Ирсерон. Глава II

Простой Парень

– Саш, сходи за хлебом. – Алёна Никитина обвила руками шею своего мужа Александра Никитина. Тот сидел на кухне и сосредоточенно читал «Литературку».

– Уже поздно, Алён, может, схожу завтра с утра? – Слабо попытался протестовать Александр.

Но Алёна начала упрашивать его. Он, наконец, оторвался от газеты и посмотрел на свою жену, которая теперь стояла около раковины и мыла тарелки. Увидев плавные мягкие линии ее фигуры, которые были хорошо видны под тонким халатиком и так привлекательно охвачены передничком, Александр тут же закрыл газету, на цыпочках подошел к жене и обхватил ее бедра руками. Алёна вздрогнула, прижалась к нему.

Александр поцеловал ее в шею, почти под самый затылок, где ее каштановые волосы были собраны в тугой пучок. Затем он одел свой черный плащ, а на голову – шляпу. Заглянув еще раз на кухню, он сказал жене:

– Алёнка, я пошел.

Она обернулась, улыбнулась ему, ее красивый высокий лоб наморщился, как будто она что-то вспоминала, и она сказала:

– Саш, купи еще хлебный нож, а то я сломала наш.

Александр развел руками:

– Алёна, сколько можно? Ты уже второй нож за неделю ломаешь. Что ты с ними делаешь?

Алёна по-детски поджала губки, похлопала глазками и пожала плечиками. От переизбытка чувств Александр воскликнул:

– Ах, Алёнка, я тебя обожаю!

Он вышел на улицу. Было уже совсем темно, после прошедшего дождика изумительно свежо пахло в воздухе. Свет фонарей отражался в лужах. Магазин находился в нескольких сотнях метров от дома, и Александр быстро достиг его, приобрел буханку хлеба, однако, когда собирался выходить, вспомнил про нож. Он осмотрел полки, и ему приглянулся большой хлебный нож, внешне похожий на кинжал. Он положил его в пакет, на котором были изображены загоревшие девушки в бикини, и отправился домой. Томный вечер, запах сырости настроили его на романтический лад. Он решил немножко посидеть на лавочке, не обращая внимание на то, что она сырая, погрузившись в свои мечты. Александр от неожиданности вздрогнул, когда рядом с ним кто-то приятным, но резким голосом сказал:

– Молодой человек, прикурить не будет?

Он повернул голову и увидел девицу, которая сидела рядом с ним на лавке. В сумерках он заметил, что у нее красивое лицо, яркий макияж, длинные платинового цвета волосы. Одета она была в бежевую блузку, обтягивающую ее грудь. Из глубокого разреза выглядывали округлости, которые так и хотелось пощупать. Мини юбка была настолько мини, что при определенных ракурсах видно нижнее белье девицы. На ногах колготки в крупную сеточку и красные туфли на высоком каблуке. Ее внешний вид не оставляли никаких сомнений: ночная бабочка села рядом с Александром. Она вопросительно смотрела на него, держа в правой руке сигарету.

– Ну, есть прикурить-то? – Спросила она снова.

Александр несколько растерялся, но ответил:

– Я не курю.

Выщипанные тщательно подрисованные брови девицы поползли вверх Она сказала:

– Это плохо.

Но тут же вновь оживилась и предложила:

– А может, перепихнемся, бабки-то у тебя есть?

Александр от такого неожиданного предложения потерял дар речи, но потом нашелся, как ему казалось, что ответить:

– Я вообще-то женат. – И добавил. – И люблю свою жену.

– И че? – Парировала, нагло улыбаясь «бабочка». Тут она вдруг резко придвинулась к нему и, положив ему руку на коленку, назвала свое имя: – Меня Кэт зовут.

Александр отодвинулся от нее, так как ему было неприятны ее прикосновения.

– Оставьте меня!

Сказал он ей строго. Девица отодвинулась, закинула ногу на ногу, презрительно усмехнувшись, и предположила:

– Понятно, жена затрахала.

Никитин покраснел, хотя вряд ли его соседка в темноте увидела это. Его возмутил тот термин, который проститутка применила к интимной близости между ним и его женой.

– Позвольте! Я не допущу, чтобы вы называли близкие отношение между влюбленными людьми этим гадким словом – трахаться.

Когда Никитин произнес это слово, под ним что-то гулко лопнуло, как будто земля дала трещину.

- Гляди-ка. – Удивилась Катя. – И вправду асфальт треснул.

И они оба посмотрели друг другу под ноги. Большая с неровными краями трещина пересекала весь тротуар и, раскрошив бордюр, уходила на полянку, где рос газон. Из трещины сочился голубоватый свет и тоненькими струйками поднимался черный дым. Он, как туман, расстилался вокруг.

– Че за дела? – Воскликнула Катя. – Мужик, ты узнаешь местность?

Александр встал со скамейки и огляделся. Ни пятиэтажных домов, ни тротуаров, ни горящих фонарей – ничего этого не было, вокруг только дремучий лес и пелена черного тумана. От прежней обстановки осталась скамейка, на которой они сидели. Александр внимательно рассматривал деревья, росшие почти прямо перед ними. Однако девица была более решительно настроена: она сделала шаг вперед и потрогала одно из деревьев. От ее прикосновения пространство как будто задрожало, как нарисованное на полотне. Поддавшись неожиданному порыву Никитин вынул хлебный нож, который он купил, и ткнул им прямо перед собой, в дрожащее пространство. Нож по самую рукоятку проник в мягкую плоть тумана, образовалась узкая щель, из которой исходил ослепительно яркий свет. Щель становилась все шире и шире, и наконец, все это «полотно» лопнуло, как от внезапного взрыва. И яркий свет на мгновенье ослепил обоих.

Когда глаза привыкли к свету, они увидели озеро. Огромное, окруженное лесом с двух сторон и уходящее куда-то за горизонт. Водная поверхность была гладкой, как стекло. Высокие деревья отражались в нем, будто в зеркале. Оба они стояли на берегу этого озера, почти у самой кромки, и вода касалась их ног. Повсюду на белом песке валялись клочки той «пленки», которую прорвал своим ножом Александр. Они шевелились, и можно было предположить, что это шевеление производится ветром, но воздух был спокоен и никакого дуновения не ощущалось. Клочки стали сворачиваться в маленькие шарики. Они стремительно приближались друг к другу и наконец, слились в большой черный шар. Он повис над землей, медленно вращаясь. На его зеркальной поверхности в искаженном виде отражались фигуры двух людей. Потом шар стал вращаться быстрее, и вдруг превратился в облако пара. Это облако облетело Кэт и Александра, на мгновенье зависло над озером и скрылось за лесом, растворившись над ним.

