А нам так интереснее!

Библиотека института — абонемент учебной и отдел художественной литературы — находится в центральном корпусе, старинном, розового цвета здании с белыми колоннами, балясинами, затейливыми наличниками и прочими архитектурными излишествами.

А читальный зал — студенческий и диссертационный — в двух автобусных остановках в новом четырёхэтажном корпусе. Светлый кирпич, высокие потолки, большие окна. Внутри стены отделаны панелями из ракушечника. В просторном вестибюле большое мозаичное панно на сельскохозяйственную тему. Второй и третий этажи полуторные, так что в читальный зал, занимающий половину верхнего этажа, подниматься по широкой лестнице, считай, как на высокий пятый этаж. Лифта нет. Поэтому начальство появляется здесь крайне редко. Осуществляет руководство и контроль по телефону. А студенты, в большинстве своём парни, носятся по лестнице вверх-вниз, перепрыгивая через несколько ступенек.

Открыт читальный зал с половины десятого до восьми вечера. Днём там работают четыре человека — старшая Олеська, Ольга, Надя и Кира. И ещё женщина предпенсионного возраста, Алевтина Григорьевна, она занимает недавно открывшуюся должность — заведующая вычислительным залом. На самом деле зал один, и она просто заведует двумя десятками электронно-вычислительных машинок, чуть посложнее калькулятора, и выдаёт их под залог тем, кому нужно делать какие-то расчёты. А так целый день Алевтина Григорьевна сидит за последним столом в зале или, когда народу мало, вместе с девочками-библиотекарями в их подсобном помещении. Девочки не возражают. Они дружат с Алевтиной Григорьевной. А она с ними. У неё дочка их ровесница.

А на вечер, с четырёх до восьми, берут на полставки какую-нибудь студентку. Кто-то работает один семестр, кто-то пару месяцев, а кто и целый год. Вечером народу в читальном зале немного, они делают свои задания, благо вся необходимая литература, включая самую дефицитную, под рукой. У девочек-библиотекарш рабочий день до пяти, но по негласной договорённости с начальством они уходят домой в четыре, когда приходит студентка. В самом деле, не толпиться же им впятером! И основной поток читателей к этому времени уже спадает.

Эти студентки сразу становятся членами коллектива, приходят в читальный зал, как к себе домой, когда в занятиях возникает «окно» или когда прогуливают лекцию, пьют вместе со всеми чай, делятся проблемами, обсуждают обновки и даже приводят своих кавалеров. Кавалеры тоже становятся членами библиотечной «семьи», бывает, забегают и одни и всегда стараются помочь, если о чём попросят.

Третьекурсница Лариса, крупная, красивая, родом из Белоруссии, сделав свои уроки, достаёт из большого пакета вязание и, сидя за высокой стойкой, вяжет с невероятной скоростью, не уследишь, как мелькают спицы. Все, кто видит, восхищаются. Лариса почти не смотрит на вязание. Разговаривает с посетителями, уточняет, что им нужно, а руки её плетут крохотные петельки — одна к одной! - не прерываясь ни на секунду. Потом встаёт, откладывает работу, приносит нужную книгу и снова берётся за спицы.

Она вяжет большие, сложные вещи: платья, юбки, свитеры, кофточки, костюмы. Готовые изделия хороши настолько, что хоть сейчас на витрину магазина. Да в магазинах такого не купишь. Вязка ровная, словно вязали на машинке, интересные фасоны, затейливая отделка, со вкусом подобранные цвета и фурнитура, аккуратность, тщательность. Любая вещь выглядит  очень качественно. На стройной фигуристой Ларисе смотрятся превосходно. Она вяжет и себе, и на заказ. Берёт дорого. Да оно того и стоит. Всё по выкройкам из модных журналов, что-то добавляет от себя. В деле вязания она настоящий художник. Охотно помогает библиотечным девочкам, тоже увлекающимся рукоделием, объясняет, показывает, как читать схемы, как вывязать пятку, двойную резинку, воротник.

Сейчас она собирается на зимние каникулы домой, закупает подари, гостинцы. Деньги у неё есть, покупает у приходящих в институт спекулянтов себе дутую, всю простроченную короткую серебряную куртку, такие же сапоги, фирменные джинсы. Примеряет всё это перед большим зеркалом в хранилище, где выделено просторное помещение для отдыха, чаепития, работы за письменными столами. Занятия закончились, идут зачёты, консультации, так что Лариса с утра в читальном зале.

- Ну, как, нормально?
Обновки сидят на ней как влитые, а в комплекте с модной вязаной шапочкой, длинным шарфом и узорчатыми варежками - прямо хоть на обложку журнала. Но зима в Москве стоит холодная, а у них ещё холоднее. Девочки ей говорят:
- Ларис, ты же там замерзнешь в этой куртёнке, она вон задницу не прикрывает. У тебя же пальто тёплое, в нём бы ехала.
- Это у вас тут можно ходить в чём попало, - отвечает Лариса, оглядывая себя со всех сторон, - а у нас деревня. С ног до головы будут разглядывать, в чём из Москвы приехала. Они ж телевизор смотрят, знают, что сейчас модно.

Снимает всё, аккуратно складывает, прячет в большой шкаф и садится с вязанием в кресло возле низенького стола, на котором разложены свежие газеты и журналы. Она торопится закончить нарядное платье из тонкой шерсти, вывязывает ажурный подол.
Лариса не ищет себе столичного мужа, не мечтает остаться в Москве. На родине её ждёт жених, работает, копит деньги на свадьбу. Они серьёзно планируют своё будущее — жильё, работу, детей. А девушка она статная, видная, многие парни оказывают ей знаки внимания, но она неприступна. Хорошо учится, подрабатывает, вяжет.

Приходит Наташка Старостина с четвёртого курса. Она тоже когда-то работала тут, недолго, месяца три, но осталась в статусе «своей». Она живёт в общежитии, а на выходные ездит домой, в Подмосковье.
- Привет, девчонки! У вас макулатуры нет? Мне пять килограммов не хватает.
- Нет, Наташ, сейчас нету. Летом будем списывать (периодические журналы, газеты, научные вестники, у которых истекли сроки хранения), когда инвентаризацию будем проводить.
- Жалко.
- А что купить хочешь?
- Ой, не помню, там четыре тома, красные, с золотыми буквами на корешке. Нам на книжную полку в большой комнате четыре книги надо добавить, будет полная. И как раз или красного цвета, или чёрного, под цвет ковра. - И, оживившись, рассказывает: - Мы же ковёр новый купили, повесили над диваном. А над ним две полки книжные, полированные, со стеклом. И книги подбирали, чтобы переплёты были под цвета ковра. А напротив дивана сервант с хрусталём. А на потолке люстра пятирожковая, с висюльками, чешское стекло. Она когда горит, то стекла от разноцветных книг переливаются, хрусталь сверкает. Так красиво! Одна полка готова, вторую заканчиваем. А в нашем магазине как раз четырёхтомник подходящий, а макулатуры не хватает. Точно ничего нету?
- Нет.
- Ну, ладно. Лаптев мой не заходил?

Коля Лаптев считается её официальным парнем. Он тоже из Подмосковья, но из другого города. Коля высокий, здоровый, спортсмен. В Наташку влюблён с первого курса и уговаривает выйти за него замуж. Хотя знает — она параллельно с ним встречается и весело проводит время с другими парнями. Согласия она Коле не давала, поэтому считает себя вправе перебрать весь ассортимент, тем более, он в институте весьма экзотический, сплошной импорт. А Наташка до изумления неразборчива в связях. Её несколько раз вызывали в деканат, проводили с ней беседы о недопустимости, ставили на вид, грозили выселить из общежития и даже отчислить из института. Но она совершенно спокойна. Учится хорошо, придраться не к чему, а что  в её комнате перебывали десятки парней, в основном, иностранцев, так это её личное дело. И никакой политики вы ей не приплетёте, не те времена. Она, наоборот, укрепляет дружбу и взаимопонимание между странами.

