Последний танец Эсмеральды. Глава 7

Глава 7

После той последней ссоры я всё ждал подвоха. Думал, что это затишье — ненадолго. Ждал, что наступит день и Сара снова начнёт расспрашивать, искать подвоха в моей интонации, ловить паузы в голосе, смотреть в экран моего телефона чуть дольше, чем нужно. Но ничего не происходило. Прошла неделя, потом еще одна, потом еще одна. Месяц прошёл без единого допроса. Без её напряжённых уточнений, и без моих усталых оправданий. Мы ни разу не поссорились. Ни одного холодного вечера. Ни одной демонстративной тишины. Сара менялась на глазах. Иногда мне казалось, что в тот вечер её как будто отформатировали. Как компьютер. Стерли все старые ошибки, сбои, вирусы — и перезагрузили. Я даже ловил себя на странной мысли: где та Сара, которая могла начать распрашивать, почему я так долго смотрел в экран? Где та, что умела за пять минут накрутить себе историю, в которой я уже почти уже переспал с Зейнеп? Но при этом это была всё та же Сара. Те же родные прикосновения. Та же степенная походка с сутулой спиной. В ней просто исчез внутренний шум. Она больше не проверяла. Не сканировала меня взглядом. Ее внутренняя система обновилась до версии, где есть доверие. Мне стало легче дышать рядом с ней. Я перестал ждать обвинений. Перестал заранее готовить оправдания. Теперь Сара смотрела на меня спокойно. Уверенно. И в этой уверенности было что-то очень взрослое. Не зависимое, не цепляющееся. Мне даже стало немного страшно от того, насколько ей теперь было всё стало ровно где я и с кем. Потому что я привык к её вспышкам, к её тревоге. А теперь рядом была женщина, которая знала, что её выбрали. Думаю, именно мое решение — жениться — дало ей почву под ногами. Она больше не боялась потерять меня. Только сейчас я начал понимать, как много в наших прошлых ссорах было именно страха. А теперь страх исчез, и на его месте появилась тишина. В движениях и в словах Сары появилось достоинство. Она перестала проверять. Перестала сравнивать. Перестала соревноваться с кем-то невидимым. И я начал смотреть на неё иначе. Даже в постели всё стало другим. Наши ласки стали осознанее и глубже. В её прикосновениях больше не было тревоги, будто она пытается доказать, что она лучше, желаннее, нужнее. Она просто была со мной. Наслаждалась моей любовью, моим желанием обладать ею. Порой я ловил её взгляд — открытый, спокойный, почти взрослый. И думал: как же красиво она умеет любить, когда не боится.
Самым странным и одновременно важным моментом стал тот вечер, когда она привела меня в свою квартиру, когда Зейнеп была дома. Раньше я всегда приходил в ее квартиру как вор. Быстро крался в ее спальню, и мы порой даже не включали свет в коридоре. Но в этот раз жилье Сары открылось для меня тёплым и живым пристанищем. Я наконец-то смог как следует оглядеть, где и как живет моя конопушка. Немного беспорядка, книги на полу, два пледа на диване, запах пряностей и молочного шампуня в ванной. Пространство, в котором чувствовалась женская рутина. И когда из кухни вышла Зейнеп, Сара не отпустила мою руку. Она спокойно, уверенно сказала:
— Привет Зейнеп. Это мой парень.
Фраза прозвучала без демонстрации и выпендрежиства. И в этот момент я понял: Сара больше не боится ни Зейнеп, ни других женщин, ни мира. Она уверена во мне. Уверена в нас. Это было так неожиданно приятно, что я почти растерялся. Я ощутил ответственность, и одновременно гордость. Никогда бы не подумал, что я буду радоваться тому что меня перестали прятать.
Тот вечер мы провели втроём за просмотром какой-то глупой комедии. Мы почти не смотрели фильм — я даже названия не запомнил. Мы с Сарой старались не миловаться, чтобы не смущать Зейнеп, и потому атмосфера получилась удивительно тёплой и по-домашнему дружеской. Без неловкости. Без лишнего напряжения. Беседы были самыми простыми и незамысловатыми. Мы говорили о немецких машинах — обстоятельно, как будто собирались завтра покупать «Мерседес». Обсуждали, сколько калорий в одной пачке чипсов, и спорили о том, правда ли, что в Неаполе готовят самую вкусную пиццу в мире. Меня расспрашивали о жизни в Греции. Снова поднялась тема про Мири и Херовато. Постепенно разговор, как это всегда бывает, перетёк на промывание косточек рабочему коллективу. И конечно же, я снова услышал про Сабрину.