– Не, ну ты видел? Стоит только мужику «трахни» сказать, и мир раскололся.

Звук голоса Кэт гулким эхом пронесся над озером, вслед за этим густой сизый туман стал опускаться на водную гладь. Из тумана выплыл силуэт, отдаленно похожий на человеческую фигуру. Вскоре стало видно, что это лодка, в ней в полный рост стоит человек, на нем черный длинный плащ, на голову накинут капюшон, скрывавший лицо. Лодочник медленно греб большим веслом. Лодка приближалась к двум пришельцам из иного мира, так внезапно оказавшимся в неведомой для них стране. Лодка уткнулась носом в песок, и мрачная фигура человеческого существа застыла в ней в неподвижности, как будто ожидая от них каких - то действий, приглашая их стать пассажирами маленького судна. Привычная к приглашениям мужчин, первая в лодку вошла Кэт, движимая естественным желанием по-своему помочь лодочнику. Следом за ней вынужден был сесть в лодку и Александр. Он как благородный человек не мог оставить женщину одну в беде, тем более смутно понимал, что происходит. У него даже мелькнула мысль, а не опоила ли его это девица каким-нибудь снадобьем с целью завладеть его кошельком. И он до сих пор сидит на скамейке, и все, что он сейчас видит, ему снится. Лодка отчалила от берега. Туман густел, он висел вокруг клочьями, но вдруг внезапный порыв ветра его рассеял, и они увидели остров с огромной скалой, на самой вершине которой громоздился чернокаменный город. Александр, пока лодка плыла к берегу, задрав голову, успел рассмотреть, что город состоял из трапециевидных каменных блоков. «И как эти огромные глыбы были подняты на такую большую высоту?» - спрашивал себя Никитин. Скала, на которой расположился титанический город имела коричневатый цвет. И путники видели только переднюю ее часть, а остальная уходила вглубь острова.

У подножия скалы ютилось множество маленьких хижин, сложенных из плитняка и покрытых камышом. Лодка пристала к берегу, ударившись бортом о камни. Лодочник застыл в неподвижности, ожидая, когда лодку покинут ее пассажиры. Оба спешно сошли на берег, потому что ни Кэт, ни Александру явно не нравился странный лодочник. Оба чувствовали себя в его обществе неуютно. Ими овладело страстное желали побыстрее выбраться на берег где бы то ни было. Незнакомец внушал ужас, он казался выходцем из мира чуждого человеку, из мира, в котором человека ждет только смерть и страдание.

Выбравшись на берег, оба в растерянности начали оглядываться по сторонам. Тут из хижин один за другим стали выходить странные существа. Сказать, что они были уродцы, значит, ничего не сказать. Они были гадкие и мерзкие внешне, их даже сложно описать, подобрать точные слова, чтобы передать то чувство омерзения, которое возникало при взгляде на них. Существа были похожи на большие слоновые хоботы с несколькими лягушачьими лапками и человеческим глазом посредине. Другие представляли из себя две человеческие ноги, скрепленные между собой чем-то типа гибкого шланга, целый ряд существ состоял лишь из одной человеческой головы с тремя глазами. Одни головы перемещались с помощью мохнатых лапок, растущих из того места, где должна была бы быть шея. Другие были прикреплены к какому-то черному склизкому отростку, и он, сжимаясь и разжимаясь, двигал голову вперед. Много других уродцев, похожих на различные части человеческого тела, вдруг оживших и начавших вести самостоятельную жизнь.

Иной тип существа были каким-то невероятным чудовищным сочетанием различных частей насекомых, ползучих гадов, животных. Все это многообразие выползло из хижин, окружило высадившихся на берег людей и устремило на них свои глазки, глаза и глазища. Кэт, которая повидала в своей жизни много чего и считала, что ее уже ничто не сможет напугать, была испугана до жути и мертвой хваткой вцепилась в рукав плаща Никитина. Она инстинктивным движением вытащила из своих волос малахитовую заколку и выставила ее заостренную планку перед собой. В былое время эта заколка не раз выручала ее в сложных ситуациях. Однажды она даже выколола глаз одному садисту, который пытался ее придушить во время самой активной фазы секса, и тем спасла себе жизнь.

Побледневший Александр судорожно сжал нож, приготовившись обороняться. Существа замерли. Они издавали различные отвратительные звуки. Наконец из их среды выдвинулось вперед существо с головой лягушки, большим мушиным телом и четырьмя человеческими ногами. Оно очень быстро, перебирая своими ножками, приблизилось к Кэт. Сложно было понять, что оно намеревалось сделать, однако рот его был широко открыт. Кэт в отчаянии, закрыв глаза, выбросила руку с заколкой вперед, и существо своим волосатым пузом наткнулось на самое острие заколки. Оно взвизгнуло и повалилось на землю. Поднялся страшный гвалт и шум, толпой уродцев овладела паника, они в беспорядке заметались по берегу, и вскоре скрылись в своих хижинах. С чудищем, которое было повержено с помощью заколки, между тем происходили странные метаморфозы. Тело его стало меняться: исчезли крылья, мушиное тельце, и вместо уродца на песке лежал хорошо сложенный мужчина средних лет с небольшой русой бородкой. Мужчина глубоко вздохнул, открыл глаза и приподнялся. Увидев Кэт, он тут же пал ниц перед ней со словами: «О, великая госпожа! Мы так долго ждали тебя».