Библиотечные девочки любят Колю, переживают за него, увещевают Наташку:
- Наташ, ну что же ты с ним так? Как тебе не стыдно? Он же тебя любит! Такой парень хороший!
- Хороший, - соглашается Наташка. - И я его люблю.
- Так зачем с другими путаешься? Он же всё знает, тут же не скрыть ничего.
- А мне и с другими интересно. Вот закончу институт, выйду замуж, уже не будет такой возможности. А сейчас мне погулять охота.

Наташка из крепкой рабочей семьи, крупная, симпатичная, всегда хорошо одетая, уверенная, на язык острая. О её похождениях знают все, она и не скрывает, но дурной славы у неё нет, отношения со всеми хорошие. И Коля дрался из-за неё с другими ухажёрами всего пару раз, и то в самом начале.

- Наташ, - спрашивает Олеська, - ну вот у тебя из разных стран ребята были, и что, они какие-то другие? Лучше Коли?
- Я бы не сказала, что Коля хуже, - добросовестно задумывается над ответом Наташка, - нет, он, пожалуй, всё-таки лучше всех.
- Ну? Сама же говоришь! Смотри, надоест ему, бросит он тебя.
- Не бросит. Он меня любит. А бросит, другого найду. Вот уж чего-чего, а мужиков дефицита пока не наблюдается.

Дверь открывается, входит Салазар, студент из Венесуэлы. Выглядит он лет на тридцать, лицо покрыто тёмной густой щетиной, тогда ещё не вошедшей в моду, на ней ярко выделяются большие карие глаза и полные сочные губы. Говорит он, причмокивая, с какими-то непонятными ужимками. И вообще, странный. Никогда не знаешь, чего от него ждать.

- Здравствуйте! - говорит он, слегка кланяясь каждой библиотекарше в отдельности. И Наташке: - здравствуй, Натащя! - с ним у неё тоже «было».
Просит какую-то методичку, пару книг и воды. Ему приносят чашку с водой из чайника.
- Надо лекарство принять, - говорит он и вытряхивает на ладонь большую таблетку.
- Заболели? - сочувственно спрашивает Надя.
- Нет, - отвечает Салазар, возвращая чашку, и, выпячивая губы, объясняет: - Эти таблетки пьют женщины, чтобы не быть биреминными.
- А вам зачем? - выражает общее недоумение Олеська, но он забирает свою литературу и уходит в зал.
- Наташ, он всегда такой чудной?
- Ага, - безмятежно говорит она, - ваще чокнутый. Но весёлый.

Весёлый чокнутый венесуэлец любит поболтать с девочками-библиотекаршами, особенно о себе, любимом. Как-то он рассказывал, что живёт в столице, не поленился, взял большой атлас, нашёл подробную карту Каракаса и показывал улицу и место, где стоит их дом.
- Вилла, три этажа, с колоннами, с бассейном. Наша семья богатая. Папа имеет завод, техника для сельское хозяйство, для банановой плантаций. Бананы знаешь? У нас в саду растут. Яхта есть. Я один сын, на какой девушка женюсь, счастливая будет.

- Да, завидный жених, - смеются девчонки, когда он уходит, - наследник заводов, плантаций, пароходов. Наташ, не хочешь за него замуж? А что? Там тепло, море, бананы опять же.
- Какое там море-то?
- Карибское.
- Будешь такая солидная сеньора, или как они там называются?
- Донна.
- Во, донна Натащя.
- Не, - отказывается Наташка и разумно объясняет: - с таким Салазаром поразвлекаться интересно, и то недолго. А замуж надо за своего выходить, вот за Колю, например. А жить с такой экзотикой, это всё равно что одними бананами питаться. Быстро затошнит и понос прохватит.
- Ну, Наташ, ты и скажешь!
- Она правильно говорит, - поддерживает Олеська, - и вообще, неизвестно, может, он врёт всё, мы же не можем проверить.
- Может, и врёт, - безразлично соглашается Наташка, - мне он ещё раньше говорил, что у них кофейные плантации и завод по переработке кофе. Чёрт его знает, как оно там на самом деле.

В зал влетает группа болгарских студентов — весёлые парни и девушки, хорошо говорящие по-русски. Им нужны счётные машинки, и Кира идёт звать Алевтину Григорьевну, которая у них в хранилище пьёт чай с Надей и Ольгой.

Алевтина Григорьевна очень полная, у неё больное сердце, ей тяжело ходить. Как она взбирается на их верхний этаж, страшно даже представить. У неё инвалидность, могла бы не работать, но ей нужно помогать дочери. Девочки видели её фотографии, и один раз она заходила к маме. Очень красивая, во всём облике что-то нездешнее, на окружающих смотрит со снисходительным недоумением, как принцесса, спустившаяся из своей башни на площадь, где кипит жизнь простолюдинов.

- Не знаю, на сколько меня ещё хватит, - обречённо говорит Алевтина Григорьевна. - Работать не хочет, принципиально, только детей рожает. Пять уже! - по тем временам в Москве это ну очень много. - И ведь у неё прекрасное образование, закончила институт нефти и газа, музыкальную школу, знает английский, французский, папа наш работает в этой же сфере, сколько раз предлагал устроить. Нет, не хочет. И детей в сад не отдаёт, говорит, буду сама воспитывать.
- А на что же она живёт?
- Муж работает. Третий уже. Ну, как муж? Стыдно сказать, не муж, а так… Она ведь официально замуж ни разу не выходила, хотя звали, и были очень достойные женихи. Нет, всё ей не то.  Сошлась с художником, родила двоих, жили вместе, разошлись. Что уж там кому не нравилось, не знаю, не рассказывала. Потом журналист был, на телевидении работал. С ним двое детей. Этот от неё ушёл, другую полюбил. Женился, ребёнок у них. Сейчас  фотограф. Три года они живут, и три года я слышу, что он к выставке готовится. А основной заработок у него — на свадьбах снимки делает. Я говорю: старшему в школу уже идти, младших в садик отдай и сама на работу выходи. Нет, говорит, никаких садиков, никакой продлёнки, только сама. Ну, ты хоть с этим распишись, чтобы брак официальный, ответственность какая-то. А то сегодня он есть, а завтра исчез. Нет, говорит, семью держит не штамп в паспорте, а любовь. Не собираюсь, говорит, никого привязывать ни штампом, ни ребёнком. Во как. А дети все безотцовщина. У всех в метриках прочерк стоит. Нет официального отца - нет алиментов. Первый только помогает своим двоим время от времени, и всё. А так, получается, мы с отцом всех тянем. Разве может один фотограф семерых обеспечить? Не знаю, о чём думает. Мы-то  отцом не вечные.

Девочки очень сочувствуют Алевтине Григорьевне.
- А может, она потому так и живёт, что на вас надеется? Вы перестаньте её обеспечивать, может, она тогда задумается, работать пойдёт?
- Может… - тяжело вздыхает Алевтина Григорьевна, - я уж и сама, грешным делом, начинаю так подумывать. Только как же перестать? На что они жить будут? Детям-то сколько всего надо! Муж её - он, конечно, хороший, но, если подумать, из пятерых детей четверо не его. Какой с него спрос? А это ведь наши внуки. Так что, пока в состоянии, будем тянуть.
- А что она целыми днями делает? - спрашивает Ольга, - с детьми гуляет, готовит, стирает?
- И это тоже, конечно. Но она с ними музыкой занимается, рисованием, языками, рукоделием всяким, они лет с четырёх-пяти читают, вообще, конечно, детки очень развитые. И воспитанные, за столом с вилкой и ножом легко управляются. Но меня что беспокоит — вот получит она деньги, от нас или от мужа, и нет бы картошки, мяса, крупы, овощей, стирального порошка  купить впрок, чтобы запас хоть какой был,  так она то книжек накупит, то, смотрю, шампунь импортный, курточки, сапожки, конфеты в коробках, сервелат — всё от спекулянтов, дорогущее. Два дня — и денег опять нет. Зато у всех детей волосы блестящие, душистые, длинные. У мальчиков тоже, чуть не до плеч.
- Это никаких денег не хватит — пятерых детей у спекулянтов одевать, - сочувственно говорят девочки, - тут одному комбинезон купишь — и уже на мели. А уж сервелат только к празднику.
- И то, если в магазине выбросят. У спекулянтов втридорога.
- Ну, полностью она их, конечно, у спекулянтов не одевает, - говорит Алевтина Григорьевна, - если только обувь, что-то верхнее, тёплое. А так она сама им шьёт. Покупает ткани, что-то распарывает, перешивает. Всё по выкройкам из импортных журналов. Она хорошо и шьёт, и вяжет, и вышивает. Очень красиво получается. Детки всегда одеты,  как куколки.

