре из еловых веток.
Этот чай казался вкуснее вина и вставлял больше. Я вспомнил Пицунду. Неужели мы там каждый день пили такой вкусный чай? И так хорошо жили? Это место не хуже Пицунды, а, может, лучше. Первый раз во мне проснулось что-то похожее на удовлетворение и почти наслаждение. Даже дети не смогли отравить его полностью.
Зато я второй раз напрягся на Алису. Она слишком щадит себя. Она не любит делать так, как ей не нравится. С ней хорошо тогда, когда и так все хорошо. Все мы замечательные люди, когда отдыхаем и пьем вино. Собственно, с очень немногими людьми хорошо в любой ситуации, когда они готовы делать все и сколько от них попросят. И даже по собственной инициативе. Готовы въехать в чужой прикол и что-то сделать ради него. Таким был когда-то Лёня. Такой в высочайшей степени оказался о. Алексей. Он мне нравится все больше.
С облегченными рюкзаками мы спустились вниз. Искупались и вдвоем с Машей совершили пеший и водный поход вдоль берега – до "настоящего" Инжира. Маша тоже никогда его не видела – раньше это было ей не по силам. Другое дело теперь. При серьезной мотивации – женщина может быть нормальным спутником, я еще раз в этом убеждаюсь. Она ловко, словно мальчишка, перебирается через огромные прибрежные камни. Где нельзя пройти – мы плывем – по красивым заводям с чистой спокойной водой. Тут никого нет и удивительно тихо. Над крошечным инжирским пляжем натянут огромный белый тент, словно он приватизирован. Рядом с нами купается голая красивая девушка. А мы на этот раз в угоду приличиям – в купальниках. Редкий случай.
Море успокоилось и ветра нет. Обратный путь был гораздо спокойнее. Дельфины проплыли очень близко от лодки. И лодка накренилась от скопившихся на одном борту людей.
На набережной в Балаклаве нам попалась палатка с продукцией, смело использующей травяную символику, почти вытравленную в Москве и очень распространенную на Украине. Пляжные полотенца с листами ганджубаса, майки с ними же и, наконец, рюкзаки. Мы не устояли и купили желтый рюкзак за 30 гривен. Наш посильный вклад в революцию.
И тут позвонила Маша Львова. Деньги, которые Артем передал Сергею – тот истратил на своего брата, попавшего, якобы, в сходную с лёниной беду. Сперва он заявил, что я не передал ему всех денег. Потом началась эта байда про брата. На этом основании он занял у Маши тысячу гринов – чтобы все-таки отправить Лёне требуемую сумму. С опозданием и вряд ли в полном объеме. А я-то считал его надежным человеком! Не исключено, что это ставит все планы Лёни на скорое освобождение под большой вопрос. И Сергей это прекрасно знал.
Маша в жутком гневе. Она всегда не любила Сергея и никогда ему не верила. Странно, что он сумел очаровать всех нас! Это еще раз говорит, какая она прозорливая, а мы – нет. Следовательно, должны слушать ее.
– Ноги его больше не будет в моем доме! – мечет она молнии.
На Пятом, где мы остановились купить продукты и вина, я вдруг почувствовал, что чудовищно устал. Необъяснимо и тотально. Опять эти замирания в горле, как всегда в последнее время по вечерам. Снова напрягся на Машу, надолго застрявшую на рынке, хоть обещал никогда этого не делать. Около дома Янка спрашивает: хорошо ли отдохнули? А я отдохнул так хорошо, что едва могу закрыть ворота.
Весь вечер в саду за вином я был как убитый. Опять наехал на Машу. С Володей и Алисой отношения довольно сухие: они или мало проводят с нами времени или не появляются совсем. Оставшись вдвоем с о. Алексеем – заговорили о православии.
Я не чувствую удовлетворения. Я ничего не делаю, я связан с кучей людей. Дети не то, чтобы раздражают, но создают тяжелый акустический фон. Я не могу расслабиться. Нарывы на лице не проходят, хоть желудок работает великолепно. Может быть, это вроде экземы, о которой писал Зощенко? – что-то нервное, связанное с последним кошмарным годом, который хочется забыть, хоть он был не похож на все другие года. Я думал отдохнуть от него, и ничего не выходит.
Все вроде хорошо, даже Маше здесь лучше, чем мне. Она выражает больше положительных эмоций. У нее всегда хорошее настроение, она все время болтает, и это меня тоже раздражает. Она много готовит, стирает, ухаживает за гостями, иногда просто как слуга. Я ее то и дело останавливаю: если у Алисы нет чашки, а у Лёши тарелки – за ними не надо бежать на кухню: они могут сходить сами или послать своих близких. Достаточно того, что ты все это приготовила и накрыла на стол.
Но у Маши совершенно традиционное представление, что, раз это "гости", за ними надо ухаживать.
При этом она не прощает Янку за позапрошлогоднюю историю, безжалостно судит Сергея, потратившего лёнины деньги. Она может быть злой и непримиримой. Особенно, когда устает от своих подвигов. О, мне ли этого не знать!
Из Москвы позвонил Пудель и сообщил, что "Этнолайф" переносится – и, следовательно, наше возвращение тоже. У нас больше нет точной даты отъезда – это хорошо, потому что она нервировала. И что мне делать в Москве, чертить проекты? Жаль, что здесь я тоже совершенно попусту провожу время. Отдыхаю? Почему же такая усталость?

Сегодня православный праздник – и Яна пригласила нас всех к себе. Она наливает супу, ставит вино. Очень хочет услужить. Маша первый раз попала в этот дом, который я спроектировал и влез в его строительство. Потом удивилась, что Яна не предложила ей его осмотреть.
Неожиданное сообщение от детей: кошка родила, но где – неизвестно, котят нигде не видно.
Днем Маша отпустила меня одного рисовать – первый раз. По жаре я спускаюсь вниз к морю у бункеров. Долго снимал цикаду, сидящую на ветке. Но рисовать здесь нечего. Искупался и снова поднялся наверх. Недалеко от мыса изобразил банальную уже перспективу. Совершенно неудовлетворен. И вечером Маша отпустила меня одного купаться, так как у самой нет сил. Я пошел на "Каравелльский" пляж к обвалившейся лестнице. Девушка сидела на последней ступеньке бывшей лестницы, нависающей над обрывом, как балкон, и читала. Она спросила меня: можно ли тут спуститься? И я уверено сказал, что люди спускаются. Вот, даже веревку бросили. Спуск довольно стремный, но возможный. Девушка спускается вслед за мной, не расставаясь с книгой. На ней даже не кеды, а босоножки.
Здесь всего две пары, герлы топлес. Приплыли на матрацах. Я купаюсь голый, загораю на вечернем солнце. По мысу Лермонтова ходят Ира и Артем с двумя младшими детьми и фотографируются. Меня не видят. Это хорошо.
Я рисую мыс Лермонтова, лучше, чем днем. Но все равно хреново. Не так это все надо изображать. А как? Я слишком мало живу и рисую здесь.
Пары уплывают на своих матрацах, девушка купается в одних трусиках и поднимается наверх. И я остаюсь совсем один. Это самое лучшее. Я так давно не был один на море. Мне не хотелось думать о времени, о смысле потраты его здесь. Чтобы нормально воспринимать бытие, не надо думать о том, чего в нем в данный момент нет, о смысле, цели и разных вещах, которые ты можешь или должен делать.
На ночь намечается отходная Алисы и Володи – завтра они уезжают в Москву. Плюс сегодня престольный праздник, конец поста. По этому поводу у нас Яна и Ваня. О. Алексей следит за костром, на котором Яна жарит курицу. Маша готовит в доме.
Алиса и Володя рассказывают, как съездили на Северную сторону к пирамидальному храму в честь погибших в первую оборону Севастополя. Собор хорошо сохранился. Даже мозаики не пострадали. Им очень понравилось кладбище, так же сохранившееся с той войны. Я на нем, кстати, никогда не был.
Маша просит поставить Джоплин и начинает танцевать под нее. Хочет заставить и меня, но у меня нет настроения. Она настаивает, я прошу не приставать, она просит сменить настроение, хотя я ничего не делаю. И мы ругаемся. Через несколько минут она извинилась.
Яна сообщает, что, по славам Васи, я не хиппи, а теоретик хиппизма. Что, мол, я никогда не ездил стопом и не употреблял наркотики. Я смеюсь, что стопом проехал больше него, а хаер у меня всегда был длиннее. Да и про наркотики...
Лена рассказывает эпос про Бекетова и Квартального, двух друзей, которые всегда появляются вместе, как Максим и Федор или как Федотик и Роде. Анекдот про них следует за анекдотом. Например, телега Бекетова, что в славном городе Мичуринске, из которого он родом, скрестили арбузы и тараканов. Вместо косточек в арбузах теперь живут тараканы, которые сразу разбегаются, как арбуз разрезают. Лена приняла это за чистую монету.
Даже Яна вспоминает пару смешных историй, и я признаю, что она кажется веселее и умнее, чем раньше.
Бекетов сейчас находится в этом самом Мичуринске, городке где-то под Тамбовом, родине Алисиных предков. Она хочет его посетить. О. Алексей связывается с Бекетовым по мобиле и договаривается о найте и всем прочем. Так все просто.
У нас много вина, но оно быстро кончается, ибо все пьют очень много, пьют даже Ваня и Тиша. Результат – девять выпитых бутылок. Я останавливаю общество от покупки новых. Маша и Яна танцуют под Джоплин. Голыми купаются вместе с Леной в бассейне. Маша купается несколько раз. Она кажется пьяной, но уверяет, что совершенно трезва. Напоминает мне одну особу год назад.