Кэт в растерянности попятилась назад. «Мужик, че те нужно?» – вопросила она. Но мужчина уже поднялся с земли, с достоинством выпрямился и церемонно провозгласил: «О, великая госпожа! Пройди в мой дворец, и я поведаю тебе историю злоключений моего народа». Александр, и Кэт еще раз оглядели бедные лачужки, пытаясь отыскать среди них дворец, но все же последовали за голым мужчиной. Незнакомец привел их к одной из наиболее крупных лачужек, сложенной из светло-желтого плитняка и тем самым выделяющимся на общем коричневом фоне других хижин. Они вошли внутрь через низкую дверь, закрытую чем-то вроде шкур. Внутри было полутемно, только две большие лучины, вставленные в щели между камней, освещали стол, также сделанный из плитняка, каменную кровать, выдолбленную из цельного куска доломита и застеленную камышовыми циновками. В качестве сидения служили большие гранитные валуны, верх которых был срезан. Незнакомец предложил Кэт и Александру сесть за стол, а сам скрылся в темном углу, но вскоре вышел оттуда, завернутый в огромную лохматую шкуру. Он присел рядом с Александром, закурил длинную трубку, и помещение наполнил запах, сладковатый и едкий одновременно, вызывающий тошноту. Вот что он поведал:

– Зовут меня Абон Куни Добил. Я предводитель народов То и Гоп. В стародавние времена мой народ в поисках лучшей земли, лучших мест для охоты уходил от мест своего проживания все дальше и дальше на север. Однажды мы достигли озера, окруженного со всех сторон лесом. Озеро было вытянуто с севера на юг, как лапа серой лисицы. Мы назвали это озеро Немногим. Посреди озера был остров, на котором имелась высокая скала, а на ней черный город Ирсерон. Мы поселились на этом острове у подножия скалы.

Мой народ ловил рыбу и охотились на зверей, в общем, жизнь наша в этом диком, но изобильном крае протекала вполне счастливо. Мы соседствовали с городом на скале, однако никогда не видели его жителей. Многие из нас пытались проникнуть в него, но скала была настолько отвесной, ровной, что сделать это было практически невозможно. Город тянется далеко вглубь острова. Некоторые смельчаки из моего рода пытались узнать, где заканчивается скала, на которой расположен город. Отправляясь исследовать остров, они больше никогда не возвращались назад. Однажды все наши мужчины перебрались на большую землю, чтобы поучаствовать в охоте. Оказавшись на берегу, они увидели, как над нашим островом повисло большое черное облако и наблюдали за тем, как оно окутало весь остров. Налетел ветер и унес его на запад. Когда мы вернулись, то обнаружили, что наши жены и дети, престарелые отцы и матери превратились в чудовищ. И соприкасаясь с нами, они превращали и нас в подобных себе. Так постепенно мой народ исчез, а вместо него на острове стали жить монстры самых невообразимых форм.

Абон Куни на время умолк. Он встал и начал копошиться в одном из темных углов своего дома, перебирая какие-то свертки. Наконец он нашел то, что искал. Подойдя к столу, развернул пергаментный свиток, на котором шрифтом, отдаленно напоминающим санскрит, было что-то написано.

- Я преобразился одним из последних. – Продолжил он свой рассказ и положил свиток на стол, осторожно придавив его двумя камешками. - Многие из нас старались не соприкасаться со своими родственниками, но потом мы заметили, что все, чего касаются они сами, приобретает для нас опасность. И когда в поселке остался только я один, имеющий человеческий облик, я увидел женщину, идущую по берегу озера. Она шла с той стороны, куда вглубь лесов уходила скала с городом. Она как будто появилась из предрассветного тумана, и женщина сказала мне, что зовут ее мать Кларина и что в будущем мой народ от злого колдовства избавит девушка, явившаяся с востока, в волосах которой будет малахитовая заколка.

Вот что поведал Абон Куни путникам, попавшим в неизвестный мир. Выслушав рассказ Абона Куни, Александр спросил его:

– Но что это за место, как мы сюда попали, и как найти дорогу назад?

Абон пожал плечами, и тоже спросил у Никитина:

– Что ты имеешь в виду, как вы сюда попали? Вас привез лодочник. А мой народ пришел сюда в давние времена в поисках лучших земель и охотничьих угодий.

– И вы полагаете, – снова спросил Александр, – что кроме вашего народа на земле не существует других народов и других земель?

– Земли есть, а народов, кроме нашего, больше нет. – Разъяснил Абон. – Те земли, которые остались, мы еще не освоили. Но теперь, когда с нами владелица малахитовой заколки, она поможет нам и расколдует мой народ.

– Но постой. – Пытался логически мыслить Александр, – ни я, ни Кэт не являемся представителями вашего народа. Откуда же мы взялись?

Такая постановка вопроса вовсе не смутила вождя народа То и Гоп.

– Вы, – сказал он, улыбнувшись и даже потрогав Никитина за коленку, – жители тумана и воды. Вы, можно так сказать, воплощение чаяния и надежд моего народа. А на самом деле вас не существует.

– То есть я ваша фантазия? – Рассмеялась на этот раз Кэт.

– В некотором роде, – кивнул головой Абон, – но фантазия воплотившаяся. И в этом существенная разница. - И уже обращаясь снова к Никитину, Абон спросил: – А кто ты? Чья ты фантазия? О тебе не было предсказания. Кто о тебе мечтал и думал?

- Я простой парень. – Уныло пожал плечами Никитин.

– Ну что ж, так и будем тебя звать – Простой Парень. Живи с нами. Может быть, когда-нибудь и ты найдешь того, кто тебя придумал. – Подвел итог разговора Абон.

Так и стали жить Александр и Кэт среди народа То и Гоп. Постепенно Кэт с помощью своей чудесной заколки всем вернула их прежний облик, и благодарные тогопяне избрали ее своей правительницей - цигетой. Однако Простой Парень, с каждым днем делался все мрачнее и мрачнее: ему ужасно хотелось вернуться домой, к своей жене. Он отчаянно искал способ выбраться с острова, брал лодку, плавал на ней в разных направлениях, но всякий раз, когда он спускал ее в воду и с надеждой отправлялся в путь, густой туман опускался на озеро, и Александр возвращался в то место откуда отплыл. Он мало ел, плохо спал и, как тень, с горящими глазами бродил в одиночестве по берегу озера. Ни Кэт, ни Абон не могли его утешить, а главное никто из жителей острова не знал, как ему кем-то придуманным вернуться в придуманную страну. И вот однажды цигета Кэт затеяла великое дело: она призвала всех тогопян переселиться на материк, где, как она утверждала, можно найти много новых обильных земель. Простой Парень не захотел отправиться на поиск этих новых земель. К этому времени он почему-то был твердо уверен, что только попав в черный город Ирсерон он вернется домой. За два дня до Великого переселения тогопян на материк, Простой Парень исчез. Никто не знал, когда и куда он ушел. А за суетой приготовлений к переселению вскоре о нем и забыли. Народ То и Гоп, пройдя через лес, окружающий Немногое Озеро, открыл обильные земли в долине рек Каматоки и Триотики. Здесь они расселились, дав начало многим народам Немногоозерья.