От стойки выдачи доносится скрипучий гнусавый голос — это Салим, наполовину негр, наполовину китаец, на редкость некрасивый и неприятный парень. Тоже бывший Наташкин хахаль. С ним стараются не связываться — он может наговорить, чего не было, рассказать всем то, о чём его просили молчать, рассорить друзей. Может в чём-то обвинить человека, совершенно бездоказательно, подставить его перед товарищами или преподавателями. У него наглый, какой-то подлый взгляд, и весь он кажется скользким и опасным.

- Наташ, не пойму, как ты с ним могла?..
- Он же страшный, как… как…
- Да ладно, - беспечно машет рукой Наташка, - это когда было, на первом курсе ещё. Такая экзотика! Да он ещё с Жаком со своим, я, наверно, на Жака больше запала, чем на него. А сейчас я с ним ни-ни! Вообще.

Жак — это большой яркий попугай, который живёт у него в комнате в клетке и которого он иногда берёт с собой в институт. По крайней мере, в читальный зал он с ним несколько раз приходил. Роскошный попугай сидит у Салима на плече, вид у него гордый и независимый. Конечно, все их окружают, просят разрешить погладить птицу, спрашивают, разговаривает ли он. Жак действительно говорит какие-то фразы на непонятном языке, и Салим переводит их на своё усмотрение — всё равно никто не проверит. На девушек это производит впечатление, возбуждает интерес. Не было бы Жака, кто бы и посмотрел на Салима? А так он в центре  внимания, Наташка говорит, к нему очередь выстраивается из желающих поиграть с редкой птицей. А он кому разрешит, кому нет, а кого к себе пригласит, чтобы уж наиграться всласть.

С Салимом пришёл его приятель, афганец Вафа Гулям. Он тоже некрасивый, голос хриплый, и оба они какие-то нервные, дёрганые, легко вспыхивающие безо всякой причины. Афганцев в институте человек десять, и когда они толпой заходят в читальный зал, громко переговариваясь на своём гортанном языке и размахивая руками, то кажется, что вот-вот схватятся за ножи и перережут друг друга. Хотя, возможно, говорят они о чём-то мирном, например, об учёбе, просто темперамент такой.

На тему Салима и Жака по институту ходит анекдот: заходит в бар негр, на плече роскошный попугай. Бармен:
- Ого, какой красавец! Где взял?
Попугай:
- В Африке, их там полно.
Достиг ли анекдот ушей Салима, неизвестно.

Наташка рассказывала: в Москве Салиму очень пришлась по вкусу наша сметана. А сметана тогда подавалась в каждом буфете, в каждой столовой, в кафетериях, в санаториях, домах отдыха — стакан или полстакана. И ели её в чистом виде, просто ложечкой. И вот этот Салим, который, несмотря на отталкивающую внешность, был тем ешё бабником, приходя в буфет с очередной пассией, громко командовал буфетчице:
- Сметанки, сметанки мне! Для меня и для моей подлюки!
«Подлюка» - это значит «подруга». Он нашу букву «Р» не выговаривает.

Приходит доцент с кафедры тракторов и автомобилей, Николай Иванович. Он откуда-то из провинции, как сам представляется — «с Нечерноземья». Он симпатичный, пишет докторскую. Говорит, что защитится и уедет обратно к себе. Но до защиты ещё далеко. Николаю Ивановичу нравится Надя. Он неуклюже заигрывает с ней, удивляясь непонятливости столичных женщин. У них последняя дурочка сразу бы поняла, в чём дело. Такой вариант, что он просто не интересен или что она верная жена, доцент «с Нечерноземья» не рассматривает.
- Здравствуйте, девочки! - громко здоровается он, - а Надюша что, сегодня работает?
- Работает, - отвечает Кирка, - позвать?
- Если можно, - церемонно расшаркивается Николай Иванович.
- На-а-адь!..
Подходит Надя, прижимая к груди стопку журналов.
- К тебе.
- Надюша, это я! - радостно возвещает нечерноземный доцент, - мне бы в методичках покопаться, в старых, помните, вы их ещё в отдельную стопочку собрали? По электрооборудованию.
Надя не помнит. Но преподов пускают в хранилище, поэтому она открывает  дверцу, поднимает тяжёлую полированную доску.
- Проходите.
- Вы меня проводите? А то у вас тут заблудиться можно.
Надя пожимает плечами, идёт вперёд. Останавливается у нужного стеллажа.
- Эти?
- Эти. Точно! Спасибо!
- Смотрите. И оставьте в том порядке, как они сейчас лежат. А вот эту стопку не трогайте. Это отобрано.
- Слушаюсь, пан Спортсмен! - глупо шутит доцент и, прикладывая руку к виску, изображает щёлканье каблуками.

На Наде надеты шоколадного цвета джинсы из микровельвета в обтяжечку, японские коричневые стёганые сапожки и синий джемпер с белыми полосками по горловине и на рукавах. Вид не сказать, чтобы прямо спортивный. Разве что только джемпер и стройная фигурка.

- Надюша, - понизив голос, говорит Николай Иванович, - может, сходим в субботу в наш клуб, там ФОПовцы дают классный спектакль - «Кабальеро дон Карлос», комедия. А? Я два билета уже взял. А потом можно погулять, по чашечке кофе выпить. С пирожным! Пойдёмте!
- Нет. Не могу. Без меня, пожалуйста.
- Почему? Вы работаете? Так начало в пять!
- Не работаю. Просто не хочу. У вас всё? Вот методички. Можете поработать за этим столом. Если что-то захотите взять в зал, подойдите к Кире, она запишет.
- А вы? Подождите, почему не хотите? Нельзя же быть такой серьёзной: работа-дом, работа-дом. Надо же и развлечься, отдохнуть. Давайте сходим!
- Спасибо, развлечений мне и без вас хватает. Всё. Извините, я занята.

Надя со своими журналами уходит к девочкам. Как он надоел! Приходит вот так чуть не каждый день, всё время с разными предложениями. Даже к себе в общежитие приглашал, соблазнял рассыпчатой нечерноземной картошкой и солёными, тоже, надо полагать, нечерноземными грибами. Неужели не видит себя со стороны, как он назойлив, нелеп, смешон? И ведь девочки говорили ему, что она замужем, у нее дети.

ФОП — это факультет общественных профессий, там готовят работников для клубов, сельских домов культуры. Когда-то Надя, ещё девятиклассница, собирающаяся поступать на журфак, работала в институтской многотиражке внештатным корреспондентом и именно про постановку на ФОПе этого спектакля написала свой первый очерк.

Иногда заходят Людмила и Андрей, дипломники. Он заканчивает факультет автоматизации сельского хозяйства, она экономический. Он с Дальнего востока, она из Белгородской области. После института собираются ехать к Андрею на Дальний восток, там жениться и жить. У них умопомрачительно красивый роман, и сами они высокие, статные, чем-то похожие друг на друга. От них глаз не оторвать — до того они хороши и приятны. И оба идут на красный диплом. Видно, что они из хороших семей, культурные, начитанные, доброжелательные. Когда видишь, как они общаются, разговаривают, как Андрей о ней заботится, как нежна с ним Люда, кажется, что смотришь иностранный фильм про любовь. Что-то очень красивое, завораживающее, нереальное. Они не скрывают своих отношений, планов на будущее и, когда их застают целующимися, не шарахаются друг от друга, не смущаются, ведут себя со спокойным достоинством.