Ребята уехали около одиннадцати. Я принял все положенные благодарности. И почувствовал, насколько стало меньше шума.
Поехали с о. Алексеем на Центральный рынок. Он опять набивает огромный рюкзак, все из-за комплекса многодетного отца. Я сижу в кафе, пью минералку и жду, пока мне скинут с карт на диски снимки. Жаркий солнечный город. Я понимаю, что мне все равно здесь лучше, чем в любом другом месте.
В середине дня Фиолент накрывает огромная туча. Кажется, что будет невиданный ливень. Сильнейший ветер хлопает ставнями и дверьми. Мы вдвоем в постельке. У меня опять появились силы.
Маша снова говорит про переезд и добивается от меня решения. Она хочет делать все, что хочется мне. А я сам не знаю, чего хочу. Москва мне противна, эта факт. Но решиться совсем покинуть ее – я не могу.
Не взирая на тучу, о. Алексей с двумя детьми идет на мыс к бункерам. Через некоторое время, убедившись, что дождя нет, мы с Машей собрались идти в Каравеллу. Яна останавливает нас на улице и предлагает Маше осмотреть свой дом. Он ей понравился, в том числе и качеством работ.
Пасмурно, легкий ветер, душно и очень тепло. Мы прошли всю Каравеллу. Множество людей живет здесь в маленьких одноэтажных домиках без удобств. Зашли в соседние товарищества "Луч" и "Электрон". Меня шокировало, какие они убогие, нищие и ужасные! Нельзя смотреть без слез на эти постройки, которые бессмысленно возвели наши люди, подло изуродовав землю. Все это надо снести и построить заново, красиво, чтобы это было достойно юга и этого места. Мы говорим об этом с Машей по дороге домой. Это могло бы стать нашим делом, если бы мы переехали сюда.
Все вечера здесь стандартны: ужин, вино, в самом конце – чай. Его уже хочется больше вина.

Утром выяснилось, что кошка-таки родила у нас в доме – на чердаке под крышей. Как ей удалось это сделать – загадка! Конечно, дети, которые спят на крыше, часто открывали дверь на чердак – прятать спальники от дождя и просто так. Но как она прорвалась мимо нас в дом, незамеченной, со своим пузом, взобралась по крутой лестнице из прутьев на крышу – это непостижимо! Провела нас! И что же – она не кормила их два дня? Или опять же умудрялась забраться на крышу незамеченной?
Я вытащил котят в сад, в дальний угол, в высокую дикую траву. Там им постелили старую телогрейку. Но она почти сразу перенесла их в другой угол сада.
Сегодня у меня серьезное дело: я снял линолеум в большой комнате, предварительно отодрав плинтусы и передвинув с о. Алексеем мебель. Несколько досок и лаг сгнили, так же как раньше в прихожей и на кухне. Вставил вместо лаг кирпичи, сверху положил новые доски, выпиленные из старого кухонного пола. Настелил остатки оргалита и вернул на место линолеум. Получилось неплохо. Но все это на один сезон.
Потом сходили с о. Алексеем за вином в военный городок, попили пива в кафе "Грот Дианы". Это уже настоящий ритуал. Как и наши разговоры о политике. О. Алексей все так же мрачно пророчит грядущие экономические бури и неизбежный кризис. А не то – можно было бы скупить здесь собственность, соглашается он, перестроить и продавать. Строить гостиницы, сдавать в аренду машины. Куча возможных вариантов жизни. Хотя, конечно, не для нас. Ну, какие из нас предприниматели – смешно! Самый предприимчивый сидит теперь в зоне строго режима.
В пять пошли на море. По дороге встретили темину Иру и ее детей, возвращающихся с пляжа. Бедный Артем уже вернулся в Москву работать.
Солнце уходит в облака, жара спадает, вода теплая, градуса 22. Мы пошли от людей на Голый пляж, но и здесь их, как в Сочи. Никогда такого не было! Я опробовал новую маску и трубку, купленные на Центральном рынке. Хорошая маска, хотя дно не такое разнообразное, как хотелось бы.
Лена рисует в альбоме картинки черной гелиевой ручкой. У нее необычная манера рисовать черточками, что создает хорошую фактуру, словно увеличение или уменьшение точек в растре. Я прошу у нее альбом и рисую солнце в тучах и портрет Маши на камне. Получилось чуть лучше, чем раньше. Хотя я уже почти и не верю в успех. Но надо же чем-то заниматься на берегу!
Вечером за вином Лена рассказала, как четыре раза уходил от нее о. Алексей. Он считает ее глупой, невозмутимо сообщает она. Она не спорит с этим: она глупа и некрасива ("нефотогенична" – смеется она). Внешнее не соответствует внутреннему образу. Себя она видит совсем по-другому. Это вовсе не глупо. Самое лучшее в ней – спокойное принятие ситуации. У нее хороший характер. Она покладиста и проста. И главное – она чудесный художник.
Именно из-за этого он "прощает" ей ее "глупость", – сообщает нам Лёша без обиняков. В общем, он с ней не церемонится. Маша за такие слова обиделась бы на всю жизнь. Но у них патриархальные отношения: он мудрый, знающий, он принимает решения. Хотя своей хитростью она часто добивается своего, в том числе вредного для всех.
Маша говорит про отчаяние, из которого не может извлечь никакой пользы. Лена говорит про отчаяние в связи с Глебом. Но она получила от этой ситуации много пользы.
Я хочу спросить Машу, про какое отчаяние она говорит? Если в связи с той историей – неужели это сравнимо? Но не хочу провоцировать ссоры.
О. Алексей тоже не согласен о пользе такого отчаяния. Он наезжает на Лену за то, что она вынудила его завести Глеба. Да и других детей – хитростью, обманом. Про Глеба – да, но про других Лена не согласна. Она обвиняет его, он в гневе уходит.
Я говорю, что многие молодые мужчины вовсе не хотят сексуальных отношений с женщинами. И появление детей – не всегда их вина. Я вижу, что история Лёши и Лены – случай совсем не легкий и не благолепный.
Но патриархальные отношения торжествуют: Лена уходит мириться с ним.
Маша прижалась ко мне – и требует выполнения всех ее желаний, в том числе заведения животных. Я покорно соглашаюсь.
– Любовь долготерпит, – напоминает она.
– Я знаю это всю свою жизнь с тобой.
– Будешь наказан и поставлен в угол!
Бурная ночь. Она спрашивает, не стыдно ли, что она такая дикая ("словно животное")? Ей нравится быть такой, и она хочет, чтобы я стал диким, как она. Она взбирается на меня и вставляет его в себя. Ей нравится, что она как бы насилует меня. Она просит, чтобы я говорил дикие вещи, грубее, чем "трахаться". Таких у меня нет, хотя я знаю, о чем идет речь. Предлагаю ей показать пример. Но она хитра: хочет лишь после меня.
В эти моменты мне кажется, что ей так нравится "трахаться", что, в принципе, она может делать это с кем угодно, тем более, что у нее есть, как она считает, симметричное право.