— У Зейнеп есть коллега, которая знает, кто был тот избранный, с которым Сабрина так долго встречалась, — заинтригованно произнесла Сара, надкусывая уголок пиццы и щурясь от любопытства. — Расскажи, это так захватывает.
— Мне лично это не интересно, — сказал я, открывая очередную бутылку пива.
— Да ты сначала послушай, — махнула на меня рукой Сара. — Зейнеп, рассказывай.
Зейнеп вытерла рот салфеткой и выпрямилась, будто готовилась к важному докладу.
— Короче, моя коллега Луна рассказала, что её брат Эману учился с Сабриной на одном курсе. Сначала они почти не замечали друг друга, а потом на втором курсе так получилось, что их распределили в одну больницу на практику. Там они и сблизились. Я имею ввиду, что они стали просто друзьями. Эману тот ещё раздолбай, но с Сабриной у них точно ничего не было. Так вот…
Я откинулся на диван. Музыка снова заиграла — уже не из телевизора, а где-то внутри меня. Передо мной словно раздвинули прозрачную штору. Меня снова погрузили в прошлое, и я этому не стал сопротивляться.
Передо мной предстала Сабрина. В этот раз — всего восемнадцатилетняя девушка. У неё были длинные, бесформенные волосы, собранные в скучную, старомодную косу. Без макияжа, но с удивительно чистой ровной кожей. Со сросшимися на переносице бровями, и до того густыми ресницами, что они даже казались лохматыми. Только сейчас мне открылось, что мать Сабрины — чистокровная еврейка, а отец — уйгур. В те юные годы её смешанное происхождение делало черты лица резкими, грубоватыми, даже неказистыми. И я смотрел на неё глазами Эману — парня, который поначалу даже не обратил внимания на такую невзрачную девушку.
В первый день практики они сидели за ширмой в ординаторской и слушали консилиум о пациенте, который уже три месяца лежал в коме неясного генеза. Эману развалился в мягком кресле, как уличная шпана. Расстёгнутый халат, скучающее, безразличное лицо. Рядом с ним сидела Сабрина: кроткая, дисциплинированная. Она держала спину настолько прямо, что казалась манекеном. Чистенькая, с аккуратно зачёсанными назад волосами. В нагрудном кармане — две ручки. В руках — открытый блокнот, где она по пунктам делала пометки.
— Ты что, упоротая заучка? — небрежно хихикнул Эману, глядя на Сабрину.
— Уж лучше быть заучкой, чем никчёмным ушлёпком, как ты, — спокойно ответила Сабрина, не отрывая глаз от записей.
Я рассмеялся. Образ идеальной отличницы тут же испарился. Сабрина и тогда была первоклассной грубиянкой.
— Ты кого ушлёпком назвала? — дерзко, почти угрожающе выплюнул Эману.
— Тебя, — ответила Сабрина и посмотрела на него так же смело и с вызовом.
— Ты охренела?
— А ты не охренел назвать меня упоротой?
Эману снова откинулся на диван и рассмеялся.
— Ну извини. Тебя, кажется, Сабрина зовут? Ты из двадцать второй группы?
— Да. А ты из какой?
- Вот видишь, ты заучка. Я хотя бы что-то знаю о людях, которые меня окружают, а ты, наверное, кроме учебников ничего не видишь. Готов поспорить, ты меня в первый раз видишь сегодня, хотя мы учимся вместе уже полтора года.
— Да. Я тебя не замечала. У тебя не такая запоминающаяся внешность, как у меня.
— С чего ты взяла, что у тебя запоминающаяся внешность? Ты вообще-то не красавица. И совсем не в моём вкусе.
Сабрина рассмеялась — и черты её лица в один миг просветлели. Даже Эману изумился, увидев, как преображается её лицо, когда она улыбается.