- Да, девочки, - говорит Ольга, - с таким Андреем можно не только на Дальний восток, а вообще на край света.
- А представляете, ведь они живут на противоположных концах страны, во всю длину, от одного до другого неделю поездом ехать. Они бы в жизни никогда не встретились. И надо же, поступили в один институт. И такая любовь!
- Судьба...
- Знаете, я почему-то уверена, что у них всё будет хорошо. Поженятся, жить будут дружно и в достатке, детишек родят и любить будут друг друга всю жизнь.
- Я тоже так думаю. И работать будут успешно. Они целеустремлённые оба, Андрей точно хорошую карьеру сделает и многого добьётся. И Людмила тоже. Хотя она со своими данными могла в театральный поступать. А вот смотрите, какая серьёзная и практичная — пошла в сельскохозяйственный.
- Ну, и молодец. И профессию надёжную получит, и такого Андрея встретила. Что ещё для счастья надо?

Перед отъездом они зашли в читальный зал попрощаться. Принесли торт, бутылку шампанского. Они уже сообщили родителям о своём решении. На Дальнем востоке с нетерпением готовились к встрече сына и невестки, на Белгородчине собирались в дальний путь на свадьбу, покупали подарки дочери, зятю, сватам.

Библиотечные девочки прощались с ними буквально со слезами на глазах и от всей души желали счастья.

Конец второго семестра. На редкость жаркий май. Надя в читальном зале одна. Кира в декрете, Ольга пошла в магазин, Олеська загорает на берегу пруда. Удалённость читального зала от центрального корпуса, где находится всё институтское и, в частности, библиотечное начальство, даёт замечательные возможности, и уж девчонки используют их на всю катушку.

Минутах в десяти ходьбы находится небольшой продуктовый магазинчик. Сотрудники всех окрестных институтов называют его «мерзавчик». Магазинчик ничем не примечательный, находится в тихом месте, это не гастроном, не универсам, на вывеске написано просто: «Продукты». Но там неплохой ассортимент, и довольно часто бывает в продаже что-то интересное и даже дефицитное.

Но это достоинство идёт рука об руку с коварным нравом скромного магазинчика. Вот кто-то приходит из него и хвалится импортной курицей, ветчиной, глазированными сырками, мандаринами, красной рыбкой. И ты, отпросившись у начальства или сбежав без спроса по договорённости с коллегами, которые торопливо насовали тебе денег и корявую записочку, кому сколько взять, несёшься туда, чтобы купить всё по максимуму. Прибегаешь, открываешь дверь, ожидая увидеть толпу народа, а в магазине тишина, у прилавков и у кассы три-четыре покупателя, которые и слышать не слышали ни о чём дефицитном. С отчаянием говоришь им, как сбежала с работы, чтобы купить, и они ахают:
- Ну надо же! Чтоб мне было на полчаса раньше выйти! Мне как раз майонез/лимоны/изюм/печёнка нужны! А когда ваши брали?
- Да вот, минут двадцать назад пришли  с полной сумкой.
- Девушка, девушка! А сосиски молочные/апельсины /кофе индийский есть?
Продавщица по ту сторону прилавка, что-то сосредоточенно подсчитывая на счётах, равнодушно пожимает сдобным плечом:
- Нет.
Вот за эту непредсказуемость, которая часто подводит работающих рядом с ним людей, магазин и прозвали «мерзавчиком».

Сейчас в читальный зал заскочила Наташка с кафедры вычислительной техники и сказала, что там есть горбуша в собственном соку и зелёный горошек, всё в одном отделе, очень удобно. Ольга сразу побежала, договорившись с Надей, что возьмёт по две банки и им с Олеськой.

А сама Олеська, как наступают жаркие дни, ходит загорать на пруд, в котором купают лошадей. Недалеко от них находятся конюшни. А прямо под окнами читального зала располагаются параллельно два ровных прямоугольных пруда, по обе стороны дороги. Олеська расстилает на травке старое покрывало, раздевается и, оставшись в крошечном купальнике, загорает примерно час, регулярно переворачиваясь.

У них чёткая договорённость: если вдруг звонит начальство, то ему говорят, что Олеська в диссертационном зале с читателем, у которого разрешение на работу с материалами по специальному допуску, а это требует времени, как освободится, сразу перезвонит. И выставляют на крайнее окно большой горшок с высоким красным цветком. Это сигнал, что нужно одеваться и бежать на рабочее место. Цветок очень красивый, махровый, ярко-красного цвета. Амариллис.

Уборщица, сорокалетняя незамужняя Нина, очень его любит, поливает тёплой водичкой, протирает длинные плотные листья мягкой влажной тряпочкой и со смешным благоговением называет «аморалес».

Другие девчонки побаиваются начальства  да и стесняются загорать там — всё-таки люди ходят и проезжают мимо редкие машины и единственный автобус. А Олеське всё нипочём. Уже к середине лета она покрывается ровным красивым загаром.

Открывается дверь, заходит Исса, высоченный огромный угольно-чёрный негр из Чада. Внешность у него устрашающая, а сам он очень вежливый, приветливый. Хорошо говорит по-русски. Знает всех библиотекарш по именам, всегда поздоровается, спросит, как здоровье, поздравит с праздником.

Однажды он сказал Наде, что у него маленькая дочка, которую тоже зовут Надя. Надя подумала, что он пошутил, но потом он как-то пришёл вместе с такой же угольно-чёрной девушкой, сказал, что это его жена. Он ушёл в зал, а она осталась у стойки со списком литературы и, слово за слово, рассказала, что два года назад родила здесь, в Москве, дочку. Роды были тяжёлыми, но всё закончилось хорошо. Она была очень благодарна акушерке, и они с мужем назвали девочку в честь неё, Надей. Не Надежда, а именно Надя.

- Здравствуй, Надя! - говорит Исса, - как твоё здоровье?
- Здравствуй, Исса. Спасибо, хорошо. Как твоё здоровье?

Это обязательный ритуал. Исса очень трепетно относится к тому, как отвечают на его приветствие, как интересуются его здоровьем. Первое время, когда ему отвечали коротко, он расстраивался и пытался выяснить — может, он чем обидел, что-то не то сказал или его не так поняли? Это сначала казалось забавно, но, поняв, что для него это важно, девочки стали соблюдать его правила приветствия. Им не трудно, а человеку приятно.

- Как у вас хорошо! - говорит Исса, поводя головой и глубоко вдыхая, - прохладно!
Он подаёт Наде листочек со списком литературы и просит дать то, что отмечено галочками. Надя уходит в запасник, приносит несколько тоненьких брошюрок — методички, ГОСТы.
- Там внизу Олеся лежит, - говорит Исса.
- Загорает, - улыбается Надя.
- Зачем? - не понимает Исса. - Такой белый кожа! Такой кожа от солнца прятать надо. Белый кожа — это так красиво!
- Немножко загорать полезно для здоровья, - как маленькому, примирительно объясняет Надя двухметровому африканцу. - Чтобы зимой не простужаться.
- А я уже загорел, - смеётся Исса и показывает пальцем на сгиб своего локтя. - А зимой всё равно болею, насморк, бе-е!.. - и смешно морщит широкий распяленный нос.

Забирает свои книжки и уходит в зал. Открывается дверь, влетает Олеська, вся розовая, с покрывалом под мышкой.

- Ой, девочки, так хорошо! - довольно говорит она,  расстегнув большую заколку и расчёсывая перед зеркалом длинные прямые светлые волосы, - ну, что, как тут у нас? О, горошек! И горбуша! Это мне? Здорово. Спасибо, очень кстати. Вот деньги.

Сегодня Ольге повезло — успела. А два дня назад Алевтина Григорьевна купила там конфеты «Сливочную помадку» и зефир в шоколаде, но пока дошла, пока поднялась с перерывами на их высокий четвёртый этаж… Надя тут же побежала, но дефицитными лакомствами в магазине уже и не пахло. Как есть мерзавчик.