Наша черно-белая кошечка с утра носит своих неприкаянных котят в наш сарай. Каждый день она меняет гнездо. Сумасшедшая тусовая мать.
Днем мы доезжаем до Пятого и оставляем женщин на огромном секонд-хенде: барахолке  под открытым небом. Оттуда вдвоем с о. Алексеем едем искать Севастопольский аквапарк. Находим его рядом с Парком победы. Он совсем новенький, но территория хорошо облагорожена, дороги, стоянки, новенькие посадки, земля еще не везде покрыта травой, из нее торчат низенькие кипарисы, которые поливают с помощью длинных шлангов молодые люди. Рядом море. Внутри – кафе, горки, бассейны. Дети бы очень обрадовались попасть сюда, но минимальная цена для взрослого – 70 гривен, для ребенка – 50. Категория "ребенок" определяется специальной штафиркой перед входом: ниже отметки – проходишь за 50. Выше – платишь, как взрослый. Это нам уже не по карману. Мы и так потратили практически все деньги, которые взяли на отдых. У о. Алексея та же ситуация. Он слишком щедр на вино и продукты.
Вот и опять: купили на Пятом десять бутылок вина, от шести до семи гривен за бутылку (35–40 рублей – средняя здесь цена за дешевое вино. В Москве в два раза дороже и худшего качества.). Загрузили в багажник: приятно смотреть! А еще хлеба, молока, и прочего. Довольно быстро я нахожу на секонде Машу. Она в отличном настроении: купила великолепные осенние сапоги на шнурках. Показывает их на ноге.
– Не правда ли – они чудесны!
Рассказала, как обидела местных людей, назвав их рынок – барахолкой. Теперь мы долго не можем найти Лену.
Обедаем в саду под поздний "Gong". О. Алексей никогда его не слышал – и пришел в восхищение. Мне тоже сегодня лучше, чем обычно, хотя еще надо спускать бассейн, ставший после детских купаний коричневым и непрозрачным.
Мне нравится, когда я не связан сроком. Когда меньше детей и людей. Жаль, что не удается читать и что-то делать серьезное. Но это и есть пресловутый отдых. Я смотрю, что делают здесь другие, вроде бы такие же художники, как я.
Лена Маркова по-своему мудра и рассудительна. Она очень талантливый художник. Хотя рисует только внутренние образы. Ее черно-белые наброски великолепны. Она рисует их без перерыва, в любой ситуации: пока мы спорим о политике или читаем. Кот просит ее нарисовать ему танк. Из-за нее он стал больше рисовать. Сегодня на Пятом я купил ему новый альбом и гелиевые ручки. Он целует меня за это, но не рисует, а слушает МР3-плеер – влияние лёшиных детей.
Неделю назад Володя нарисовал на его майке специальной ручкой кельтский орнамент и имя "Иван" кельтским шрифтом. Очень красиво.
Конечно, я тоже кое-чего рисую. Вон какие я решетки нарисовал Пузану, который и сам художник. Но я тут за всем слежу, езжу туда-сюда. Если бы я жил у кого-нибудь, я бы, вероятно, больше бы думал о "высоком". Но все всегда живут у меня.
Вдвоем с Машей мы пошли на море в восьмом часу (по Москве, естественно). Очень жаркий безветренный вечер. Теплое тихое море. Я как обычно не беру купальных принадлежностей. Мы долго купались, смотрели, как солнце садится в море, оранжевое как небо, фотографировали и фотографировались. Опять голые и красивые. Маша даже писала на газах у меня, доказывая, что у нас не должно быть друг от друга никаких секретов. Она опять сожгла все пластиковые бутылки на берегу, создав на темном берегу красивое яркое пятно, словно много лет назад в Пицунде. Легкие, не во что не переходящие ласки.
Мы возвращались в полной темноте. Единственным светом была высокая яркая луна. Лунная дорожка в море восхитила меня. Мне хотелось смотреть и не уходить. Все было хорошо, как бывает редко, но сильно. Вернулись почти в одиннадцать.
Ночью обсуждали с о. Алексеем – стоит ли ему брать приход? Это будет далекий и бедный приход, куда можно будет добраться лишь на своей машине. И он теряет надежный заработок на Горбушке. Лена, понятно, против прихода. Он будет уезжать, денег не будет, а тут все-таки четверо детей! Но Горбушка его убивает.
Я говорю, что это, конечно, жертва. Это стоит делать только ради сверхзадачи: роли нового православного попа, обновляющего православную церковь, совершенно у нас выродившуюся, как сотню раз доказывал сам о. Алексей. Он возражает: у него нет нужной пассионарности. На Горбушке, где он создал к себе известное уважение, проще. И параллельно ей – прежняя его "партизанщина", его неофициальные службы в случайных местах, за которые он может сильно погореть.
Второй час ночи. Мне еще нужно выливать бассейн. Сил нет совсем, непонятно почему. Зато по пути наверх с моря я сочинил свое первое за шесть лет стихотворение:

Свет луны над мысом Фиолент.
Я чуть-чуть приподымусь с колен.
Я почти убит, почти лежу,
Я мечты нигде не нахожу.

Слишком стар для счастья и игры,
Лишь минутой, покурив травы,
Лишь обняв Марию, в час, когда
Ночь стоит без края, как беда.

Посидеть, погладить вдоль спины
И умчаться в сторону луны.