— Разве я сказала, что я красивая? Я сказала, что у меня лицо запоминающееся. Ведь так? Ты ведь меня откуда-то помнишь. Даже имя моё знаешь.
— Да так… Ты ведь постоянно выступаешь с докладами. Даёшь списывать лекции одногруппникам. Я тоже как-то разок списывал твои лекции.
— Разок?
— Ну хорошо. Я списываю их постоянно. Но это потому, что я работаю по ночам, и иногда мне некогда даже поспать. Поэтому сплю на занятиях.
— Иногда… — насмешливо выдохнула Сабрина. — Я тоже работаю. Но не ною, как ты, и не храплю на лекциях.
Из-за ширмы медленно просунулось чьё-то одутловатое лицо. С первого взгляда невозможно было понять — мужчина это или женщина. Лицо будто существовало отдельно от тела: бесцветное, усталое, с припухшими веками.
— Ну-ка тихо. Вас одних слышно, — произнесло лицо недовольным шёпотом и снова исчезло за ширмой.
Эману скорчился, как будто его ударило электрошокером.
— В последнее время на женщин стало смотреть невозможно. Ходят непричёсанные, ненакрашенные. Наверное, даже зубы не чистят. Совсем обленились. А потом ещё прикрывают свою лень тем, что им якобы плевать на мнение окружающих.
— Ты дурак? — фыркнула Сабрина. — Это вообще-то был мужчина. Дежурный радиолог.
Эману выпучил глаза и несколько секунд сконфуженно смотрел на неё. Сабрина же не растерялась. Она смело продолжила, словно ждала момента для реванша:
— В последнее время на мужиков смотреть невозможно. Толстые, неухоженные. Грудь висит до пояса. Животы как у беременных. Из носа волосы торчат. Прямо мрак какой-то. А потом ещё смеют оправдывать своё обжорство и лень фразами «а мне плевать на мнение окружающих».
В глазах Эману вспыхнул огонёк. Эта некрасивая девочка со сросшимися бровями неожиданно вызвала в нём нешуточный интерес.
— А ты совсем не такая, как я тебя представлял, — сказал он, наклоняясь ближе.
— А ты меня ещё и представлял?
— Ещё как. Всегда ведь интересно, как такая заучка и отличница будет вести себя в постели.
Сабрина вздрогнула и мгновенно опустила лицо. Но было уже поздно — Эману заметил, как она покраснела. Это привело его почти в экстаз. Он заржал, как конь.
Из-за ширмы снова показалось то же одутловатое лицо, теперь уже с явным раздражением. Их строго отчитали. Эману, сдерживая смех, поднял руку, будто обещая вести себя тихо, но успокоиться не мог.
— Ты бы себя видела, — продолжал он шёпотом, угорая. — Ты что, испугалась? Ты что, реально заучка? У тебя что, парня не было?
— Закрой рот, — строго, но с явной стыдливостью произнесла Сабрина.
— Охренеть. Ты реально такая, как о тебе говорят? Могу себе представить, какое ты бревно в постели.
Если бы на месте Сабрины сидела другая девушка, Эману бы жутко не поздоровилось. Такие разговоры в Германии быстро пресекаются и даже наказываются. Но по Сабрине было сразу понятно: она никуда жаловаться не пойдёт.
— Мне жаль всех твоих женщин, — ехидно сказала она. — Думаю, в лучшем случае, чтобы тебя не обидеть, они имитировали оргазм.
Эману даже не подумал обижаться. Эти разговоры были для него как вода для рыбы.
— Никогда об этом не думал. Надо будет спросить. Кстати, всю прошлую неделю я ублажал одну женщину, которая на двенадцать лет старше меня. Она меня после всего этого так откармливала своими фирменными пирожками. Наверное, ей всё-таки по-настоящему было хорошо. А моя бывшая во время этого процесса орала на всю квартиру: «Мой! Мой!» Ух ты… Я как только об этом подумаю — у меня всё поднимается. Вот даже сейчас…
Сабрина вскочила и швырнула в него исписанные блокнотные листы.
— Я не хочу это слушать, больной извращенец! — вскрикнула она и выбежала из укрытия.