Олеська с жадностью выпивает чашку остывшего чаю и энергично приступает к работе. Потом отпускает Ольгу и Надю на час раньше домой.

Дольше всех, целых три семестра, проработала у них Маринка из подмосковных Луховиц. Маринка рыженькая, востроносенькая, похожа на хитренькую хорошенькую лисичку. Живёт вдвоём с бабушкой, что с родителями, никогда не рассказывала. Несмотря на свою почти детскую внешность и смешливость, она девочка очень серьёзная, отлично учится и к работе в читальном зале относилась очень ответственно.

У неё есть официальный жених, Саша,  студент факультета механизации. Он родом из Орловской области. Среднего роста, крепкий, симпатичный, какой-то взрослый и видно, что тоже очень серьёзный и ответственный. Они практически работали вдвоём — он не хотел оставлять её одну вечером в огромном помещении на последнем этаже пустого здания. Помогал Наташке расставлять книги, наводить порядок в журналах и газетах, они вместе делали свои задания, ужинали, пили чай. Саша всегда приносил какую-то еду, он вообще очень хозяйственный, и всегда Наташке апельсин, яблоко, грушу — витамины.

Олеська как-то, увидев Наташку с разломанным гранатом, пошутила в своей прямолинейной манере насчёт «кисленького», отчего бедная «лисичка» залилась краской, а Саша, не робевший Олеськи, спокойно сказал, что им сначала нужно закончить институт, пожениться, устроиться на работу, обзавестись своим домом, а потом уже думать о детях. Они всё время были вместе, не спорили, не ссорились, помогали и заботились друг о друге, и по их лицам и взглядам было видно, что влюблены оба по уши, но их никогда не заставали ни обнимающимися, ни целующимися. Библиотечные девочки любили их обоих, но на правах старших и опытных не могли отказать себе в удовольствии над ними подшучивать.
- Вы что, правда, ещё ни разу не целовались? - спросила как-то Ольга, и Наташка весело подтвердила:
- Не-а!
- А чего ждёте?
- Вот на свадьбе  поцелуемся, - пообещала розовая от смущения Наташка.
- Почему? - удивлялись все, а она, хитренько улыбаясь, говорила:
- А нам так интереснее!

Саша был не просто студент, а «целевик» - то есть, во время учёбы его совхоз выплачивал ему ежемесячно зарплату в сто десять рублей с условием, что по окончании института он вернётся жить и работать в родной совхоз. Помимо этого Саша получал стипендию. И совершенно не хотел оставаться в Москве или ехать куда-то ещё. У него на малой родине были родители, брат, сестра. И его там ждали не только они как сына и брата, не только совхоз как молодого специалиста, но и отличные перспективы: работа с хорошим окладом, отдельный дом с участком, помощь совхоза с домашним скотом, кормами, покосом, работа для жены, своя амбулатория, детский сад и школа для будущих детишек. И он был на связи с руководством, уже обговаривал конкретные вопросы и знал, какой из строящихся домов будет его.

Они с Наташкой спокойно и уверенно обсуждали и планировали свою будущую семейную жизнь, точно зная, на что можно опираться и рассчитывать. Бабушка уже была знакома с Сашей, благословила их союз, но грустила, что единственная внучка уедет в другую область. Саша предлагал забрать бабушку к себе, когда обустроят свой дом.

Они закончили институт, погостили у бабушки и уехали. Конечно, приходили попрощаться и в читальный зал. Все были за них очень рады, желали им всего-всего! Они, правда, были такие хорошие!

Озорная Олеська, не удержавшись, спросила:
- Ну, а с этим-то делом как?
На что Наташка весело ответила:
- После свадьбы!
- Ну, ребята, вы даёте! - восхитилась Ольга, - взрослые ведь уже.
И подмигнула Саше. Он, улыбаясь, развёл руками. Наташка подошла, взяла его под руку.
- А нам так интереснее!

Забежала Виолетта — мелкая, чернявая, вертлявая. Она скоро защищает диплом. Училась на самом «женском» и лёгком факультете — педагогическом, успевала слабо, всё время на грани отчисления. У неё роман с тоже мелким и невзрачным пареньком с юридического, Вовкой Вшивцевым. Она проработала в читальном зале всего три месяца, и все вздохнули с облегчением, когда ушла. Она опаздывала, раньше уходила, оставляла после себя беспорядок, не утруждаясь поиском нужной литературы, просто говорила: нету, давала своим знакомым книги «на вынос», хамила читателям и откровенно весело проводила рабочее время в запаснике со своим кавалером. В их паре она активно ухаживала за парнем. Не скрывала, что и в читалку на работу устроилась, чтобы иметь место для встреч.

Она из Пензенской области, он из Магаданской, и она собирается ехать вместе с ним.
- А он тебя зовёт? - спрашивает Надя, - жениться предлагает?
- Вообще-то зовёт. У нас с ним такая страсть! И с женитьбой я его дожму, время ещё есть.
- Что ты в него вцепилась, - недоумевали библиотечные девушки, - посмотреть не на что, а уж самомнения — выше крыши! И чванливый, как индюк надутый, смотрит на всех презрительно.
- И фамилия тоже… некрасивая. Наверное, в браке на фамилию жены поменяет.
- Да вы что? Ничего он не поменяет. И я его фамилию возьму. Вы знаете, кто его отец? Первый секретарь! Его вся область знает! Там у них эту фамилию только произнеси — все двери откроются. И я от него ни за что не отступлюсь!
- Вет, как ты туда поедешь? Там же холодно, север.
- И лагеря там, уголовников полно.
- Ну и что, подумаешь, холодно. Он мне шубку купит, там меха, знаете, какие? У нас в Пензе тоже климат не крымский. И колонии тоже есть. А уголовники, если их выпустили, что, не люди, что ли? У меня брат сидел, и что?

Прощаться они не приходили, но девочки потом узнали, что уехали они вместе.

В институте учатся, в основном, студенты из союзных республик, российской глубинки, стран соцлагеря, Африки, Ближнего востока, Латинской Америки. Бывает несколько студентов из близлежащих московских школ. Сюда идут те, у кого нет шансов на поступление в другие вузы, потому что здесь низкий проходной балл. Для москвичей это заштатный непрестижный институт, для остальных диплом московского вуза имеет большое значение.

Определённая часть старшеклассниц окрестных школ ходит сюда на праздничные вечера, знакомятся с иностранными студентами, завязывают отношения. Иногда дело доходит до брака. Например, одна девочка, которая училась с Надей в параллельном классе, познакомилась с чехом Яном, сразу после школы вышла за него замуж и уехала в Чехословакию. Там родила сына, и подружка, с которой она переписывалась, говорила, что живут они очень хорошо, ей всё нравится.

У сотрудниц читального зала есть две знакомые молодые женщины, обе Лены, которые замужем за африканцами.

Первая Лена работает в их корпусе комендантом. Работает ради места в семейном общежитии. Её муж дописывает диссертацию под названием «Технология выращивания риса в условиях восточного Мали». Девочки его видели пару раз — высокий, светло-шоколадный, с узким европейским лицом, красивый, вежливый, спокойный.

- Такой серьёзный, - говорит Лена, - всё что-то читает, пишет, никуда его не вытащишь, ни в кино, ни в гости, ни на танцы.
В Москве ему нравится, холод не пугает, не хватает только привычных специй.
- Он приспособился готовые супы импортные покупать, - улыбается Лена, - там маленький пакетик со специями вложен. Он, когда сам готовит, добавляет. Ещё на рынке покупает всё, что есть. Любит острое, пряное, и я привыкла. Вкусно.

У них маленькая дочка, Инесса, хорошенькая, забавная, Лена иногда приводит её с собой. Умненькая, воспитанная девочка. Все зовут её Инесса-баронесса.

- Ох, девочки, я бы ещё родила, и одного, и двоих, - говорит Лена, - да комната маленькая, тесно будет с двумя, и Эрику нужно место, чтобы заниматься. Придётся подождать, когда уже уедем, там рожу.

Они собираются после защиты Эрика уезжать насовсем к нему на родину.