Утром я заливаю бассейн. Я меняю ее каждую неделю, поэтому мне практически не нужна химия. Но не все так хорошо: как и предыдущий раз, воды меньше, чем нужно.
И в это время Янина мама Антонина Семеновна стала зачем-то звать через забор Лену. Но Лена подойти не могла: они с Лёшей лечили Тришу – у него заболели уши.
Не дозвавшись Лены, она попросила меня передать, что "у Ксении родился мальчик". Меня это как-то поразило. Я слышал про ее беременность, но мало придавал этому значения. Выходит, я был косвенной причиной рождения этого ребенка. Ее отчаянию и желанию освободиться любым путем. Маша мне рассказывала, как это бывает. Ведь и у нас такое было!
Так что, это сообщение касалось меня впрямую. И вышло, что я узнал об этом первый. Зимой, услышав о беременности, Маша задала мне идиотский вопрос: не от меня ли этот ребенок? Но от того, что было у нас, дети не заводятся. Теперь она может убедиться, что я ее не обманывал. Выходит, она не верила мне, привыкнув, что люди не говорят всю правду. Ведь и она, такая честная, бывало, обманывала меня.
Я заглянул в большую комнату: Лена вставила горящую трубку Трише в ухо. Это выглядело весьма дико. Не из садизма, конечно: такой был у них способ лечить ему уши. Рядом сидела Маша – училась и обсуждала болезни детей.
Я не стал передавать весть при всех. Я не знал, какой будет реакция Маши. Поэтому через некоторое время, взяв себя в руки, передал ей наедине.
– Зачем ты мне это сообщил?! Я не хочу слышать об этом человеке! Не хочу дышать с ним одним воздухом!
– Я просто сказал то, что мне передали, чтобы ты не узнавала из других источников.
– Я тоже хочу тебе кое-что сообщить! – заявляет она.
– Что? – напрягся я. Ее сообщения бывают весьма неожиданны и никогда не предвещают ничего хорошего.
– А то, что я говорила с Леной. Она видела, как Оксана клеила тебя в прошлом году, как ходила по крыше и делала другие вещи. Ее поведение было очевидно и вульгарно. Они со Светой даже о. Алексея соблазняли, Оксана терлась об него грудью, а он очень горячий, легко заводится! Он был в ужасе от нее. И еще она сказала, что, когда увидела меня, она не могла понять, как ты мог увлечься Оксаной, девушкой неумной, вульгарной и некрасивой!
– А нам понравилось, – пошутил я.
Маша обиделась на эту шутку. На то, что я по-прежнему пытаюсь шутить на эту тему. Но почему она так зла и несправедлива? Почему не может простить? Даже теперь, когда Оксана получила такое "отмщение"?
Сейчас все, конечно, очень умные, нравственные, они всё видели, всё поняли! Я лишь один знаю, что было тогда! У них были отличные отношения с Оксаной, все так любили друг друга, во всяком случае, на словах, да и времени не было у Оксаны соблазнять о. Алексея.
– А ты так следил за ней, ты ее ревновал?! – допытывается Маша.
– Не говори глупости!
В общем, отношения внезапно обострились – и снова из-за этой дурацкой темы.
Небо затянули плотные облака. О. Алексей сидит в саду и решает: ехать ли ему с детьми в Никитский ботанический, ехать ли в город или остаться дома? Выбор всегда тяжел для него. Он бы поехал в Ботанический, да жалко денег на такси. Кот хочет ехать с ними. Маша тоже не против прокатиться куда-нибудь, а Никитский ей нравится. И я предложил отвезти всех в Никитский. Если они поместятся в машину. Это было встречено с благодарностью и решило проблему выбора.
Получилось – не всех: Лена и больной Триша остаются.
– Лена любит "тупить", – определил ее выбор о. Алексей.
То есть остаться одна и, например, рисовать. Ей это интереснее, чем новые впечатления. Я попросил ее, коли так, нарисовать эскиз для моих ворот. Чтобы не стояли они ржавые и скучные.
Я сам себе удивляюсь: зачем я себя мучаю? Почему не пошел на пляж, не повалялся с книжкой? Зачем я суечусь? Почему не люблю "тупить"? Но уже поздно – мы мчимся в сгущающихся облаках. Я несусь быстро, хотя Лёша и хотел бы тормознуться и поснимать. Он никогда не был на Южном берегу. Но я хочу скорее отстреляться от добровольной барщины. Я-то уже все видел миллион раз! Слушаем "Hair". Лёша что-то бурчит, но его детям нравится. На полпути к Ялте попадаем в дождь.
Зато доехали до Никитского за час двадцать. В кафе перед кассами взяли пива. Вход уже не бесплатный, как несколько лет назад, когда я был здесь в первый раз. Это печальная особенность теперешнего Крыма: даже за подъем на гору и осмотр леса пытаются срубить деньги.
Бросаем жетон в турникет, словно в метро. В ближайшем павильоне за бамбуковой рощей Маша и Кот ушли смотреть жуков. Нас с о. Алексеем больше привлекает дегустация вин. Но цены тут просто бешенные – хотя нет отбоя от желающих, компаний прикинутых молодых людей, конечно из России. О. Алексей начал переживать, что мы не купили по дороге вина. Крым для него – это прежде всего вино.
Маше очень понравились жуки, которые обитают среди здешней флоры. Голубой жук, что ползает по нашему саду, оказывается, называется крымская жужелица. Напрасно я не пошел. Но я еще не обрел нужного настроения. Я не хочу ничего больше узнавать, я хочу найти это настроение!
Сад уже не производит такого впечатления, как в первый и второй раз. Огромные деньги, которые тут собирают каждый день, идут неизвестно куда. Я не увидел никаких изменений за пять лет, улучшений, появления новых пород. Но, слава Богу, он вообще существует! Все равно – он великолепен, как драгоценные наши субтропики.
Мы ходим сами по себе. По ветвящимся тропинкам, мимо грандиозных деревьев. Тормознулись у пруда с красивой белой стрельчатой травой. Надеюсь, о. Алексей не обвинит меня, что я их плохо развлекаю.
Сад спускается террасами к морю. Внизу начался дождь. Мы спрятались от него в "китайскую" беседку над горкой с опунцией, юккой и агавами. Устроили себе пикник с пивом и бутербродами с овощами. Люди из экскурсионных групп с завистью смотрели на нас. Особенно, когда дождь перешел в ливень. У нас одних был свой навес. Другие прятались под большие деревья.
Дождь то усиливался, то почти стихал. Дошли до аллеи, где растут бананы, которые, впрочем, никогда не вызревают, как сообщила одна из экскурсоводш. Зато она не знает, где растет семисот с лишним летняя маслина, великое по уродливой красоте дерево! Не дерево даже, а окаменевший монумент природы. Я все-таки нашел его.
Тут много великих деревьев: секвой, мамонтовых деревьев, ливанских кедров – и один грандиозный платан, у которого ветви сами были как толстые деревья! Деревья-водопады и деревья-пауки, бесстыдница, сбрасывающая красную кожу, роща маслин, цветущие магнолии и розы. И деревья, которых просто не может быть, потому что они растут, нарушая все законы гравитации!
Я никак не мог уйти отсюда – и все снимал и снимал, под все более усиливающимся дождем. А ведь я не знал, зачем сюда еду?
Уже под сплошным дождем сели в машину. О. Алексей хочет еще впечатлений, хотя полседьмого по Москве и дождь. Поэтому я останавливаюсь у горы Кошка над Симеизом – посмотреть на затянутые облаками вершины ближайших гор и мысов, серое море без горизонта, пляж Кацивели внизу и его аквопарк.
У Севастополя дождь прекратился. Как всегда остановились на Пятом – купить вина и продуктов.
Лена виновато призналась, что "ничего не делала": то есть весь день рисовала – эскиз для моих ворот и скалы с мыса Фиолент (опровергая мнение, что никогда не рисует с натуры). Все у нее выходит своеобразно и очень интересно. Она хорошо влияет на Кота. Он начинает рисовать мосты и людей, людей в лодке, ловящих рыбу. Причем у них нет рук, что лишь прибавляет им необычности. Поэтому никто не обвиняет ее за небрежение домашними обязанностями – все дружно хватаются за ножи.
Вечером беседуем под вино в саду. Недавно кончился дождь, но тепло. Маша смотрит ленины эскизы ворот и говорит, что это как заказ Папы – Микеланджело.
– У меня нет такого таланта, а у Саши таких денег, – отвечает "глупая" Лена.
– Браво! – аплодирую я.
Она слушает наши с Машей споры о литературе, философии, Хлебникове, Платонове, Федорове, фашизме, модернизме, воскрешении, догматах церкви, Мережковском и мистике плоти и т.д. Рисует и молчит. Когда мы спрашиваем, что она обо всем этом думает – отвечает, что ей нечего сказать.
– Правильно, ты одна занимаешься делом, – говорит Маша.
– Да нет, просто я ничего не помню. Сразу забываю, как прочту или посмотрю.
Я упомянул свою теорию про "науку забывать" – разработанную для ситуаций полной жизненной жопы. Уметь забывать – актуальная необходимость. Хорошего же слишком мало, чтобы ради него стараться. Лена неожиданно согласилась с этим.
Для меня загадка, как, имея четырех детей, один из которых серьезно болен, ей хватает легкомыслия и душевной свободы заниматься творчеством и к тому же довольно успешно!
Ей помогает, может быть, как раз ее легкомыслие, ее "глупость", как она это называет. Она даже не может съездить из Ашукинской в Москву по своим делам, не заблудившись и не перепутав и забыв все на свете, что так злит Лёшу. Она ничего не знает, ничего не помнит, она лишь умеет рисовать картинки.
Мир для нее неясен и неизвестен, словно для ребенка. И из этой неясности она черпает сюжеты для своих картин, которые так восхищают нас с Машей.
Я еще раз увидел, что лишь полная человеческая бесполезность может родить художника. Он не тратит силы ни какое другое человеческое осуществление, не замутняет душу долгом и сожалением, считая искусство не красивым излишеством, подходящим богатым фрикам, а простым и естественным делом, вроде сажания капусты.
Ее занимает лишь вопрос: возьмет Лёша приход или нет?
– Он служит за прилавком, – смеется она.
Лёша еще под впечатлением Никитского сада. Он восторгается размерами местных деревьев, монументальностью природы.
– Ты не хочешь сюда переехать? – спрашивает он. – На твоем месте я бы так и сделал.
На моем!.. Я лишь напомнил ему про детей, школу… Мало ли чего я хочу!
Маша говорит, что всякие желания есть эгоизм и осуществляются за счет других. Люди не должны делать ничего, что другим неприятно. И свобода одного кончается там, где другому становится плохо. Она имеет в виду как бы жизненные устремления Лёши. Но это лишь предлог.
– Мало ли что кому-то кажется плохо! – взрываюсь я. – Например, что другой не покупает мне платья, холодильники, стенки, не устраивается на работу, не делает все так, как мне хочется! А другой должен все время прогибаться, теряя себя, теряя свое представление о жизни и о своем предназначении. И он имеет право взбунтоваться, как герой моего любимого рассказа Джека Лондона "Отступник".
Я резко успокоился и сказал, что это не спор с Машей, ей все это известно, и что это был номер для публики.
– Чтобы они не заставили нас, мы заставим их, – говорю я и ставлю сборник регги.
Когда все ушли спать, Маша стала плакать. Я знаю почему. Она думает, что я не меняюсь, что для меня все еще важнее всего принцип личного самоосуществления.
Я говорю, словно возражаю, что помимо основополагающего принципа самоосуществления, есть еще более важный принцип – делать самое лучшее для того, кого ты выбрал. Но надо не сомневаться, что это именно свой человек – намекая, что иногда я не вижу этого. Когда вижу ее ненависть и ее непонимание.