2

- В сотый раз говорю вам, гражданочка, ищем мы вашего мужа, ищем. - Усатый улыбчивый милиционер, сидящий за перегородкой с надписью «Дежурная часть» терпеливо отвечал молодой, красивой золотоволосой женщине в бордовом платье, которая теребила в руках платок и с надеждой смотрела на служителя закона.

– Вот, видите? Вы здесь записаны, – и милиционер указал на страницу какой-то тетради. – Александр Фомич Никитин, 1973 года рождения, приметы перечислены, пропал месяц назад.

– Да-да. – Тихо сказала посетительница. – Месяц назад пошел за хлебом и не вернулся.

На глаза у нее снова навернулись слезы. Увидев это, милиционер нахмурился, с досадой махнул рукой и, выйдя из-за перегородки, как-то робко погладил женщину по плечу рукой, ласково сказав:

– Вы успокойтесь, гражданочка, мы ищем вашего мужа. Если будут какие-то сведения, мы вам сразу сообщим. Успокойтесь, идите домой.

Женщина покорно замахала головой и направилась к выходу. Она вышла из отделения милиции и направилась к скверу, к тому самому, через который должен был проходить ее любимый Сашенька в тот роковой вечер, когда он отправился за хлебом и пропал.


3

Профессор истории Евстафий Николаевич Парнухин с нетерпением поглядывал на часы. Начало заседания ученого совета оставалось ровно пять минут. Однако аспирант кафедры российской истории, ученик Евстафия Николаевича, Александр Фомич Никитин, который должен был принести важный документ, изобличающий соперника по научной деятельности Парнухина Рабидрона Догадкина во лжи, запаздывал. Две недели назад Александру удалось выкрасть ту самую Сиреневую книгу, на основании которой Догадкин обосновал свою теорию условных миров, а также свое утверждение о том, что гипербореи, или, как он их называл, народы То и Го, действительно существовали. Парнухин знал, что Сиреневая книга была отдана Никитиным на экспертизу опытным экспертам-криминалистам. И те уже доказали, что книга является фальсификацией. Эту экспертизу и должен был принести Александр Никитин, а она полностью бы уничтожила репутацию главного конкурента Парнухина – профессора Догадкина. Евстафий Николаевич не вдавался в подробности того, каким образом Никитин получил книгу, однако знал, что ему удалось это сделать, обольстив дочь Догадкина – Алену.

До начала заседания ученого совета оставалось три минуты. Парнухин в беспокойстве расхаживал по длинному университетскому коридору, ожидая Александра Фомича. Наконец в темном проеме двери появился Никитин. Парнухин тут же бросился к нему и с нетерпением спросил:

– Принес?!

Никитин молча протянул ему красную папку, в которой содержалось заключение экспертов. Парнухин не обратил внимания на бледный вид Никитина и его дрожащие руки. Он лишь спросил:

– Ты на совет пойдешь?

Никитин лишь отрицательно покачал головой. Евстафий Николаевич махнул рукой:

– Ну ладно. – И побежал в зал заседаний.

История взаимоотношений профессора Парнухина и Догаткина носила сложный, драматический характер, почти как история взаимоотношений Моцарта и Сальери, гения и посредственности. Закадычные друзья в пору своей университетской молодости, вместе проводившие время, вместе выпивавшие, ухаживавшие за прекрасными студентками филфака, они стали непримиримыми врагами в пору своей зрелой жизни. Внешне этот конфликт не говорил в пользу Догаткина: действительно, фанатичный чудак, пытавшийся доказать абсолютно фантастические идеи, в качестве аргумента выдвигавший книгу или летопись несуществующего народа, которую, по мнению большинства ученых, он или сам написал или добыл у какого-то мошенника. В этой ситуации Евстафий Николаевич, казалось бы защищал истинные основания науки, пытаясь оградить ее от фальсификации. Однако так было только на первый взгляд. Евстафием Николаевичем двигали низменные инстинкты. Он не был глупым человеком и прекрасно понимал, что Рабидрон Догадкин – великолепный ученый, можно сказать, гений, заслуживший свой авторитет как исследователь истории исчезнувших народов. По сравнению с ним Парнухин был мелким эпигоном, пигмеем, ничего не сделавшим для исторической науки. За всю свою жизнь составивший только два тома пустых компиляций, которые назывались диссертациями.

Последнее увлечение профессора Догадкина летописью народов То и Гоп, увлечение, абсолютно странное и непонятное, когда было совершенно ясно, что это подлог, при умелой постановке вопроса могло быть использовано против Рабидрона Догадкина с той целью, чтобы окончательно уничтожить его авторитет в глазах ученого мира. И раз и навсегда покончить с его карьерой.

Однако Догадкин не хотел никому показывать документ, на котором он основывал все свои теории об исчезнувшем народе и о едином пространстве многомерного мира. Он обещал показать ее, устроить презентацию, на ученом совете, посвященном юбилею Лакинского университета, которому исполнялось 100 лет со дня основания. Заседание ученого совета должно было состояться именно сегодня. Парнухин еще три недели назад дал поручение своему лучшему ученику – Александру Никитину раздобыть эту книгу во что бы то ни стало, для того чтобы провести экспертизу независимых исследователей, пользующихся непререкаемым авторитетом в ученом мире. Такой авторитет у Евстафия Николаевича имелся, его школьный друг – профессор кафедры всеобщей истории МГУ Антон Борисович Ликеров. Антон дал бы ту экспертизу, которая была нужна Евстафию Николаевичу. Во-первых, потому что и сам был противником Догадкина, во-вторых, являлся большим любителем женского пола, и о его похождениях Евстафий Николаевич знал не понаслышке, а кое-какие эпизоды снял на камеру и при разговоре с Антоном Борисовичем продемонстрировал их, намекнув, что он должен дать экспертизу, которая должна устраивать их обоих.

Парнухин подсказал, каким образом Никитин может войти в доверие к профессору Догадкину через его дочь Алену. Вся эта операция была успешно осуществлена, судя по тому, что сейчас Евстафий Николаевич держал в руках именно тот документ, который он с таким вожделением ожидал. Он пробежал глазами несколько страниц текста, сразу же отметив язвительно-издевательский тон его, а также несокрушимые аргументы в пользу того, что книга является фальсификацией и отправился на заседание совета, решив, что после него будет выяснять, что случилось с Никитиным.