Она выскочила из-за ширмы, пронеслась вихрем мимо консилиума и вылетела за дверь, забыв её закрыть. Ошалевшие врачи долго не могли понять, что это вообще было. А за ширмой, хватаясь за живот, угорал до полусмерти Эману. Я смотрел на этого полудурка и сам угорал — то ли от реакции Сабрины, то ли от его заразительного смеха.
Практика Сабрины и Эману длилась чуть больше трех недель. И как бы Сабрина ни сопротивлялась, она ничего не могла изменить. Ей приходилось каждый день сталкиваться с Эману и терпеть его бесконечные разговоры о сексе, бывших подружках и собственных подвигах. Справедливости ради нужно отметить, что он говорил с ней и о многом другом. Делился планами на будущее. Рассказывал о смерти бабушки. Объяснял, как правильно замешивать тесто на блины. Казалось, ему нравилось общество Сабрины — не потому, что она молчала, а потому, что, несмотря на неприязнь к нему, умела слушать. Но больше всего Эману кайфовал от того, как Сабрина всё воспринимала буквально. У неё в голове будто не существовало второго дна. Всё происходило в одной плоскости.
— Все курящие женщины кончают раком, — говорил он, жуя крендель с маслом.
— Почему только женщины? Мужчины тоже, — спокойно отвечала Сабрина.
У Эману выпучивались глаза, и в следующую секунду он разрывался от кашля и гогота. Хлеб с маслом фонтаном вылетал из его рта.
— Что ты ржёшь как идиот? — отряхиваясь от крошек, возмущалась Сабрина. — Курящие мужчины даже чаще, чем женщины.
Он взрывался новым приступом смеха, краснел и почти катался по полу. У бедняги даже проступали слезы.
— Сабрина, ну какая же ты дура! Лучше ничего не говори!
— Сам ты дурак, — спокойно отвечала она. — Не веришь — спроси у нашего патологоанатома. Он точно знает, сколько мужчин так кончило. Или посмотри статистику. Там есть цифры.
И обязательно в этот момент вмешивался кто-нибудь третий. В этот раз это была добрая, старенькая медсестра, случайно забежавшая на кухню.
— Сабрина, ты могла бы немного помолчать. А то он сейчас захлебнётся и умрёт. - вежливо попросила медсестра, понимавшая весь абсурд их диалога.
Сабрина пожимала плечами и снова утыкалась в учебник.
Через неделю Эману уже не представлял утро без Сабрины. Он бежал в больницу, зная, что увидит её сросшиеся над переносицей брови и чистые, серьёзные глаза. Он отгонял мысль, что может быть влюблён. Сабрина была для него как диковинная рыбка, которая каждый день удивляла всё больше. Со временем он понял: несмотря на её дерзость и смелость, она очень далека от грубого реального мира. Будто сошла со страниц старых романтических книг. Или прилетела с планеты, где не существует слова «сарказм». Его будоражили её знания в медицине и способность схватывать все манипуляции на лету. И хотя он называл её заучкой, типичной заучкой она не была. Сабрина не выскакивала, не пыталась блеснуть там, где это неуместно. Давала отпор, когда нужно. И проявляла кротость там, где требовалось самообладание. Сабрина не была из тех, кто познал жизнь через горький опыт. Она чувствовала ситуацию иначе — словно внутри неё обитали глубокие воды врожденной интуиции. Но не смотря на выский разум, Сабрина оставлась нетронутой грязью этого мира. У нее просто не было непристойных представлений. Не потому что она делала вид. Не потому что играла роль правильной девочки. А потому что в её голове их действительно не существовало. Она была целомудренной не показательно, не демонстративно — а по-настоящему. Так, как бывают чистыми дети, которые ещё не знают, что мир умеет быть липким и двусмысленным. Видимо, она никогда не читала ничего, кроме учебников. Толстых, скучных, пахнущих типографской краской медицинских книг. Она знала строение сердца, могла перечислить ветви аорты, объяснить механизмы гипоксии. Но она не знала, как звучит намёк. Не улавливала двойного смысла. О сексе она стеснялась даже слушать. Когда Эману начинал свои разговоры, её лицо сначала становилось напряжённым, потом розовым, а потом она просто пыталась отгородиться — словами, строгостью, раздражением. Ей казалось, что всё это лишнее, громкое, грубое. Что интимное — это то, о чём не кричат и не хохочут. Эману удивлялся. По-настоящему удивлялся. Он не понимал, как в этом мире, где всё давно стало доступным, открытым и циничным, можно было так себя сохранить. Как можно было пройти через школу, университет, больницу — и остаться неиспорченной. В ней не было наивной глупости. Она не была пустой. Наоборот — она была наполненной. Просто её разум оставался прозрачным и нетронутым тем, что другие впитывали без разбора. И именно это больше всего его и поражало. Рядом с ней его пошлость вдруг казалась шумной и дешёвой. А её простота — сильной. Эману не знал, восхищается ли он или хочет разрушить эту чистоту. Но одно он понимал точно: такой, как она, он ещё никогда не встречал. Эману дивился, почему рядом с ней забывается его суровые похождения с женщинами и тоска по бывшей. Он пытался втянуть Сабрину в «реальный» мир, но выходило наоборот — она утаскивала его за собой.