Утро опять солнечно, и у нас есть все, чтобы разыграть красивую любовную сцену, полную страсти и забвения. Она спрашивает: нравится ли мне, что она первая ласкает меня? Не стыдно ли, что она такая страстная?
– Я хотел бы, чтоб так было всегда!
Погода ништяк. Я прикидываю, что за все время здесь, еще ни разу не надел длинных штанов. Без мелких детей я чувствую себя лучше. Начинается какое-то ощущение отдыха.
После завтрака о. Алексей заговорил о продуктах – обычная вещь при многочисленном семействе. Мы как всегда едем на Пятый. Это мой крест, как владельца средства передвижения. Набили рюкзаки и зашли в убогую забегаловку «Флинт» – выпить холодного пива. К нам подсел человек Сергей. Сперва он беседовал с бывшим шофером автобуса, нашим соседом по столу, доказывая, что они знакомы, хотя информация на очной ставке совершенно не совпадала. Потом прикололся к нам. Узнав, откуда мы, сказал, что хочет рассказать нам про одно место.
– Слышали вы о Фиоленте?
– Слышали кое-что, – говорю я и смотрю на Лёшу. Человек явно пьян и вряд ли заметит мою иронию.
– А были там?
Я кивнул.
– Пару раз, – дополнил Лёша.
Сергей рассказывает, как уезжает на весь день на Фиолент, купается, ловит мидий, жарит их и отдыхает. Он рыболов, вот недавно был с приятелем на частном озере под Ай-Петри.
– Правда частное? – удивляется Лёша.
– Ну, говорю! Охрана, за въезд – плата пятьдесят гривен с носа. Ну, то есть с рыбака. Дети и женщины бесплатно. Зато какой там клев!..
Мы прощаемся, человек, как обычно, извиняется, что пристал к нам, спрашивает, не обидел ли он нас чем? Мы успокаиваем его. Просто нам пора ехать.
Дома Маша уже строит планы, что она посадит здесь. Она словно и на самом деле готова переехать сюда. За обедом она говорит о бизнесе, который можно было бы здесь завести, покупке участков, даже бухты – памятуя наш рассказ о частном озере в горах.
Море, море! Кому оно нужно? Дети ходят на него, словно исполняя повинность и по принуждению взрослых. Они легко бы заменили его бассейном, чипсами и сладкой водой. А взрослые – бассейном, закуской и вином. Но на них еще действует этот гипноз: они же приехали на море!
Поэтому в седьмом часу общей тусовкой пошли на наш пляж. Навстречу нам Яна. Она говорит, что на море сильный прибой, который Тиша услышал, как "плейбой", чем вызвал дружный смех. Прибой действительно имеется, но море теплое. С нами янин Ваня, поэтому у нас два матраца и лодка, на которых мы устраиваем веселые катания.
Есть еще море!

С утра я поехал на Пятый и купил алкидных эмалей, числом пять, чтобы смешивать из них краски. Маша хочет разрисовать машину в хипповом стиле. Я не против, но начать собираюсь с ворот.
Приехал Пузан и зашел к нам в гости попить вина. Его сын Гриша поступил на платное в Гнесинку. Я хорошо выпил – и до самого вечера по лениным эскизам разрисовывал ворота. Пришлось добавить горы и рыбок и прочие детали, необходимость которых выяснилась при переходе с эскиза 5х3 сантиметра на масштаб 3 метра на метр. Маша с Котом раскрашивали звезду на калитке и решетку. Маша просит работу – и я даю ей закрашивать большие плоскости наведенным цветом. Лена следит за работой и говорит, что я, оказывается, колорист (ее эскизик черно-белый). Вот уж не думал!
По улице ходили и смотрели люди. Говорили, что это самые красивые ворота на Фиоленте. Уж, наверное!
Пузаны тоже выходили и очень хвалили. Сегодня у нас назначено совместное мероприятие по поводу дня рождения Лены.
К вечеру, когда все было готово, о. Алексей начал жарить шашлыки. Пришли Пузаны и с ними севастопольский ДЕнис.
О. Алексей рассказывает истории из церковной практики – про старушку, которая призналась на исповеди в грехе "мршалоимства", то есть скупости.
– Уж больно мышей я не люблю, батюшка.
– Каких мышей? Причем тут мыши?
Оказывается, она понимала его (грех), как уничтожение мышей. Гриша приносит гитару и бонги. Сам он ничего "веселого", как хочется публике, сыграть не может, и гитару берет ДЕнис. Лёша заказывает ему Марли, заявив, что православные отцы называют это грехом козлогласия. Он спрашивает ДЕниса, кончившего семинарию, как будет "козлогласие" в оригинале у греческих отцов? ДЕнис ничего по-гречески не помнит, по греческому у него была двойка. С кухни пришла Маша и, пытаясь восстановить греческий термин, сразу вспомнила "трагедию" («козлиную песнь»). Я стал настаивать, что это и было переводом "трагедии" на русский нашими просвещенными православными переводчиками. Соответственно, так они воспринимали творения Еврипида, Софокла и Эсхила.
О. Алексей предложил поднять тост за двух художников, создавших некие произведения. Он имел в виду Лену и меня. Маша предположила, что это тост за родителей и их детей.
ДЕнис заиграл – и все увидели, что семинария дает больше Гнесинки. Гриша оправдывается, что ДЕнис уже кончил семинарию, а он в свою Гнесинку только поступил. Но ему никто не верит, и все угорают, что мальчика не туда отдали. Вот, оказывается, где учат музыке! Разница была тем более разительна, что он на слух подбирал мелодии, в том числе "Едет-едет доктор сквозь белую равнину" Федора Чистякова, которую заказала Маша. Она сказала, что доктор – это Христос. О. Алексей ответил, что все хорошие песни – про Христа.
Денис спел даже по-испански, усовершенствовав песню «Аквариума» про «Ты не слушал советов сбоку», исполнил неплохие песни своего брата, Майка Науменко… О. Алексей очень хорошо ему подпевал, лучше всех зная слова, в том числе лучше ДЕниса.
– Вот какие продвинутые в нашей церкви батюшки! – восхищаюсь я.
– Я панковский батюшка! – отвечает Лёша.
Я стучу ритм на бонгах, так страстно и громко, что, по просьбе Маши, у меня их отбирают. А зря – впервые за много лет почувствовал себя музыкантом. Так бывало, когда мы устраивали подъездные "сессии" с Захаровым на день рождения Оли Серой. У меня хорошее настроение – первый раз я сделал сегодня что-то стоящее!
Маше тоже очень хорошо и весело, и она много выпила. Взмахнув зажженной сигаретой, попадает ею в плечо о. Алексею – и целует его в знак извинения. Потом она сбросила платок, заменяющий юбку, и стала танцевать. На мой вскрик, что там ничего нет, показала всем трусики, едва прикрытые блузочкой.
ДЕнис хочет уезжать, я предлагаю ему остаться и переночевать у нас. Он же может позвонить жене. Он обнимает меня и говорит что-то приятное. И все же уходит.
Леша и Лена пошли провожать ДЕниса, Маша танцует со мной. И тут я делаю страшную ошибку:
– Ты рискуешь, что про тебя тоже будут распускать слухи, что ты танцевала голой, и про твой поцелуй…
– Ты намекаешь, что не веришь, что Оксана так себя вела – соблазняла всех подряд, отца Алексея, Сергея – и прочие приколы?!
– Я не хочу об этом!..
– Значит, ты до сих пор считаешь, что она самая лучшая, все сплетни про нее – ложь! Ты им не веришь! – заорала она. – Так уходи к своей Оксане, она тебя ждет! Она все еще тебя любит, прибежит к тебе с двумя детьми!
Она так раскричалась, что разбудила Кота. Он стал плакать, пытаясь затушить скандал. Дети о. Алексея вылезли смотреть в окна. Я вывел ее на улицу, подальше от всех. Она потребовала, чтобы я немедленно назвал Оксану говном, иначе она покончит с собой.
– Мне надоели твои истерики! – сказал я и пошел домой.
Она бросилась в противоположную строну с криком:
– За ней ты бегал, когда она истериковала, а за мной не побежишь!
Минут через десять вернулись о. Алексей и Лена, дети уже что-то доложили им. Я положил переживающего Кота в постель и пошел ее искать. Захватил платок, чтобы укутать ее.
На бортике на первой улице, как я надеялся, ее не было. Пошел вниз к морю по мысу Лермонтова, по крутой боковой дороге. Я увидел ее силуэт в свете луны. Она сидела на большом белом камне на мысу – на краю обрыва метров в 15-20. Она закричала, чтобы я не подходил, иначе она кинется вниз.
Я сел метрах в десяти и стал с ней говорить. Она извивалась на самом краю в пароксизме рыданий и оскорблений, и один раз едва не упала. Я был совершенно уверен, что она может выполнить то, что обещает – или упадет случайно. Я говорил и понемногу приближался. Я назвал Оксану "говном" и "всем, чем угодно", – и схватил ее. И стал оттаскивать от пропасти. Она вырывалась, кричала, что я говорю это специально, что она мне не верит, что она не может больше мне верить!
Понемногу я успокоил ее настолько, что свел с камне и повел за руку вверх. Оказывается, она убежала без очков и ничего не видела. Хорошо, что разглядела край пропасти, рядом с которым сидела. Несколько раз она оступалась, и я поддерживал ее. На середине тропы она вновь вырвалась, и стала требовать, чтобы я подтвердил, что Оксана вела себя мерзко, что я не отрекусь от своих слов! Начался новый мощный приступ.
Рядом срез скалы в свете луны ухмылялся страшным отвратительным профилем с длинным кривым носом и черным искривленным ртом: я никогда не видел его раньше! Я попытался увести ее отсюда, но она упиралась.
– Хорошо, давай поговорим, – согласился я. Если она и попытается упасть отсюда, то точно не насмерть.
– Ты говоришь, что больше не веришь мне. Зачем же живешь со мной?
– Это было моей ошибкой!
– Мы могли расстаться весной.
– Тогда я не хотела, а теперь наоборот!
– Ну, это поправимо. Но вот насчет лжи… Я хотя бы все честно описал в дневнике, который ты прочла. А мог бы не описывать. Значит, я был честен с собой. И, наверное, и тебе бы все рассказал. А ты ничего не писала и ничего мне не рассказывала – во время своей любви.
– Я все это прокляла! – душераздирающе стонет она.
– Потому что любила! А я не любил, поэтому и проклинать было нечего. И я все же не делал того, что ты. И не хотел, – именно потому, что думал о тебе! А делал по глупости в пьяном состоянии. А насчет Оксаны – 90 процентов девушек на ее месте сделали бы то же самое. И даже ты сама! Если бы ты в свое время сделала всего лишь то, что сделал я – я бы визжал от счастья!
– Это ты сейчас так говоришь! А если я сделаю?!
– Сделай, я благословляю тебя! Может быть, это поможет тебе успокоиться.
– Ты серьезно сейчас говоришь?
– Абсолютно!
Да и как могло быть иначе? Я только что пережил такое, по сравнению с чем любая ее измена, роман, что угодно – были пустяком!
– Хорошо, я запомню.
– Но ты же не сможешь остановиться. Ты-то все сделаешь по-настоящему, до самого конца.
Какое-то время она молчит.
– Ты утверждаешь, что ты такой честный! Тогда ты честно должен признаться, что ты занимался с Оксаной ****ством!
– Тем же, чем и ты со своим прекрасным! – воскликнул я.
Она стала вырываться, словно хотела опять кинуться к своему камню, но я не дал ей. Она попыталась несколько раз ударить меня. Я попросил обойтись без насилия – этого никогда не было между нами. Это действительно может все разрушить!
– Ты итак уже все разрушил! – закричала она.
Я буквально силком дотащил ее до дома, словно мент, говоря с ней в это время строго и неумолимо. Теперь она стала слабой и покорной. Под конвоем довел ее до постели и заставил лечь – даже не дал сказать спокойной ночи гостям.
Ужасная, ужасная ночь! Одна из самых страшных в моей жизни! В добавление тем на даче, когда я вытаскивал ее из веревки и отнимал нож, которым она калечила себе руку. Но лучше не жаловаться, а вознести благодарственную молитву, что опять обошлось!