Конечно же, Евстафий Николаевич не знал подробностей того, как именно смог добыть книгу Никитин. А между тем все было непросто, и история, которая должна была стать для молодого аспиранта просто очередным романом, потрясла его до глубины души и изменила отношение к жизни. Саше Никитину все давалось легко: он с золотой медаль закончил школу, легко поступил в университет, так же легко, не получив ни на одном семестре ниже пятерки закончил университет с красным дипломом, так же легко поступил в аспирантуру, где его кандидатская диссертация, посвященная проблемам немецко-польских отношений в XIX веке заслужила самых высоких оценок и Никитину прочили славу великого историка, наследника известного Лакинского историка-полониста Георга Августа фон Баумбахера. Одновременно, еще учась на третьем курсе, Никитин поступил заочно на филфак и уже на пятом курсе писал дипломную работу «Особенности произношения слова анакауча в языке народа тиупикуна», которая вызвала бурную полемику на страницах журнала «Филологические записки ЛакГУ».

Сам по себе Саша Никитин был человеком, веселым, душой компании, любимцем женщин. К своим связям с девушками он относился очень ветрено, ни разу ни одна из этих связей не заканчивалась серьезными отношениями, и не одно девичье сердце было разбито холодностью Александра Никитина. Однако иначе получилось с Аленой Догадкиной – скромной, целомудренной красавицей, дочерью профессора Догадкина. Она была умна, иронична и абсолютно не воспринимала, почти никак не реагировала на ухаживания Никитина. Первоначально Александр действительно преследовал одну-единственную цель – проникнуть в дом Догадкина и заполучить книгу. Однако чем больше он общался с Аленой, тем больше замечал, что сердце его впервые настигло то самое чувство, которое называлось любовь. И хотя сама Алена всегдашней своей сдержанностью не проявляла чувства к Александру открыто, он понимал, что она испытывает к нему то же самое, что и он к ней. И чем больше он проникался к ней симпатией, тем сложнее ему становилось выполнить то поручение, которое дал ему Парнухин. Поручение, которое поначалу выглядело авантюрным приключением, стало теперь для него серьезным испытанием, тем более что с самого начала и сам Никитин твердо был уверен в том, что Догадкин является фальсификатором, и ему чрезвычайно хотелось вывести его на чистую воду, доказать ложность его теорий. Кроме того Саша Никитин чрезвычайно уважал своего учителя – Евстафия Николаевича Парнухина. Он приходился дальним родственником его матери и очень много сделал для их семьи в тот период, когда в трехлетнем возрасте Никитина с его мать бросил отец, летчик Дальней авиации, эстонец Ортун Элн. Отца своего Никитин практически не помнил. Он вошел в жизнь его матери неожиданно, когда та, еще будучи студенткой 4 курсах химико-биологического факультета Лакинского университета отдыхала в студенческом лагере на озере Тихий Угол. Был ли его отец эстонцем и летчиком, сказать сложно. Во всяком случае, он был в постоянных разъездах: то приезжал, то уезжал и, в конце концов, не вернулся совсем. Обещал жениться, но так и не женился. Мать Никитина вспоминала, что он был очень ласков с ней, из каждой поездки привозил шикарные подарки и много денег. Этих денег им хватало надолго, однако и они вскоре закончились, и мама, которая из-за беременности так и не смогла окончить учебу в университете, перебивалась, как могла, надрывалась на работе, чтобы вырастить милого Сашеньку. В этот сложный период их жизни и появился Евстафий Николаевич. Уже став взрослым, Саша, конечно, понимал, что никакой он ему не родственник. А узнав Парнухина поближе, догадался, что скорее всего с его матерью у него был скоротечный роман. Однако почему-то Евстафий Николаевич проникся к нему симпатией и действительно стал помогать материально и морально, заменив, по сути Александру Никитину отца. В дальнейшем Парнухин продолжал помогать ему, хотя очень быстро сообразил, что помощь в учебе Саше ему абсолютно никакая не нужна и в мире науки Никитин пробьется сам. Однако у Евстафия Николаевича были далеко идущие планы насчет Никитина. Он понимал, что благодаря своим блестящим способностям тот способен придать блеск и поддержать ученый авторитет самого Парнухина. Никитин очень рано стал осознавать, что Парнухин использует его, однако каких-то решительных действий не предпринимал, полагая, что, во-первых, в этом нет ничего плохого, а во-вторых, такая ситуация для них была взаимовыгодна. И кроме того его способностей хватило и даже с излишком на двоих.

Никитин не считал Парнухина большим ученым, однако был благодарен тому, что Евстафий Николаевич своим авторитетом всегда поддерживал и продвигал его, что в ученом мире было немаловажным фактом в построении карьеры, ибо известно, что как бы ни был ты талантлив и даже гениален, без поддержки авторитетных представителей науки в  научном мире ты вряд ли достигнешь каких-то высот.

 В конечном итоге все его ухаживания  за Аленой начали приносить свои результаты. Алена доверилась ему, ввела в свою семью, познакомила с отцом, и тот, зная, что Никитин – ученик Парнухина, отнесся к нему благожелательно, даже с большим расположением, потому что профессор Догадкин как раз принадлежал к тому типу людей, которые не смотрят на то, чей ты ученик или какие у тебя друзья, кто тебя поддерживает, а смотрел на то, кто ты есть сам, что из себя представляешь. Александра Никитина и его работу он оценивал весьма высоко. Получалась странная вещь – молодой аспирант начал посещать дом профессора Догадкина, в который он вошел как жених его дочери, но проводил долгие часы в бесконечных разговорах с Рабидроном Рамуальдовичем. Алёну это ничуть не смущало, она присутствовала при этих беседах, молча подавала чай и пирожные, иногда высказывала свое мнение по тому или иному вопросу, но чаще молчала, занимаясь своими текущими женскими делами. Часто сидя в мягком кресле, она занималась вязанием или вышивкой и чутко прислушивалась к горячим дебатам, которые вели молодой ученый и старый профессор.