Очень скоро он узнал, что у Сабрины не было ни одной социальной сети. Ни страницы, ни аватарки, ни фотографий с отпуска, ни историй про «лучший день». Она не выкладывала завтрак, не писала длинных постов о жизни и не проверяла, кто поставил ей лайк. Её просто не существовало в этом параллельном мире. В телефоне у неё стоял детский фильтр на интернет. Он отсеивал всё лишнее — сайты, картинки, даже случайные запросы. Эману однажды это увидел и сначала подумал, что это шутка. Но это была не шутка. Она действительно так жила. Телевизор Сабрина тоже не смотрела. В ординаторской, когда кто-то включал новости или очередное бессмысленное шоу, Сабрина спокойно надевала наушники или открывала учебник. Она не спорила, не осуждала, не объясняла. Просто выбирала не участвовать. Эману не знал, почему она так отгородила себя от мира. Не знал, было ли это воспитание, личный выбор или какая-то старая история, о которой она не говорила. Он пару раз пытался подшутить, расспросить, вывести её на разговор. Но Сабрина только пожимала плечами.
— Мне это не нужно, — говорила она просто.
И в её голосе не было ни гордости, ни протеста. Только спокойствие. Сначала его это раздражало. Казалось странным. Даже подозрительным. Как можно жить без бесконечной ленты новостей, без скандалов, без чужих жизней на экране? Как можно не знать, что обсуждают все? Но постепенно он перестал искать объяснения. Он принял это как данность. Просто она такая. Сабрина отгораживалась не из страха. В её взгляде не было тревоги. Она не выглядела испуганной или зажатой. Наоборот — в ней было что-то устойчивое. Как будто её внутренний мир был достаточно плотным, чтобы не нуждаться в постоянном шуме снаружи. И чем больше Эману об этом думал, тем сильнее ощущал странное уважение к этой особе. В мире, где все спешили показать себя, Сабрина спокойно оставалась невидимой. И от этого казалась ещё более настоящей.
Эману каждый день с каким-то новым, почти научным интересом изучал эту девушку. Сначала это было как игра. Как эксперимент. Ему было любопытно, где у неё границы, где она смутится, где разозлится, где не поймёт. Он нарочно провоцировал ее, наблюдая за тем, как она хмурит брови, как смущается и выдает очередную фразу, второй смысл которой понимает только он. Эману с наслаждением смотрел как она машинально поправляет перчатки перед манипуляцией. Как серьёзно кивает, слушая старших врачей. Как искренне недоумевает, когда все вокруг смеются над тем, что ей кажется обычной фразой. Он вдруг начал ловить себя на том, что ждёт её реакции, ищет её глазами в коридоре, прислушивается — не зазвучит ли её спокойный голос где-нибудь рядом. Его смешило уже не то, что она говорит, а то какие у нее забавные глаза как у воробушка. Под конец практики все стало понятно. До его испорченных мозгов дошло: он влюбился. Но не так, как раньше. Это чувство было лёгким, как бриз, звонким, как капель. Он не страдал — ему просто было с ней хорошо. И хотя Эману понимал, что никогда не сможет стать ее первым или даже вторым, он все же позволял себе мечтать о ней. И однажды даже посмел признался ей в чувствах.