Она сразу вырубилась и спала очень долго. Утром она вышла в халате и смотрела на меня изучающим взглядом.
– Я сумасшедшая, и ты должен знать, на какие темы со мной говорить нельзя.
Она спокойна, но выглядит неважно.
Она подозревает, что я не люблю ее, а лишь жалею – и все добивается, чтобы я доказал обратное. Разговор продолжался и тогда, когда я рисовал ленину "левретку" с рогами на калитке – среди придуманных мной деревьев. Она сидела сзади и смотрела, как я рисую.
Днем о. Алексей и Лена уехали за билетами. Кот просит поехать в пиццерию. Он не отстанет, пока не добьется своего. Он кричит, ссорится с детьми, всюду хочет быть первым и иметь особые права. Характер ужасный, хотя он иногда говорит умные вещи (когда не говорит полной чуши).
– Я приму смерть от белой головы, – сформулировал я (имея в виду цвет его волос).
Около пяти я кончил рисовать, мы съели фасолевого супа, который сварила Маша, взяли детей и поехали на встречу в город с Лёшей и Леной. Они только что купили билеты, потратив на это два часа.
С вокзала, затолкавшись в машину в два слоя, мы поехали в Херсонес – я предложил искупаться на его пляже. Но бесплатно нас не пустили, что было возмутительно! А если мы идем в храм на службу? А со священников тоже требуют билет? О. Алексей пожалел, что не захватил свою рясу. В этом случае, нас, возможно, и пропустили бы.
Мы стали искать дырки в заборе, но не нашли. Дети перелезли через забор – на глазах у волосатого человека, который вдруг принялся их ловить, а те от него убегать. Почти поймал Кота – и ему ничего не оставалось, как перелезть обратно.
Пришлось купить четыре взрослые билета: Кота пропустили бесплатно. Дети о. Алексея уже ждали нас недалеко от ворот. Был восьмой час, но вода необыкновенно теплая, и народу, несмотря на вечер и билеты, еще много.
Выполняя обещание – опять затолкались в машину и поехали в пиццерию "Челентано", бывшую "Херсонес", о которой мечтал Кот. Он уже по дороге решил, какую будет есть пиццу.
В ней много народу. Теплый вечер, и все столики на улице заняты. Сели в новой отдельной небольшой комнатке. Очень долго ждали наши семь пицц и машин "французский блин" с грибами. У семейства о. Алексея пять разных пицц – и они беспрерывно меняются ими, как в комедии. У ЦУМа о. Алексей еще накупил продуктов на закрывающемся рынке, вина и два арбуза. Там я увидел девушку с белыми волосами и ангельским лицом. Я оглянулся, а ее уже нет.
Еще не доезжая до дома, я почувствовал, как устал! Едва наступает темнота – и я впадаю в дурное настроение. Может быть, это воспоминание о страшных самоубийственных ночах с Машей.
Даже не смог долго пить с ребятами вино в саду. Вырубился в час ночи – даже читать не смог.