Чем больше беседовал Александр с Догадкиным, тем больше понимал, что у того есть весомы аргументы в пользу своей теории. А идея о едином пространстве не такая уж бредовая. Кроме того профессор показал Александру книгу, и у того не было практически никаких сомнений в том, что книга является подлинной. Однако все это только создавало ему дополнительное препятствие на пути осуществления своего замысла, так как он считал, что должен помочь своему благодетелю. Муки совести в конечном итоге привели к тому, что он решился признаться в своем замысле Рабидрону Рамуальдовичу, однако этим планам помешало одно событие, произошедшее на следующий день после того как Никитин принял такое решение. В этот день он как обычно возвращался часов в пять вечер из библиотеки домой и зашел к Догадкину, где его уже ждала Алёна. Однако когда он подходил к подъезду, он обратил внимание, что на лавочке сидели три здоровенных бугая. Один из них, плотный, склонный к полноте, лысоватый, в синем спортивном костюме и малиновом пиджаке громила, поигрывая короткими четками, преградил дорогу Никитину лениво, цедя слова сквозь зубы, очень уверенно произнес:

– Слышь, ты, побазарить надо.

– Я весь во внимании. – С улыбкой произнес Никитин.

– Книгу завтра принесешь.

– Чего?! – Возмутился Александр.

– Че слышал. Не принесешь книгу, бабу твою порешим.

И в подтверждении своих слов незнакомец засунул в карман пиджака Александра платочек Алёны.

Все трое, посчитав, что миссия их выполнена, направились в сторону парка, а тот, кто разговаривал с Никитиным, напоследок бросил:

– Завтра, в три часа дня, принесешь книгу в кафе «У Риты». Спросишь Витю Семейного. Не принесешь – смотри…Получишь вместо платочка пальчики своей бабенки.

И бандиты удалились. Александр не был человеком трусливым, однако угроза Вити Семейного заставила его заволноваться: не за себя, за Алену. Но он не принес книгу, как это было ему сказано к вечеру этого дня, однако уже на следующий день Алёна пришла домой заплаканная и сказала, что кто-то в подъезде зажал ее в темном подъезде и сорвал с нее трусики. Правда, этим все и ограничилось, но девушка настолько перепугалась, что долго не могла прийти в себя. Напуган был и профессор, он, как мог, утешал дочь и при этом вопрошал у Александра: «Что это такое?» Александр молчал и хмурился, осознавая, что выбора у него не остается. В этот же вечер, воспользовавшись тем, что Рабидрон Рамуальдович сидел в комнате дочери, Никитин незаметно взял книгу и отправился с ней в указанное место. Он передал книгу бандитам, и те оставили в покое семью Догадкиных. Конечно, профессор понял, кто вынес книгу из дома и сразу же разорвал все отношения с Никитиным, хотя почему-то и не заявил о краже в милицию. Или вернее не успел заявить, так как спустя два дня после этих событий кто-то напал на профессора Догадкина, когда тот возвращался домой через парк. Его сильно избили, проломили череп, и он в бессознательном состоянии оказался в больнице. Так что Ученый совет проводился в отсутствие главного обвиняемого лица.

Профессор Парнухин даже не представлял, какую свинью ему подложил Никитин. Его верный ученик отдал ему не подлинную Сиреневую книгу, а ксерокопию со списка Ипатьевской летописи, переплетенную в переплет сиреневого цвета. В сумтохе Парнухин даже не открыл книгу. Когда он вышел на трибуну, зачитал свой доклад по пунктам, разбивавшую теорию Рабидрона Рамуальдовича Догадкина, и как апофеоз его выступления он потряс в руках ксерокопией Ипатьевской летописи и листочком с якобы экспертизой, которую также ему передал Никитин и громогласно возгласил:

– Здесь у меня доказательство мошенничества профессора Догадкина. Это экспертиза, которая доказывает, что его книга фальшивка.

Евстафий Николаевич открыл листок и торжественно прочитал:

– Я, Евстафий Николаевич Парнухин, лжец и обманщик.

Евстафий Николаевич запнулся, побледнел, по залу прокатился шумок. Раздались смешки, и растерянный, бледный профессор Парнухин, поняв, что его обманули, спустился с трибуны и поспешил выходу.
Предательство любимого человек, и несчастие с отцом поразили Алёну в самое сердце. Все последние дни она жила как в тумане. Алёне казалось, что она близка к помешательству, и если бы не помощь ее однокурсницы Ангелины Саяпиной, то она действительно бы сошла с ума. Помощь эта со стороны Ангелины была совершенно неожиданной. До сих пор они лишь здоровались, иногда болтали на переменках, пару раз вместе ходили в компании в кафе и только. И вдруг Саяпина, узнав о несчастье Алёны, развернула бурную деятельность: ходила ей за продуктами в магазин, готовила еду и, самое главное, много беседовала с самой Алёной, которой дружеская поддержка была просто необходима. Все это сблизило двух девушек. И Догадкина сама себе удивлялась, как это так для нее стала близким человеком Ангелина Саяпина, считавшаяся на курсе чудаковатой, странной девушкой, постоянно подвергавшаяся насмешкам и издевкам со стороны однокурсников. И вот они друзья! Из всего множества тех друзей, которые у нее были, настоящим другом оказалась именно Ангелина, та, кого прежде и не рассматривалась не то, что как друг, но даже как товарищ.

Ангелина Саяпина каждый день после случая с профессором, когда заканчивались лекции, отправлялась на квартиру Догадкиных. Сама Алёна под ударами судьбы получила сильный невроз, и на этой почве у нее развились сердечные спазмы. Ей необходимы были покой, забота, и Ангелина ухаживала за обоими: и за профессором и за его дочерью. В перерывах между лекциями посещала в больнице Рабидрона Ромуальдовича , а после лекций – отправлялась домой к Алёне. Последние несколько дней она замечала, что когда она подходит к дому Догадкиных, недалеко от подъезда прогуливается высокий молодой человек. Он пристально наблюдал за Ангелиной. Наконец однажды решился подойти, перегородив ей дорогу у самых дверей. Ангелина не была робкого десятка, она решительно сказала: «Дайте пройти». Молодой человек отошел в сторонку и торопливо заговорил:

– Простите, вы ведь к Догадкиным?

Она смерила его испытующим взглядом.

–Ну да.

–Я знал профессора и его дочь. Вы не могли бы передать ей записку?

Ангелина секунду раздумывала, потом согласилась, сказав:

- Давайте, я передам.