Это случилось ранним утром в операционной. Команда была полусонной. Тишину нарушал только стабильный писк монитора. Сабрина стояла у изголовья пациента рядом с анестезиологом. Эману выглядывал из-за ширмы, равнодушно наблюдая за очередной скучной операцией. Дверь лениво открылась. Вошла молодая медсестра. Начались разговоры о погоде, выходных, отпуске. Сабрина включилась в беседу. Она не считала такие разговоры ерундой. По её мнению, именно мелкие беседы растапливают лёд, выстраивают доверие, и делают атмосферу безопасной.
— Вчера заметила, что у меня вот тут над губой появились мелкие заломы, — сказала медсестра, опуская маску. — Вот посмотри. Прямо сильно заметно?
— Нет, там ничего, — всматривалась анестезиолог.
— Есть. Маленькая дырочка появилась. Сабрина, ты тоже посмотри.
— Да, вижу. Маленькая дырочка, — честно сказала Сабрина.
— Она совсем не маленькая. - начала конючить медсестра. - Мне она прямо мешает.
— Сходи к Масуду, — махнула рукой врач. — Он всем нашим девочкам колет ботокс и гиалурон.
— Да, сходи к Масуду, он тебе в твою дырочку что-нибудь прыснет, и всё будет хорошо, — поддержала Сабрина.
За её спиной раздался оглушительный гогот. Это как всегда Эману.
— Так потише там, — недовольно скомандовал хирург.
— Пусть Масуд в твою дырочку что-нибудь прыснет! — повторял Эману, держась за живот.
— Тихо тебе сказали. — строго посмотрела на него Сабрина.
— А можно мне и в твою дырочку что-нибудь прыснуть?
— А мне зачем? У меня и дырочки-то нет, — искренне ответила она.
На это даже медсестра с анестезиологом, прижали рты ладонями и покатились со смеху. Сабрина же стояла серьёзная и недоумевающая.
— Помогите! — взвыл Эману, утирая слезы. — У неё нет дырочки!
— Но у меня её правда нет. Могу показать.
Медсестра схватила её за руку.
— Сабрина, давай выйдем. Оставь этого клоуна.
— А что он ржёт? Я не понимаю.
— Иди, Сабрина, — хихикала анестезиолог.
— Эману, ты достал ржать надо мной! Что бы я ни сказала, ты хохочешь! Мне интересно, твоя степень дебилизма лечится?
— Не лечится, Сабрина, — торопливо сказала медсестра, подхватывая её под руку и выводя за дверь. — Пойдём. Пойдём отсюда, а то мы сейчас все тут обмочимся.
— А вы-то над чем смеётесь? — недоумевала Сабрина, оглядываясь через плечо.
— Что ты? Мы не смеялись, — ответила медсестра, поспешно натягивая маску почти до самых глаз. — Пойдём кофе попьём. Покурим.
— Так я не курю.
— Сабрина! — выкрикнул он, выбегая следом. — Мне с тобой так классно. Давай встречаться. Будь со мной! Я тебя обожаю! Я никогда так не смеялся. Давай будем вместе, я тебе всё прощу — и даже твои брови буду любить!
Сабрина обернулась и серьезным лицом покачала головой, как бы говоря «с тобой всё понятно».
Его признание никак не повлияло на Сабрину. Она привыкла, что Эману постоянно её подначивает, и поэтому на следующий день даже не вспомнила его громкую тираду. Но Эману на этом не успокоился. Он продолжал ухаживать за Сабриной так, как мог… а мог он, к сожалению, только как настоящий раздолбай.
— Нехватка женщины в моём возрасте — это очень чревато, — парировал он. — Тогда все женщины вокруг становятся необыкновенно привлекательными. Даже тебя я уже пять дней как хочу.
— Тебе больше поговорить не о чем? — равнодушно отвечала Сабрина. — Ты лучше напомни, как называется вот этот инструмент. Похож на плоскогубцы.
— Да хрен его знает… Сабрина, так что ты скажешь?
— О чём ты?
Она продолжала перебирать набор инструментов для коленного протезирования, не обращая на Эману никакого внимания.
— Я тебе мог бы понравиться?
— Я разве сказала, что ты мне не нравишься? — не глядя на него, ответила она.