Мне осталось намалевать картинку на внутренней стороне калитки. Я так распрягся и поверил в себя, что не могу остановиться. Но у меня кончилась краска, и я решил ехать на Пятый. О. Алексей вызвался сопровождать, чтобы купить детям фрукты на рынке, но я категорически отверг это предложение – никаких больше овощных рынков! У меня нет времени! День отъезда уже назначен, и у меня еще много дел.
Я снова купил несколько банок краски – и персиков дурацким детям, чисто из милосердия. Ну и пива для взрослых. Когда я вернулся, Маша села ко мне в машину и сообщила, что, пока я ездил, сформулировала идею: как от однообразной позы искривляется позвоночник, так от однообразной жизни искривляется судьба. Она имеет в виду идею покинуть Москву и начать жить совершенно заново. После зимы на даче мне эта идея не кажется фантастичной. Мы, собственно, уже начали осуществлять ее, хотя именно у Маши и не хватило терпения довести эксперимент до конца.
Купленное мною пиво перешло в вино, с закуской и долгим разговором с о. Алексеем о масонстве, заговорах, событиях в России 91-93 года и т.д. Только после этого я приступил к картинке – без всяких чужих и даже своих эскизов: сосну на склоне и море. Первый раз за месяц я чувствую, что занимаюсь делом!
После обеда, уже около семи, пошли на море. На пляже встретили компанию: мужик с двумя клюшками и куча детей. По внешности, герлам и детям я сразу подумал, что это идет московская патриархия. И не ошибся: это оказался настоятель софринского храма, о. Вадим, знакомый Лёши (Софрино и Ашукинская, где живет Лёша, собственно, один поселок). Он ходит под директором софринского завода Пархаевым, страшной, едва не криминальной личностью, местным диктатором, которого о. Алексей ненавидит.
Лёша мирно с ним общается, переносит его мелких детей через прибой у скалы, отделяющей пляжи. Потом мы все вместе купаемся. Матушка о. Вадима неотразима и на пляже: натянула купальные трусы выше пупка. Может быть, она считает, что в пупке есть что-то неприличное?
На хороших волнах я стал осваивать новый вид развлечения: родео на необъезженном матраце. Сперва мне все никак не удается сесть на него, он в последний момент выскакивал из-под меня, словно настоящий мустанг. О. Вадим вцепился в него и помог мне залезть.
Я катался верхом, как морской ковбой, на больших волнах, дети кидались в прибой ("плейбой"). Кот, который не хотел идти с нами, рад, что пошел. Это действительно жуткое удовольствие, я помню по детству. Отдав матрац детям, я сам бросаюсь в волны вместе со всеми.
Море необычайно теплое, хотя солнце в облаках. Маша сменила меня в морском родео. У нее это неплохо получается. Кот вслед за ней пытается даже встать на матрац, превратив родео в серфинг. О. Алексей и Лена помогают ему.
Волны усиливаются, и уже все, включая Машу, бросаются в них. Потом плаваем вдвоем с Машей на матраце, снова кидаемся в прибой. Надо стать детьми, чтобы испытать этот кайф. Наверное, это было самое веселое купание.
Вечером в ларьке, куда мы с Лёшей пошли за вином, встретили о. Вадима. Он приехал на очень похожей на мою четверке. Он живет около Георгиевского монастыря и приехал с той же, что и мы, целью.
Отправив детей спать, ночью снова пошли на море. О. Алексей и Лена не хотели спускаться, потом все же поддались уговорам и дошли до лестницы, где о. Алексей и остался.
На берегу костер и палатка. Полная луна то скрывается в облаках, то снова выходит. Все еще довольно большие волны, но вода необыкновенно теплая. Мы с Машей далеко отплыли от берега, потеряв из виду и Лену и берег, и долго занимались любовью, качаясь на волнах. Море ласково держало нас, не допуская утонуть. Мы медленно кружились, словно в танце, под музыку прибоя, в свете луны, делая движения вместе с волнами, сливаясь с ними, как единое многоногое существо. Наверное, так любят друг друга дельфины. Это была одна из лучших любовей в моей жизни. За это лето мы любили друг друга в разных местах, но эта – была лучше всех. Совершенно не хотелось ее кончать, совершенно не хотелось выходить из моря, уже понимая, что такого купания никогда не будет!
На берегу нас ждет одинокая Лена. В море, говорит она, у нее началась паника. Рожденная на море (Белом), она не очень любит его, не очень доверяет. Мы пьем вино и смотрим на блестящее под луной море.
– Это совершенно невозможно передать ни на картине, ни на фото, – говорю я. – Мерцание этих бликов.
Лена ложится на камни и говорит, что горы вокруг образуют чашу. Я ложусь и вижу тоже самое. Действительно – странно! Чаша, а по середине – черное небо и сверкающая луна.
– Нарисовать бы это! – говорю я.
Это, или черный силуэт листвы, через которую светит луна, – на обратном пути вверх, или силуэт Маши на горе на фоне той же луны. А внизу в черном провале сверкает море... У меня теперь много планов насчет живописи. За последние три дня я вновь ощутил себя художником, причем работающим и вдохновляющимся именно местным материалом. И это надо делать не на путях реализма, а, скорее, так, как рисует Лена. Ее манера удивительно подходит здешним пейзажам.
О. Алексей не дождался нас и пошел один наверх. Он ждал нас на бортике на первой улице. Сказал, что замерз. Но было не то что холодно, а просто жарко!
Дома девушки еще купаются в бассейне, после них – я. Говорим о православной церкви, твердолобых православных, вроде Васи, Жени Борисова (настоятеля скита в Оптиной пустыни) и компании, в которую попал Лёша перед армией. Именно они врубили его в православие, причем самого нетерпимого толка. Тогда он был крайне фанатичен и полон неофитского энтузиазма – поэтому и стал попом. Может быть, это, вместе с армией, поломало ему жизнь.
Несколько лет назад он сделал полный поворот. Теперь он на стороне панков и анархистов, запрещенного иконописца Зинона, о. Павла Адельгейма, воюющего и со своим епископом, и с Кураевым, и с прочими идеологами официального православия.
Расходимся лишь в шестом часу утра. А ночью еще бурная любовь – почти до рассвета. И утром Маша не хочет, чтобы я спал, но чтобы мы занимались тем же – словно молодожены! Наоборот, когда мы, условно говоря, были "молодожены", ничего подобного у нас не было. И вот к чему мы пришли! Тоже своего рода полный поворот.

Утром у меня ужасно болит большой палец на ноге, словно во сне я сильно стукнул его обо что-то. Маша смеется: она считает, что это произошло в другой момент. Но мне не до смеха: я едва могу ходить. А мне везти ребят на вокзал, а самое плохое – завтра мне везти нас самих в Москву. Лена дала мне мазь со странным названием "Долобене".
С этим пальцем мне пришлось съездить на Пятый за недостающей "бочкой" для придуманного мной разъема на водной трубе. Собрал систему, смотал шланг, которым мы набирали в бассейн воду.
И повез семейство о. Алексея на вокзал. На Пятом мы остановились у кафе "Золотое кольцо", где торговали необычайно вкусными плюшками. С боку у него – игровой зал, на двери которого листок с расписанием. На его обороте предупреждение: "За один мат штраф – 5 мин." Я восхитился. О. Алексей быстро его сорвал и сунул мне в руку:
– Это мой тебе подарок!
Я отнес его в машину, и мы пошли в кафе. Лёша купил три мешка плюшек, один – в подарок Маше. Пока мы ходили, к машине подошли мужики из игрового зала и потребовали у Лены вернуть бумажки. Она вернула лист с расписанием, а остальным попросила поделиться. В этом она проявила неуступчивость, и "мат" остался в нашей собственности.
Я отвез их на вокзал. Не люблю я этих прощаний! К тому же, скорее всего, мы очень быстро увидимся в Москве. Надеюсь, что все было хорошо и совсем не больно.
Теперь я поехал "отдать визит" Тамаре и Гене. Ни Гены, ни Оли нету. Тамара Ивановна – после болезни, рекламирует на этот раз не электрический китайский иглоукалыватель, а "целебную" пластину, показывает компьютерную картинку своего сердца: с черными квадратиками до "лечения" и без них – после. Я подивился ее наивности. Работы сейчас мало, жалуется она. И, поэтому, денег тоже. Она собирается продать олину (на самом деле Лены – старшей дочери) квартиру в Севастополе, чтобы купить Оле и Филу квартиру в Москве. Цены в Севастополе очень выросли, рассказывает она – и приводит какие-то фантастические цифры. А то ли было раньше!
Вернулся в наш опустевший дом. Даже как-то странно – до чего тихо! Маша все еще стирает. От лениной мази или чего-то другого, но к вечеру палец чудесно прошел. И мы в восьмом часу пошли на Белый пляж.
Здесь всего два человека. На поверхности вода теплая, в глубине – холодная. В разных местах бухты разная температура. Очень тепло и безветренно. Последний мужик на пляже, голый, как и мы, подошел к Маше, пока я плавал, и стал трепаться. Все эти дни она вызывает пристальный интерес окружающих мужчин! Я увидел, что у него даже началась эрекция! Маша это тоже увидела, и это ее позабавило.
Мы дождались захода солнца и остались совершенно одни. Все окрасилось оранжевым. Ни одного звука, кроме слабого плеска волн. Все пытаюсь быть счастливым и почувствовать, что это последний день. И не могу. Я никогда не умел быть счастливым здесь и сейчас. Но все равно – очень хорошо! Маша права: мне должно быть хорошо там, где она. Тем более когда "там" – это тут. Тем более, когда ей все так нравится, вопреки всем опасениям.
Наконец мы идем домой. Она фотографирует силуэты кустов и травы на фоне вечернего моря. Поднялись наверх уже в полной темноте по белеющей тропинке.
Последняя ночь не была исключением: пытаясь выполнить просьбу и довести Машу до оргазма, довел себя едва не до смерти. Схватило грудь, стало тяжело дышать. Первый раз выпил "валокордина", заботливо принесенного Машей. Она чувствует себя виноватой.
– Больше никакой эротики! – торжественно клянется она.
Самое плохое, что нам рано вставать.