- И ты не боишься? - спрашивают девочки, - всё совсем другое, другой континент, и ты там одна.
- Почему одна? С мужем, с дочкой. Мы же каждый год на каникулы к нему летаем. Я его семью хорошо знаю, они меня приняли как родную, и Инессу обожают. Ждут, когда приедем, готовы во всём помогать. Дом построим, климат там хороший, не самое пекло, фруктов полно за копейки. У него и мать, и отец, и братья — все образованные, культурные. Я французский знаю. На работу там устроюсь. Не смогу дома сидеть, заскучаю. Эрик не против, у него европейские понятия о жизни, о семье.
- А здесь он не хочет остаться?
- Нет. Говорит: в Советском Союзе очень хорошо, но я хочу принести пользу своей стране. Знаете, девочки, это позиция, и я её уважаю. И потом, я же знаю, куда мы едем, к кому, представляю, какая там жизнь. Я её уже попробовала. Мне нравится.

Инесса сидит в кресле, болтает ногами, рассматривает журнал. Лена что-то говорит ей по-французски, девочка бойко отвечает.
- Она что, французский знает? - удивляются девочки.
- Ну да. Я с ней говорю по-русски, а Эрик с самого рождения по-французски. Мы, если все втроём разговариваем, то по-французски. Дети легко усваивают языки.
- Молодцы какие!

Эрик с блеском защитился, его диссертацию внесли в каталог, поставили на полку в диссертационном зале, и они, сердечно попрощавшись со всеми, уехали. Вчетвером — Лена радостно сообщила, что беременна.

Другая Лена медик по образованию. Она работает в расположенной неподалёку медсанчасти и много лет дружит с Ольгой. Частенько забегает к ней. Конечно, знакома и приятельствует и с остальными сотрудницами читального зала.

В отличие от первой Лены, маленькой, мягкой, пухленькой, она очень высокая, крепкая, с твёрдыми правильными чертами лица, крупными кистями рук, сорок первым размером обуви. Внешностью она похожа на женщину-полицейского из американских фильмов. Она замужем за Альфредом, соотечественником Эрика, у них сын и дочь.

Альфред закончил в Москве институт, потом защитил кандидатскую, теперь пишет докторскую. Возвращаться на родину не хочет. Они ездили с Леной к нему, его семья — мама и сёстры — очень хорошо её приняли, ждут, что они приедут насовсем. Мама у него врач, сёстры и их мужья тоже люди образованные. Лене там очень понравилось. Они даже купили участок рядом с родительским домом, и там уже построен дом с бассейном. Последние годы она ездит туда одна, с детьми. Альфред ехать не хочет, у него всегда находятся какие-то дела в Москве. И Лена, и дети с нетерпением ждали, когда он защитится и они, наконец, уже уедут и будут жить в своём новом доме, рядом с семьёй. Их там любили, ждали, и дети рвались к бабушке, к двоюродным братьям-сёстрам.

Но Альфред, защитившись, сказал, что он домой не поедет, он хочет остаться в Москве.
- Почему? - в отчаянии спрашивала Лена, и он отвечал:
- Там проблем много.
- А здесь что, проблем нет? - взывала к его здравому смыслу Лена.
Но он стоял на своём: в Африку он не вернётся. Устроился здесь преподавателем, печатает какие-то статьи в профильных журналах. Лена была в шоке. Она не ожидала, что это он серьёзно.

- Жить негде, из общежития пришлось съехать, на очередь встать — так это сколько лет ждать, и кооператив купить не можем. О чём он думает, непонятно. Ко мне пока переехали, но это ад, девочки, правда. А он как будто и не замечает. Ему лишь бы приткнуться куда с книжкой и тетрадью, а всё остальное его не интересует. А мы столько лет ждали, терпели! Дети спрашивают, почему мы не едем. В другую школу их пришлось перевести, им там не нравится. И злой какой-то стал, раздражённый, никак с ним не поговорить спокойно, выговаривает мне, что много трачу, не то покупаю, надо экономить, детям слишком много времени уделяю, на них кричит. Ужас просто.

Тут надо сказать об интересном совпадении: не только Альфред и Эрик родом из одной страны, но и жёны их из одного большого подмосковного города. Обе африканские свекрови со своими семьями любят невесток и внуков и ждут их к себе насовсем, готовы (и имеют возможность) помогать. Когда Лена-комендант уезжала, она сказала:
- Ну, мы поехали! Ленка, давай, вы следующие! Будем в гости друг к другу ходить!

Лена-медик была воодушевлена их отъездом, как наглядным примером: вот, пожалуйста, такая же семья спокойно уехала. Она боялась каких-то сложностей с оформлением документов, с какой-то бюрократией, а оказалось, их самая большая сложность заключалась в Альфреде. Он отказался ехать наотрез.

- И что ему в Москве, мёдом намазано? - сокрушалась Лена, - он и зиму плохо переносит. Чуть похолодает, две кофты на себя натянет, шарф намотает, поминутно сморкается, чихает. Всю зиму в соплях, ходит, перхает: кхе-кхе!.. И я вокруг него: горячее молочко, бульончик, чай с мёдом. Какое там с детьми пойти на горку покататься! Всё я одна. А там дом стоит, нас ждёт, двор, бассейн. Он бы смог занять очень хорошую должность, с таким-то образованием! И я бы на работу пошла, медицина везде на латыни, а медики там очень нужны. Нет, он собрался здесь жить. Требует, чтобы я его в нашей квартире прописала, в родительской, в Подмосковье. А у нас, сами знаете, какая ситуация.

Девочки знают. Родители зятя не жалуют, папа сильно выпивает, мама с ним несколько лет назад развелась, снова вышла замуж и живёт у мужа, но прописана в их квартире.  А квартира — смежная двушка в пятиэтажке.

- Нет, ну я такого никак не ожидала, - не могла прийти в себя Лена, - ведь собирались уехать, дом строили, планировали, как обставлять будем, как жить. Мама его фотографии присылала, мы ездили смотреть, готовились, детям обещали. Они как туда хотят! Им там очень хорошо. Они там, как все.

Вот в чём заключается основная причина: Лена говорит, что в их городе её дети — изгои, их дразнят, не хотят дружить, тычут пальцем, взрослые обсуждают. И осуждают. В Москве этого не было. А там у детей не сложились отношения ни в обычной школе, ни музыкальной, ни в спортивной секции. И они уже никуда не хотят ходить. И бабушка отказывается их водить, стесняется родных внуков. Она всю жизнь там живёт, её в их районе все знают, шушукаются, посмеиваются. Отсталые люди с косными понятиями. А Альфреду наплевать, тратит каждый день на дорогу около двух часов в один конец, и его всё устраивает.

Интересно, что родители Лены-коменданта зятя приняли очень хорошо, Инессу-баронессу обожают, они часто ездили к ним на выходные. Мама готовит любимые Эриком пирожки, рассольник, картошку с селёдкой, заваривает чай с чабрецом и мятой. И варенья тёщины он очень любит. С отцом они парятся в бане, выпивают вдвоём, а то в компании мужиков-соседей домашней самогоночки под сальцо, огурчики и зелёный лучок с огорода. Эрик и на рыбалку с ними ходил, и по грибы, и дрова колол с удовольствием. Ленины родители постоянно обмениваются приветами и поздравлениями с африканскими сватами, передают с детьми подарки. Инесса постоянно окружена приятелями, с ней везде гуляют, берут с собой в гости, и Лена-первая удивляется, когда слышит жалобы Лены-второй на отношение к её детям. Инессу никто не дразнит, пальцем не показывает. Хотя все трое ребятишек одинаково хорошенькие мулатики цвета кофе с молоком.

Кстати, Лена, которая работает комендантом корпуса, закончила экономический факультет этого же института.

Лена-вторая не смогла уговорить мужа на переезд. Отношения их совсем испортились, Альфред от них отстранился и в сердцах сказал ей:
- Хочешь — поезжай сама!