— Так что? У нас с тобой всё взаимно? То есть мы можем пойти на свидание и всё такое?
Сабрина фыркнула.
— Какое свидание? Ты с какой высоты рухнул?
— Ты же сказала, что я тебе нравлюсь.
— Нравишься. Как все в этой больнице.
Эману плелся за Сабриной, на время меняя тему, но потом снова возвращался к своим баранам. Он не ныл и не надоедал, просто пытался объясниться ей в своих чувствах. Правда, получалось это у него всегда очень по-дурацки. Любую её фразу он понимал двояко, и даже против воли его пробивало на смех. А Сабрина за это время уже научилась совершенно не реагировать на его слова. Его бесконечные подколки, смешки и гогот стали для неё чем-то привычным, почти фоном, на который она перестала обращать внимание. Даже самые искренние признания Эману, наполненные волнением и неловкой прямотой, она воспринимала теперь как внешний шум — как лёгкие, но постоянно сменяющиеся декорации, на которые можно закрыть глаза, не теряя внутреннего равновесия. И именно эта невозмутимость, спокойное принятие его шалостей, делало Сабрину для него одновременно загадочной и недосягаемой.
— Пациентка не может принять таблетку, потому что ей неприятно глотать, — сказала она как-то в ординаторской старшему врачу.
— А ты пойди и скажи ей, что глотать иногда полезно, — насмешливо ответил врач, игриво сверкая глазами на Эману.
— Хорошо, — отчеканила Сабрина и направилась прямо к пациентке.
Эману мчался за ней, тихо хихикая.
— Доктор сказал, чтобы вы глотали. Глотать иногда полезно, — прилежно сообщила Сабрина.
А Эману за её спиной снова покатился со смеху.
— Сабрина, ну нельзя быть такой, — заливаясь гоготом, сказал он. — Как ты могла такое сказать молодой девушке? Ты видела, как она на тебя посмотрела? Даже она сразу поняла, о чём речь.
— А что тут смешного? — спокойно ответила Сабрина. — Она должна глотать, иначе нельзя.
— Сабрина… — выл от дикого хохота Эману. — А ты часто глотаешь?
— Конечно. Я всегда глотаю. Я вообще предпочитаю глотать, чем, когда шприцем внутрь.
— Помогите! — ревел Эману.
— Так, молодые люди, а вы не слишком обнаглели? — ворчала санитарка. — С тех пор как вы тут появились, вас только и слышно.
— Просто уведите от него Сабрину, — спокойно сказала медсестра, которая давно поняла, что между этими двоими тихо быть не может.
Практика закончилась. Эману и Сабрина снова вернулись в университет. Теперь они встречались реже, и возможностей пообщаться стало гораздо меньше. Сабрина вновь погрузилась с головой в учебу, а чувства Эману через несколько недель начали остывать. А ещё через неделю он завёл роман со студенткой из фармацевтического отделения и о свиданиях с Сабриной больше не вспоминал. Только изредка на него накатывал приступ смеха, когда он вспоминал те светлые, радостные три недели с этой инопланетной Сабриной. Между ними осталась лишь лёгкая, ненавязчивая дружба. Эману знал, что если его что-то по-настоящему будет тревожить, обратиться он сможет только к Сабрине.
Так и случилось однажды, перед летними каникулами. Это было тёплое воскресенье, когда Эману неожиданно позвонил Сабрине и рассказал, что на его глазах машина сбила кота. Водитель тут же скрылся, а Эману подобрал животное и отвёз его в клинику.
— Врачи сказали, что его уже не спасти. Им пришлось его усыпить, — сказал он медленно и серьёзно, что было совсем несвойственно его натуре. — Мне было очень тяжело смотреть, как он умирает. Но что было делать? Как думаешь, я правильно поступил?
— Эману, ты сделал всё правильно, — тихо и поддерживающе ответила Сабрина.
— Просто там было много людей, они все прошли мимо, а я не смог. Как думаешь, он умер спокойно? Как думаешь, я смог чем-то ему помочь?
