Глава из повести Музобоз

Прощай?...

В третьем вагоне, куда я неосязаемо для окружающих проник вслед за седым музыкантом, народа ещё меньше, чем во втором, а всё потому, что под полом слишком громко «пели» двигатели электропоезда, ну а сиденья были тоже деревянные, как лавочки в парке культуры и отдыха прошлого века. Из всех пассажиров особенно колоритно выделялась группа дебелых мужиков в камуфляже. «Ох, рано встаёт охрана…» Скорее всего, это были вольнонаёмные охранники, которые направлялись в одну из зон города П. станции Л. Песня, которую неожиданно затянул седогривый музыкант, настроила всех на лирический лад. Казалось, сам Вячеслав Добрынин, ещё живой и невредимый, покрасив свою фирменную шевелюру, вошёл с гитарой в вагон и своим надтреснутым завораживающим баритоном запел:
Прощай! От всех вокзалов поезда 
Уходят в дальние края.
Прощай! Мы расстаёмся навсегда
Под белым небом января…
Довольно пожилой седоватый, однако весьма крепкий мужчина, по всему настоящий прапорщик, задетый песней за живое, пустился в воспоминания:
– Вроде тридцать лет прошло, а как сейчас помню: когда уходил в армию до областного военкомата добирались на электричке. Садились в 4 утра и после ночной попойки ещё три часа тащились до Х…ова, а там ещё сутки ждали, когда покупатели приедут и заберут. А забирали в любую точку Союза…Меня в Сибирь загребли. Литерным поездом ехали пять суток. Пили всю дорогу. У проводников на этот случай были неиссякаемые запасы водяры. Гудёж стоял неимоверный. Капитан, наш покупатель, так один раз набрался ночью, что пальнул пару раз в окно из своего «макара». Небось решил показать свою крутизну проводнице, с которой, сто пудов, не только чаи гонял. Не заметили, как и через Урал перемахнули.  Наконец, добрались до места. Вытряхнули нас на твёрдую землю, а всех качает, как после плаванья. И название станции мне запомнилось: «ЗИМА». А ведь точно из осенней ноябрьской погоды в настоящую зиму угораздило: мороз и снегу по колено. На этой станции, я позже узнал, поэт Евтушенко родился. Тот, который «Хотят ли русские войны» написал. Обратно через два года куда веселей было возвращаться самолётом от Иркутска. Шесть часов – и «…дорогая моя столица, золотая моя Москва». А там ночь на поезде – и дома. Два года мухой пролетели. За всю службу никто ни разу в отпуске, ни в увольнении не был, поскольку часть секретная. Только одна командировка запомнилась после года службы на фанерно-спичечный комбинат в Усолье-Сибирское.  Было там не мёд, конечно. Нас же как бесплатную тягловую силу использовали – отходы из цехов выносить, так как у них конвейер поломался. Но после закрытой части, как на волю выпустили – аж как-то дико в первые дни казалось. Люди кругом гражданские снуют. А там возле прессов девчушки стоят молодые: лет по четырнадцать пэтэушницы. Кричат: «Солдат, дай закурить». Одна рыженькая малышка, видать, на меня запала. Ну а я? Что я? Само собой, совсем не против. Мы потом ещё к ним в общагу ходили. Вот там и услыхал я впервые эту песню. Я её на всю жизнь запомнил, как ту пэтэушницу. Ничего такого у меня с ней не было. Ну там обнимашки-целовашки. Я уже сейчас и лица её толком не помню. А тогда весь встрепенулся – почти год с девчонками не общался. Казарма – столовая – наряды по службе – боевое дежурство. И всё. А впереди был ещё целый год… Это сейчас год отслужил – и дембель. Вообще-то я не догоняю, чему можно научиться за год службы?
Как бы в качестве иллюстрации к последней фразе в открывшейся двери из соседнего вагона возник совсем юный дембель в разукрашенной всякими нашивками и галунами форме и нетвердой походкой побрёл в сторону туалета.
– Ну, и чем твоя фанерно-спичечная любовь закончилась? – спросил один из молодых охранников, когда пожилой на время замолк.
– Как чем? Ничем! Через десять дней «безоблачных и синих» командировка закончилась. Часть у нас была закрытая. Я её приглашал приехать. Она не приехала. Два письма написала – в каждом слове пять ошибок и через слово – мат… всё про какого-то своего грёбаря с гнилыми зубами вспоминала. Так и прошла любовь, завяли цитрусы. Я пару недель повспоминал – и попустило.
В это время, наполняя пространство совершенно фантастическим амбре, в вагон вплыла неопределённых лет бомжиха и направилась прямо к военным. Как ни странно, она обратилась именно к пожилому рассказчику:
– Солдатик, закурить не найдётся?...
Все на мгновение опешили. У рассказчика реально отвисла нижняя челюсть с желтоватыми прокуренными зубами. Он смотрел сквозь «вагонную красавицу» невидящими глазами и беззвучно шевелил губами. А бомжиха неторопливо разминая протянутую кем-то из сидящих сигарету, совершенно неожиданно, криво усмехаясь и глядя в окно, отчаянно перевирая мелодию, пропела хриплым голосом припев только что отзвучавшей песни:

Ты помнишь плыли в вышине
И вдруг погасли две звезды.
И лишь теперь понятно мне,
Что это были я ты…