Молодой человек протянул ей конверт и быстро удалился.

Ангелина взбежала по лестнице, ключом, который ей дала Алёна, открыла дверь и с порога начала рассказывать, как дела в институте и прочие мелочи, которые утешали и немного развлекали дочь профессора. Алёна сидела в зале в глубоком кресле и вязала черные гетры. Это было ее увлечение последнего времени, они вместе с Ангелиной в интернете отыскали подобную модель гетр, которая здорово смотрелась на ноге. Догадкина захотела себе такие же связать, Ангелина ее всячески поддерживала, понимая, что любое дело отвлечет ее от печальных мыслей. Ангелина начала поливать цветы, которые росли в горшках на подоконнике, и, между прочим, протянула письмо, которое передал ее молодой человек.

– Это тебе какой-то парень передал. Он меня у подъезда поджидал.

Алёна нахмурилась, однако развернула конверт, и вынула листок. По мере того как она читала его, ее лицо озарялось улыбкой и радостью. Она как безумная вскочила из кресла, запрыгала, захлопала в ладоши и закричала:

– Я сейчас же, сейчас же бегу к нему! – Тут же накинув плащ, выбежала из квартиры.

Листок она бросила на пол, и Ангелина, заинтересовавшись тем, что могло произвести такое впечатление на Алёну, подняла его. На нем было изображено несколько пересекающихся под разными углами линий и какие-то цифры. Ангелина с пожала плечами, абсолютно не понимая, что же это значит. Той же ночью в парке на лужайке Александр Никитин овладел Алёной Догадкиной. А еще через две недели после этих событий она вышла замуж за Никитина и была, казалось, абсолютно счастливым человеком, совершенно забыв про своего больного отца, который умер, так и не придя в сознание. Это был первый случай, когда Александр Никитин воспользовался теми знаниями, которые содержались в книге, для решения своих собственных проблем. Потому что те линии и цифры были частью ритуала по превращению человека в марионетку. Человеку, которому были предназначены эти символы, достаточно было только раз взглянуть на них, чтобы забыть о прошлом и полностью подчиниться своему новому повелителю.

Никитин считал, что главное в жизни найти девушку, которая полюбит тебя до самозабвения до самой смерти. Такой любви он всегда искал, считал, что только на ее основе можно построить твердое основание будущей семейной жизни, к которой он стремился всем сердцем. Да, у него были девушки и прежде, он сходился-расходился с кем-то, ему даже иногда казалось, что вот он уже нашел то самое, когда сердце, душа и ум едины, цельны и где-то уже действительно начинается вечная блаженная жизнь. Но все разрушалось, мечта рассеивалась. И ему даже мыслилось иногда, что невозможно обрести то, к чему он стремился. И вот он встретил Алёну, все обстоятельства и перипетии сделали его шпионом в их доме, что очень тяготило. Но действовал он не из преданности и не в угоду Парнухину, а в своих собственных интересах. Александр, в отличие от многих скептиков, сразу понял, что Сиреневая книга подлинная. Он вообще не сомневался в этом нисколько. Откуда она, кем написана, - такими вопросами он не задавался. Идея о мире, то ли зазеркалья, то ли параллелья, в котором есть устойчивая точка Ирсерон, связывающая все непостижимым образом воедино, просто завораживала. Однако больше всего его заинтересовала вторая, практическая часть книги, содержащая символы, знаки перехода, ритуалы и способы управления людьми. Вот что для него было важным, вот где был соблазн обрести, наконец, то, что хотел.

Ангелина Саяпина жила на окраине города со своей мамой, в крохотной квартирке на пятом этаже хрущовки. Отца своего она не знала. И на вопрос, который она задавала о нем, мама всегда отвечала, что он их покинул еще до того, как она родилась. До поры до времени этот ответ удовлетворял любознательную Ангелину, однако чем старше он становилась, тем больше она хотела узнать о своем отце. Иногда тайно она брала семейный фотоальбом, который мама никогда не разрешала ей смотреть, и тщательно перебирала фотографии с тайной надеждой найти там изображение отца. Однако среди большого количества фотографий были лишь изображения мамы, бабушки, жившей недалеко от города Рипецка в селе Ярлуково. Но при этом ни одной фотографии, где был бы изображен мужчина: ни дедушки, ни братьев. И поэтому этот вопрос, есть ли у нее родственники мужского пола, тоже вызывал у нее вопрос. Но и на них мама всегда отвечала уклончиво, а про дедушку говорила, что он умер очень давно, а при жизни не любил фотографироваться. В целом мама не любила рассказывать о семье, и вся эта таинственность, которой была окутана семейная история, будила в Ангелине еще большее любопытство. Возможно, этот интерес и стал одной из причин, по которой она поступила на исторический факультет Лакинского университета.

Ангелина росла девочкой замкнутой и малообщительной, погруженной в свой собственный мир и свои фантазии. Мама рассказывала Ангелине, что одно время в раннем детстве Ангелина часто просыпалась ночью и рассказывала ей о том, что ей являлась красивая дама в белоснежных воздушных одеждах. Она разговаривала с ней, гладила по головке и обещала взять к себе. Видения эти с возрастом прошли, но Ангелина помнила эту даму во всех подробностях и даже ее имя, которое она сообщила ей в одно из своих посещений. Она сказала, что ее зовут Кларина и что они обязательно встретятся с ней, когда она вырастет. После того как Алёна и Александр поженились, и на этой свадьбе Ангелина была одним из самых счастливых людей, так как радовалась за свою подругу, потому что жизнь ее наконец устроилась. Ангелина даже не подозревала, каким коварным образом овладел Никитин ее подругой. Внешне жизнь молодой пары складывалась благополучно, они были вполне счастливы, чему свидетельницей была Ангелина, часто гостившая у Никитиных, где ей всегда были рады. Так протекала ее жизнь в учебе, заботах о маме, о близкой подруге и в попытках как-то помочь Алеше Порогину, которого она часто приводила домой после очередного веселого вечера в каком-нибудь кабаке, ухаживала за ним, когда он болел, жалела его, любила.