Эману был ребёнком во многих аспектах. Несмотря на непристойное поведение, он был таким же наивным и добрым, как Сабрина, и вполне возможно, между ними могла бы случиться огромная любовь, если бы не серьёзность Сабрины и ветренность Эману в то время. Конечно, через пару лет он повзрослел и смог по достоинству оценить все качества Сабрины, но тогда было уже поздно. После летних каникул, когда Сабрина пришла на третий курс, она была уже совсем другим человеком.

К моменту окончания рассказа Зейнеп я оказался её единственным слушателем. Сара сладко посапывала в кресле, свернувшись калачиком, как рыжий котёнок, уткнувшийся носом в собственное плечо. Заметив, что она спит, мы с Зейнеп переглянулись и автоматически перешли на шёпот.
— Так что же в ней изменилось? — тихо, почти неслышно спросил я.
— Она отрезала косу, удалила монобровь, начала пользоваться макияжем, — продолжила Зейнеп. — Но это было только начало. Потому что из года в год Сабрина становилась всё красивее и красивее, пока не превратилась в ту шикарную женщину, которую ты видишь каждый день.
— Что же на неё так повлияло? — спросил я, невольно понизив голос ещё сильнее.
— Она начала встречаться с каким-то очень взрослым мужчиной. По словам Эману, это был какой-то крутой маклер. О нём мало что было известно, и Сабрина никому ничего не рассказывала. Известно только, что он возил её на дорогой машине целых двенадцать лет. Даже после окончания университета она всё ещё была с ним. Об этом до сих пор ходят слухи среди коллег.
Зейнеп чуть подалась вперёд, словно делилась чем-то по-настоящему важным.
— Потом, ближе к окончанию её ординатуры, его вдруг резко не стало. Просто исчез из её жизни. Сабрина осталась одна. Многие решили, что это удачный момент, чтобы попытаться завоевать Сабрину, но всё было напрасно. Она ни с кем не хотела видеться. Получается, целых два года после расставания с тем мужчиной она была одна. А потом, кажется, у неё кто-то появился.
Зейнеп многозначительно посмотрела на меня, хитро улыбаясь. Я мгновенно покосился на Сару — та по-прежнему спала, ничего не подозревая.
— Правда, этот «кто-то» за женщину её не считает, — усмехнулась Зейнеп. — Говорит, что она робот.
— Потому что ей не нужны были отношения, — спокойно ответил я. — Ей нужно было утолить потребность по пирамиде Маслоу. Так что можно сказать, что по-настоящему у неё никого и не было.
— В любом случае этому парню сказочно повезло, что она выбрала именно его для удовлетворения своих потребностей.
Зейнеп снова сверкнула глазами. Я равнодушно перевёл взгляд на свою конопушку в кресле. Все эти разговоры о Сабрине никак меня не трогали. Безусловно, она необычная, и её история цепляет, как цепляет старый добрый фильм, который приятно пересматривать зимними вечерами. Но не больше. Счастливчиком я себя тем более не считал. Ведь помимо меня у Сабрины были и другие мужчины — например, тот же Тома, который приходил к ней по вторникам. И что здесь особенного? Чем восхищаться? Это коллектив нашей больницы по каким-то необъяснимым причинам смотрит на Сабрину как на героиню длинного романа. А я знаю почему? Потому что всем интересно, что же там произошло на самом деле. Кто был тот мужчина? Почему он исчез? Почему Сабрина так изменилась? Сначала дурнушка, потом проказница, а теперь молчаливая женщина, окутанная тайной. И все, кто её боготворят, предпочитают верить, что она так и осталась в гордом одиночестве, бережно храня остатки своей первой любви. Никто не знает, что вне работы у неё есть те, с кем она просто делит постель — без иллюзий, без обещаний, без громких слов. Но разве это можно назвать гордым одиночеством? Для меня она такая же, как и все женщины. Если спросить, у каждой найдётся своя неповторимая история — иногда тихая, иногда драматичная, иногда болезненная. Даже у той же Зейнеп в её двадцать с хвостиком наверняка есть что-то цепляющее и не до конца прожитое. Но никому это не интересно. Потому что Зейнеп не такой выдающийся хирург, как Сабрина. И, возможно, именно поэтому история Сабрины всем кажется особенной. Хотя, если присмотреться, в ней нет ничего невозможного — только жизнь, со всеми её поворотами.