И Лена решила ради детей уехать туда без мужа. Они заключили устное соглашение: она прописывает его в их квартире, а он переписывает на неё дом в Африке, который, оказывается, «ему не нужен».

И они развелись. Но, поскольку находились в нашей стране, первой свою часть договора выполнила Лена. Альфред получил постоянную прописку в ближайшем Подмосковье. А с домом дело застопорилось. Он говорил, что оформлять документы нужно там, но ему всё время что-то мешало туда поехать. Мама писала, что дом уже ветшает, в нём надо или жить, или продавать. Лене и детям до слёз было его жалко.

Дело кончилось тем, что Альфред нашёл себе другую женщину и переехал к ней. Лена не стала подавать на алименты, ей хотелось «по-человечески»: чтобы он общался с детьми, покупал им, что нужно, а она бы с ним встречалась раз в месяц, и он давал бы деньги на детей. Но он не выходил на связь, с детьми встречался редко и то под нажимом Лены, денег давал мало и нерегулярно и всё время в чём-то упрекал и предъявлял претензии.

Лена перешла на другую работу, с более высокой зарплатой, потихоньку ремонтировала и обустраивала родительскую квартиру,  в которую в любой момент мог вернуться Альфред, чтобы отвадить отца от бутылки, устроила на работу и его. Потом встретила молодого парня, Лёшу, на девять лет моложе, который влюбился в неё без памяти, и вышла за него замуж. Лёша был местный, подмосковный, и его родители Лену с её двумя уже большими экзотическими детьми не приняли наотрез.  Ну, что их город? Та же деревня. Невежественные, неразвитые люди, узкое мышление, местечковое.

Они один раз заезжали всей семьёй в читальный зал. Лена уже родила третьего ребёнка, тоже Алёшу — они называли его Алекс — вылитый папа: голубоглазый, круглолицый, со стоящими дыбом белыми волосиками, чисто одуванчик. Они приезжали в Москву по каким-то делам, были поблизости, и им понадобилось сводить старших в туалет и перепеленать младшего. Вспомнили про родной институт, решили воспользоваться по старой памяти. Девчонки обрадовались, расспрашивали, рассматривали маленького Алекса, переживали, но и радовались за Лену. Попили чаю, поболтали.

Рассказали про Лену-первую то, что знали от преподавательницы с педагогического факультета, с которой та дружила и переписывалась. Они с Эриком живут хорошо, купили новый готовый дом. Была фотокарточка: белый, широкий, одноэтажный.
- Вилла, - со знанием дела объясняла подружка-преподавательница.

Открытая веранда, пальма, бассейн, на берегу, в тени цветущего куста стоит большая коляска, прикрытая тюлем, валяются игрушки. Сама Лена в цветастом сарафане сидит в шезлонге, в каждой руке по младенцу. Вот главная новость: у них там родились близнецы, два мальчика. Инесса-баронесса учится в школе. Учится очень хорошо, имеет много друзей и подружек.

Вторая Лена слушала с каменным лицом, но в карточку впилась взглядом, и глаза её набухли слезами, которые она постаралась скрыть от Лёши. Он слушал рассеянно, на фото едва взглянул. Ему это всё было не близко и не интересно. Он поблагодарил за чай, взял переодетого и покормленного сына и пошёл с ним вниз, где оставили коляску, чтобы уложить и укачать. Старшие дети пошли с ним. Им хотелось на улицу.

Лена задержалась. Не привыкшая жаловаться, не смогла удержаться и коротко рассказала, как им тяжело и неспокойно: тесно, в постоянной оппозиции ко всем в школе, на спорте, в кружках, во дворе, к свёкрам, своей маме, бывшему мужу. В придачу к этому у отца обнаружился рак. Правда, Лёша золотой муж и отец, и между собой они живут очень дружно.

- Как я хочу уехать отсюда, - с тоской говорила Лена, - куда угодно: в Африку, во Францию, в Канаду, в Америку. Там дети были бы среди своих, как все.

Эта проблема была для неё основной и мучительной. Интересно, что для Лены-первой это не было проблемой вообще. А новое замужество и рождение Алекса привлекло к их семье ещё больше внимания и любопытства.

- Сейчас появляются какие-то новые возможности для эмиграции, - с воодушевлением говорила Лена, - я всё узнаю, изучаю. При первой же возможности…

А как теперь уедешь? С Лёшей, у которого ни образования, ни профессии, ни языка. Он закончил школу, отслужил в армии, работает грузчиком на строительном рынке. Да и не хочет он никуда ехать. Не бросать же его тут. Даже если Лена соберётся переезжать одна, с детьми, он ей Алекса не отдаст. И его родители всем говорят:
- Лёшкина-то мадам на запад лыжи навостряет, и скатертью дорога! А Алёшеньку мы вывезти не дадим. Он наш!
И как быть?

Лена сокрушённо высморкалась, помахала ладошками перед покрасневшими глазами, расцеловалась с девчонками и с Алевтиной Григорьевной, чьей дочке очень симпатизировала, и ушла вниз, к своим. Больше её не видели и ничего о ней не слышали.

Звонит телефон. Заместительница заведующей, Зоя Ивановна, спрашивает Надю. Олеська бодро ответила, что она сегодня взяла отгул, о чём есть запись в журнале. Тут же перезвонила Наде, предупредила.

График работы читального зала имел одну особенность: он был открыт и в субботу, с десяти до четырёх. Девочек четверо. Получалось, у каждой одна суббота в месяц рабочая. За неё полагался отгул. Его можно было брать в любой день по согласованию со старшей, Олеськой.

Зарплата в библиотеке, конечно, маленькая, но руководство старается своих девочек поддержать: например, вечером должны быть две студентки, но берут одну — двоим там в это время делать нечего — а половину ставки делят между всеми девочками. Получается плюс десятка к зарплате.

Когда уборщица Нина, наконец, вышла замуж и уволилась, девочки сказали, чтобы новую не брали, и её ставку разделили на четверых. Протереть полы, столы и подоконники за полчаса до работы и вечером перед уходом нетрудно, тем более, по очереди, а зато ещё плюс двадцатка. А многочисленные цветы они и так поливали сами. Нина ухаживала только за «аморалесом». По любви.

И когда Кира без перерыва ушла из первого декрета во второй, а потом её скоро уволили за пьянство, нового сотрудника брать не стали, а её ставку разделили уже на троих. Получилось вполне прилично, а с работой девочки справлялись легко.

И ещё они ловко пользовались отгулами. Договаривались между собой и не выходили или по очереди, когда спокойное время - в середине семестра, например, или кому когда нужно. И в журнале ничего не фиксировали, пока кто-нибудь из начальства не позвонит и не спросит отсутствующую. Вот тогда те, кто на месте, говорят: ой, она сегодня отгул взяла, за субботу — и тут же сделают запись в журнале. Таким образом у каждой накапливались отгулы — по субботам-то выходили регулярно, а попадались редко — и могли взять потом целую неделю. Об этом уже надо было поставить в известность заведующую. Получались дополнительные маленькие каникулы.

Начальство, вероятно, догадывалось об этих махинациях, но — девчонки молодцы, приходи с любой проверкой, у них всегда всё в порядке. И в книге жалоб одни благодарности. Так что, пока более высокое руководство не вмешивается, своё ничего не замечает. Девочки-то молодые, у всех семьи, дети, как не помочь.

Ещё работала у них Таня, мужеподобная молодая женщина из Брянской глубинки. Она была единственной среди парней на факультете механизации. Таня, так же, как и Саша, целевик. Её послал учиться колхоз, выплачивал ей зарплату и ждал обратно дипломированным специалистом. Дома у неё был муж, дочка, родители, большое хозяйство. Она ездила к ним на все каникулы и праздники. Таня женщина взрослая, простая, серьёзная. Учится старательно, хватается за любую возможность подработать.