Утром я еще успел искупаться в бассейне – и начал его спускать. Одновременно – убирал вещи и набирал воду в бак. Провозились до часу дня, но я особо не нервничал по этому поводу: в конце концов, мы можем ехать хоть три дня. По жуткой жаре мы, наконец, поехали в Москву. Конечно, еще тормознулись у Пятого – купить вина.
Почти безошибочно проехал Симферополь, ориентируясь больше по интуиции, чем по карте.
Потрясающее изобилие на крымским и южноукраинских дорогах: многоярусные лотки с разноцветными овощами и фруктами. Но мы остановились лишь один раз – купить у татарских молодых людей дыню и перец.
Уже выехав из Крыма, у Кота разболелся живот. Остановились накормить его активированным углем. Скоро я первый раз столкнулся с вроде бы отмененной Ющенко ГАИ. Так и хотелось им сказать: вас же не существует! Но они существовали и ловили так же, как раньше. Все так же, но не совсем: за пересечение при обгоне сплошной полосы они лишь вынесли мне письменное предупреждение! Что-то новое.
Через полчаса – аналогичный случай. Я попросил их выписать мне то, что положено. Но они с пафосом разъяснили, какие опасности подстерегают меня и моих близких на дорогах – и отпустили. Я все больше люблю Украину!
Потом остановили якобы за превышение скорости. У меня свидетели, что антирадар молчал. Я настаиваю, что это не я, а они нарушают закон! Мент, молодой невысокий парень, готов "по закону" наказать меня за непристегнутые ремни.
– Пожалуйста.
От растерянности он перешел на "ты" и по имени:
– Саня, ты должен понять…
Я его понимаю, но желаниям его не потворствую.
Живот у Кота прошел только у Мелитополя, где мы остановились купить овощей и фруктов на придорожном рынке. Здесь молоденькая герла-продавщица попытались обвесить Машу на персики на лживых весах. Я оказался очень въедлив, перевесил их у соседа. У меня после этого лета очень наметанный взгляд на объем и количество товара.
Теперь машина забита под завязку!
Здесь же в Мелитополе мы и поели: по иронии – рядом с тем кафе, где ели в прошлом году с Оксаной и детьми. Но на этот раз – не выходя из машины, купив готовую еду у местных теток. Я даже пью пиво, несмотря на возражения Маши. (Меньше чем через месяц за подобное "пьянство за рулем" у меня отберут права: выпив с друзьями, я поехал встречать на станцую свою тещу, отпросившуюся из онкологической больницы и приехавшую на день рождения Кота к нам на дачу. Тогда у меня в дыхании обнаружили 0,2 промилле. Этого оказалось достаточно. Каково же было мое изумление, когда я прочел у Хантера Томпсона, что допустимая доза алкоголя в крови в Америке – 8 промилле! И с такими показателями он смог доказать свою невинность.)
В Новомосковске несколько центральных улиц превратили вроде как в бульвары с уличными кафе – очень мило. А через два квартала – блочное совковое многоэтажное уродство, которое нельзя облагородить, которое можно только взорвать!
Под вечер начался дождь, ливший вплоть до Харькова. И тут, недалеко от Харькова, на мокрой дороге с нами случился жуткий случай, едва не кончившийся очень плохо.
Я хорошо разогнался вверх по горке, намереваясь обойти по встречке ехавший впереди грузовик. Вдруг из-за перелома горы на меня выскакивает встречный синий жигуль. Я всегда ожидаю подобного, поэтому оставляю расстояние – спрятаться обратно в свой ряд. Я сворачиваю под грузовик и по тормозам. И вижу, что торможения на мокром шоссе – нет, и нас неотвратимо несет ему в зад. Оставалось лишь вывернуть обратно на встречку и чудом промчаться между жигулем и грузовиком, буквально в сантиметрах от обоих!
Маша не успела даже испугаться. И никак меня потом не обвинила. Она действительно стала другим человеком. Кот на заднем сидении не успел ничего понять, и слава Богу! Зато у меня столько вылилось адреналина в кровь, что прошли даже обычные спазмы в груди, преследовавшие меня все последние полгода, лишь только я начинал уставать.
В десять стало совсем темно. Я мудро остановился перед Харьковом у поста ГАИ и узнал дорогу на Харьковскую объездную. Поворот здесь указан не на объездную, а на Киев и Сумы. Поэтому я первый раз не въехал в город, чтобы в нем заблудиться, а благополучно объехал его. Но так устал, к тому же темно, дорога не освещена, что ехал очень долго на 80.
За Харьковом шоссе пусто, но границы все нет. А я уже совсем без сил. Ура, вот и она!
Перед украинским пропускным пунктом две машины. Как и в прошлом году с меня попросили двести рублей в качестве замены "дорожного сбора", более крупного по словам пограничников. Гривен уже нет совсем – все отдал за бензин. И его тоже нет. Бак почти пуст.
Увы, на нейтральной полосе огромный хвост машин. Насчитал пятнадцать штук. Такой же хвост в обратную сторону – для въезда на Украину. Кот рвется "на Родину", предлагает набить кому-нибудь морду. Обвинил меня в предательстве за каламбур: "Минздрав предупреждает: Россия вредна для вашего здоровья". Мне совсем сюда не хочется, мне хорошо было на Украине, не унаследовавшей всех проблем огромной несчастной империи, сидящей к тому же в такой климатической жопе. Мне хочется лишь побыстрее все это кончить и, наконец, поесть и лечь спать. Но мы движемся черепашьим шагом – часа полтора!
Почему очередь двигалась так медленно, я не понял. Осматривали машину так же формально, как и раньше. Зато тщательно проверяли по компьютеру паспорта и документы на машину.
Я попытался вписаться в ту же гостиницу, что и в прошлом году, очень для меня памятную. Но за пять минут до меня последний номер заняла женщина с ребенком, – объяснил мне совсем другой человек, который тут всем заведует.
Зато ресторан у дороги еще работает. Более того, там очень приемлемая цена и неплохой интерьер из дерева под старинную таверну. За единственным занятым столом – три рокера в кожаных куртках, на стульях их огромные блестящие шлемы. Около входа – роскошные навороченные мотоциклы. Прилично и очень быстро поели за 500 рублей. Я выпил на радостях 200 грамм водки.
Был уже второй час ночи. Мы решили ничего не искать, а спать в машине на стоянке рядом с рестораном. Откинули передние сиденья, Кот устроился сзади. Может быть, от водки я довольно быстро уснул, что всегда было для меня проблемой. Несколько раз просыпался. Сном это конечно можно назвать только с натяжкой.

Окончательно мы проснулись в четверть седьмого. Ничего не видно – так запотели стекла. Кот заявил, что "мы находимся в царстве пота". Ресторан еще не работает. Мы наскоро поели в той же прошлогодней забегаловке, в которой ровно ничего не изменилось. В этот час здесь лишь две девушки, похожие на сестер – персонал. Я заказ яичницу, Кот – омлет с ветчиной. Маша ест севастопольские плюшки. На ближайшей заправке "Юкоса" заправился на 500 рублей. Бензин аж 15 рублей 10 копеек за литр! Вздорожал за месяц на два рубля. И это в стране, которая добывает нефти чуть ли не больше всех в мире! Ах ты, жадная Родина!
Главное, что у меня осталось всего 400 рублей на всю дорогу до Москвы. И немного долларов.
Российские менты имелись, но никто не остановил. Шел где мог 120-130 по плохим дорогам. И слишком много населенных пунктов, всех этих "Дворов". Удивляют российские номера – уже отвык от них. Все же с прошлого года дороги стали получше. Даже в Курской области во многих местах их стали ремонтировать. Поэтому ехали быстрее, чем в прошлом году. Погода хорошая, солнце и тепло.
Вчерашний случай мало чему меня научил: на крутом повороте при обгоне снова оказался со встречной машиной в лоб, так что ей пришлось сворачивать на обочину.
– Не получилось, – беззаботно откоментировал я свои действия.
Маша не проронила ни звука.
Денег так мало, что решили тратить их только на бензин. Даже от еды мы отказались, решив сделать это уже дома. Я пытался было разменять на трассе доллары, но это оказалось невозможно. Лишь это нервировало меня – хватит ли нам бензина?
За Тулой – бан, довольно разбитый, но все же. Поэтому в Москве мы были без десяти три. Забытые пробки на окраинах, пустой воскресный центр. Все знакомое и забытое сразу. Бензина хватило и еще осталось километров на пятьдесят.

По прошествии полугода я понимаю, что это было очень красивое путешествие, может быть, лучшее. И только я сам виноват, что не ощущал этого, когда все происходило с моим непосредственным участием. "Или воспоминание самая сильная способность души нашей", как писал поэт? Мы словно боимся, что фактом счастья разоружим себя перед судьбой, боимся быть счастливыми, потому что тут требуется изрядная смелость. Только смелый человек может перестать переживать, сожалеть, предчувствовать несчастья. Увы, у меня плохая наследственность. Моя психика надорвана, я ничему не верю, я не умею расслабиться и довериться ситуации. Я воюю с жизнью как с самым страшным врагом. Даже там, где все устроил, чтобы найти от нее защиту. Но я надеюсь, что каждое такое путешествие немного излечивает меня, и когда-нибудь я выздоровею и начну наслаждаться – самыми простыми вещами: людьми, природой и всем, что попадает мне в руки. Хорошо бы уехать в Крым на целое лето и успеть испытать все, и успеть сделать все, включая картинки. Может быть, когда-нибудь это случится.

15.6-24.7.05-24.12.05