Как-то она зашла в субботу перед закрытием, когда работала Надя, и, узнав, что та собирается пойти в «Детский мир», пошла с ней. До «Детского мира» пешочком чуть подальше, чем до «мерзавчика». В последний они, конечно, тоже зашли. И попали на мармеладные дольки и клюкву в сахаре. Давали без ограничения. В «мерзавчике» вообще не было такого, чтобы «по два кило в одни руки». Может быть, поэтому там всё быстро и кончалось. Надя взяла по четыре упаковочки того и другого, Таня — по одной.
- Моя Настёна такого и не видела.
- Так возьми ещё, они же маленькие. Дочка обрадуется, мама чаю попьёт.
Таня махнула рукой:
- Хватит им попробовать. Баловство одно.

В «Детском мире» было много народа — выходной. Заглянули в обувной отдел. Надя присмотрела дочке красивые сандалики на лето — кожаные, с твёрдой подмёткой и глубоким фиксированным задником, белые с розовым. Внутри лосиная кожа, сбоку цветочек в качестве украшения, блестящая пряжечка. Надя всегда покупает такие. Они удобные, качественные, с супинатором, и подошва с прорезиненной набойкой не плоская, а с каблучком в несколько миллиметров. Стоят четыре пятьдесят.

- Зачем ребёнку такие? - сказала Таня, равнодушно посмотрев на сандалики в Надиных руках, - вон, за рубль семьдесят есть, и потемнее.

И взяла две пары — на вырост — простых коричневых сандалий. Потом купила пять пар хлопковых колготок, тоже коричневых.
- Что ж ты ей всё тёмное, смотри, жёлтые есть, голубые, розовые. Все по одной цене.
- Цена-то одна, а стирать-то их как? У нас ведь не Москва, стиральных машин нету, руками стираем.

Наде стало неловко. Они пошли дальше, посмотреть, за чем очередь впереди. Давали джинсики — с широкой резинкой сзади, с аппликацией на задних карманах. Двенадцать рублей. Надя встала в очередь. У неё с собой были деньги, она запланировала на сегодня поход в детский магазин. Таня посмотрела, сказала:
- Баловство. - И пошла дальше.

Очередь двигалась быстро — размеры были только маленькие. Надя купила две пары — одну на сейчас, другую побольше, и пошла искать Таню. Нашла в отделе верхней одежды, где та придирчиво выбирала между двумя тёплыми куртками — тёмно-коричневой и тёмно-синей. Первая была длиннее, зато вторая с капюшоном.
- Это же для мальчиков, - сказала Надя.
- Да какая разница, - с досадой откликнулась Таня, - главное, чтобы тепло и немарко. А девчачьи все светлые. Вон, с белым даже есть. У нас в таких не походишь. У нас скотина, навоз, после дождя грузовики и трактора так землю разворотят, не пройдёшь. Я вот рада, резиновые сапоги ей взяла, а то мать писала, в нашем магазине её размера нету.
И она, поколебавшись, взяла коричневую курточку — попу прикрывает, а капюшон не обязательно, в дождь она не гуляет.

Таня проработала у них один семестр, потом у неё началась преддипломная практика. Писала диплом, приходила к ним за литературой, иногда пила чай. Защитилась и уехала домой, не попрощавшись.

По вторникам и четвергам, как по расписанию, в читальном зале появляется преподаватель с факультета автоматизации, Куль Валентин Петрович. Ему под пятьдесят, вдовец. Худой, лысый, неухоженный, но хорохорится, шутит, отпускает комплименты. Заигрывания его выглядят жалко, но дядька он  хороший, девочки ему сочувствуют, подыгрывают. Он неровно дышит к Ольге, все об этом знают, прямо слюной исходит, когда смотрит на неё — пышная фигура «восьмёркой», со всех сторон всё на месте, ямочки на щеках, глаз горит. М-м-м!..

- Здравствуйте, красавицы! - бодро говорит он, входя, - Олесенька, вы всё цветёте!
- Ой, ну уж скажете! - жеманно откликается Олеська, сдерживая смех.
- Здравствуйте, Надюша! - и понизив голос: - А что, вы сегодня вдвоём?
- В полном составе, - обнадёживает его Олеська, - что вы хотели?
- Да я бы покопался в литературе по автоматизации зернохранилищ, меня Оля пускала, я там даже отложил кое-что. Если можно…
- Можно, - говорит Ольга, появляясь на выдаче. Подходит к стойке, поднимает тяжёлую полированную доску. - Проходите.
- Оля! - прикладывает обе руки к груди Куль, благоговейно глядя на свою обожэ, - как я рад вас видеть! Здравствуйте!
- Здравствуйте! - с лёгкой усмешкой говорит Ольга и пропускает его вперёд.

Он, в свою очередь, склоняется и делает галантный жест рукой: нет-нет, только после вас! Надя и Олеська прыскают, глядя на их церемонные препирательства. Ольга пожимает сдобным плечиком: да ради Бога, не жалко — и идёт вперёд. Он с горящими глазами и дрожащими от нетерпения руками устремляется следом в просторное, разгороженное стеллажами, пахнущее пылью помещение хранилища.

- Оленька, - говорит он, преданно глядя на неё, когда они останавливаются у нужных полок, - вы знаете о моих чувствах к вам. Давайте встретимся. Завтра! Завтра пятница. Я взял билеты в театр Станиславского, на «Евгения Онегина». Пятый ряд. Прошу вас, не отказывайте! А потом поедем ко мне, посидим, поговорим, шампанского выпьем. У меня всё есть! И фрукты, и колбаса, я и готовить сам умею… Научился. Хотите, курицу запеку или мясо пожарю? Что вы любите? Пожалуйста!..
- После театра положено даму вести в ресторан, - дразнит Ольга потрёпанного обожателя, делая вид, что не замечает жёсткой костлявой руки на своей талии.
- В ресторан! Ну конечно! Непременно пойдём в ресторан. А потом возьмём такси и поедем ко мне. Мы столько знакомы… Посмотрите, как я живу. Музыку послушаем. Оленька!..

Он страстно привлекает Ольгу к себе. Она упирается двумя ладошками в его грудь и, чтобы смягчить отпор, рассеянными движениями поправляет галстук, воротничок. И, глядя на него с жалостью, дружески предостерегает:
- Валентин Петрович, вы пыл-то поумерьте, а то ведь я могу и согласиться. Что делать-то станете?

Отходит от него, поднимает руки вверх и поправляет пучок волос на затылке.  Плавное колыхание тяжёлого бюста под облегающей кофточкой вгоняет преподавателя в жар. Он тяжело дышит и сильно трёт лоб.
- Оленька…
- Вот, пожалуйста, вы в прошлый раз здесь смотрели. - невозмутимо говорит Ольга, - ещё следующая полка и вот тут до разделителя, видите? Ну, не буду вам мешать. Работайте.

Она выходит к девочкам, всем своим видом изображая комическое недоумение и разводя руками. Олеська и Надя понимающе улыбаются. Алевтина Григорьевна грустно говорит:
- А ведь я его лет двадцать знаю. Такой красавец был! И жену его помню. Совсем молодая умерла. Сердце. Дочь замужем, живёт отдельно. А он один. Жалко его.
- Конечно, жалко! - с чувством соглашаются девчонки, - ну, может, ещё женится.
- Только не на мне! - шутливо пугаясь, говорит Ольга и выставляет перед собой ладони.
- Ладно,  вот аспирант пришёл с разрешением,  - говорит Олеська и подзывает высокого молодого человека, похожего на араба, - иди с ним в диссертационный, оформи, материалы выдай. Да, и там штук пять диссертаций со вчера остались, расставь, ладно? А мы тут с Надькой твоего Валентина Петровича обслужим в лучшем виде, не волнуйся!

Закончилась летняя сессия. Студенты ушли на каникулы. Читальный зал для посетителей закрыт. Библиотечные девочки по очереди, с разницей в две недели отправляются в отпуск. Те, кто работает, проводят инвентаризацию, списание, подготавливают потрёпанные книги для отправки в переплётную мастерскую, получают и оформляют новые поступления. К концу августа всё должно быть в полном порядке. Начнётся новый учебный год, появятся новые студенты.

Интересно, кто придёт к ним работать на полставки по вечерам?

                20.02.2026