Вечером в среду 9 июля в среду после занятий, Ангелина по просьбе мамы поехала к бабушке в деревню, чтобы взять масло и творог. Бабушка держала корову, и сама делала и масло, и творог.  Ярлуково находилось в 10 км от Рипецка. До Рипецка Ангелина добиралась на рейсовом автобусе, маленьком пазике, насквозь пропахшем бензином. Автобус приходил в Рипецк около 6 вечера, и из Рипецка до Ярлуково можно было добраться на маршрутном такси, которое доставляло пассажиров до большого села Витюлино, затем автобус делал небольшую остановку недалеко от Ярлуково.

Ровно в 6 часов вечера «пазик» остановился около старого Рипецкого автовокзала, высадил пассажиров и отправился в гараж. Площадь перед вокзалом постепенно опустела, пассажиры разошлись, Ангелина осталась одна, ожидая такси. Обычно в течение получаса к вокзалу подъезжала желтая газель, но на этот раз почему-то она запаздывала. Прошел уже час, такси все не было и не было, солнце близилось к горизонту, и скоро уже можно было ожидать темного времени суток. Как на зло, Ангелина по своей всегдашней рассеянности забыла дома сотовый телефон. И теперь думала о том, что сможет позвонить маме только от бабушки. Обеспокоенная Ангелина вошла в здание вокзала, который внутри оказался просторным, но таким же обшарпанным, как и снаружи: старые желтые обои, засиженные мухами, местами свисали со стен. Пахло табаком и плесенью. Она подошла к кассе. Окошко ей открыла румяная пожилая женщина. На вопрос Ангелины, когда же приедет такси до Витюлино, она сообщила, что такси сегодня не будет, так как оно сломалось и сейчас находиться на ремонте. Ангелина совсем растерялась и спросила: «А как же мне быть?» Женщина равнодушно пожала плечами и неумело пошутила: «Попробуйте вызвать вертолет». Но потом видимо сжалилась и посоветовала дождаться утра, когда будет проходить автобус из Москвы до Лакинска, он ее подбросит до Витюлино. Эта информация никак не успокоила Ангелину, она вышла из здания вокзала, посидела некоторое время на скамеечке и решила все-таки пойти пешком до Витюлино, надеясь успеть до темноты. Расстояние было не особо большое – 5 км, однако Ангелина смутно помнила дорогу и боялась заблудиться. Впрочем, перспектива остаться на ночь на скамейке у вокзала пугала ее почему-то еще больше.

Подхватив свои нехитрые пожитки, она отправилась в путь по грязным улочкам Рипецка, который и на город был не похож, скорее на большое русское село, построенное без всякого порядка и системы и разбросанное по огромному пространству, по берегам реки Рипейки, как будто комья грязи были разбросаны чьей-то рукой. Ассоциация с комьями грязи была не случайной, потому что по какой-то непонятной и только одним рипчанам известной причине большая часть домов была грязно-коричневого цвета. То ли от пыли, то ли от того, что в побелку, которая покрывала стены домов, добавляли золу. Из-за этого города имел неуютный и непривлекательный вид. Особенно уныло он выглядел осенью, когда трава пожухла, а многочисленные плодовые деревья, которые хоть как-то скрашивали убожество Рипецка, очищались от листвы и город приобретал совершенно отталкивающий вид. Вряд ли Рипецк мог стать местом, где могла родиться какая-либо великая мысль или светлое начинание, ибо жили в нем скучные, неприглядные обыватели, занятые своими повседневными, бытовыми делами. Впрочем, жители его были очень добры и благочестивы, многие из них после работы спешили к каким-нибудь старушкам, живущим одиноко, совершенно бесплатно помогали им в их нуждах. Кто-то заботливо подбирал на улице какого-нибудь пьяного бомжа, отводил его к себе домой. Так и проходила жизнь рипчан в серых буднях, в сером городе, среди светлых, одухотворенных лиц.

Ангелина покинула город и вышла в широкое поле. Здесь было три дороги. Расходились они в разные стороны, однако выбрать нужную было центральную, так как она была главная. Сложность возникла километра через два, когда дорога разветвлялась на две части, и Ангелина смутно помнила, какая из них ведет в Витюлино. Впрочем, пока еще солнце стояло высоко над горизонтом и освещало дорогу, идти было легко и весело: в небе пели птицы, воздух был наполнен свежестью, запахами трав, цветов. От асфальта исходил горячий воздух, приятно овевавший лодыжки ее ног. Наконец Ангелина дошла до перекрестка, который должен был направить ее дальнейший путь. Она остановилась, раздумывая о том, что должны быть какие-то признаки, подсказывающие правильное направления. Однако, и это Ангелина про себя отметила, что за все то время, пока она шла, ей не встретилась ни одна машина, у водителя которой можно было бы спросить дорогу. Размышляя о том, что все-таки в Витюлино ведет дорога менее благоустроенная, а трасса, связывающая Лакинск с Москвой гораздо ухоженнее, Ангелина свернула на ту дорогу, что была разбитая и потрескавшаяся. Солнце уже клонилось к закату, Ангелина знала, что до села осталось не больше двух км, однако сколько бы она ни шла, Витюлино было не видно. С обеих сторон дороги тянулось поле, изредка попадались заросли кустарника, дорога становилась все хуже и хуже и наконец, асфальт закончился, и Ангелина уже шла по грунтовке. Когда стало смеркаться, она увидела первые дома. В наступающей темноте она не сразу сообразила, что эти дома не похожи на те, что были в Витюлине. Большая часть из них была заброшены, заросли кустарником. Было понятно, что в селе не было никаких признаков человеческой жизни. Поваленные фонарные столбы лишний раз подтверждали этот факт. Она прошла почти все село и в наступающей темноте, в самом последнем доме в одном окошке увидела свет. Ангелина облегченно устремилась к дому.

Тропинка к нему почти заросла. Запах травы, росшей по обе стороны тропинки, был знаком Ангелине. Но она никак не могла вспомнить что это, и уже почти добравшись до двери в дом, ее осенило: «Это же валерьянка». В далеком детстве, в классе 7-8 она вместе с классом ездила в совхоз, как ей помнится, он носил чудное название «Кимяны». Совхоз выращивал различные лекарственные травы, и было удивительно видеть огромные площади полей, засеянные ромашкой, зарослями пустырника, оранжевой календулы и прочих лекарственных растений, среди которых особое место занимала валерьяна. Ангелина с утра до вечера вместе со своими подружками полола грядки с этим растением, и запах, исходящий от нее, стойко ассоциировался с тяжелым изнурительным трудом под палящим солнцем.

Дверь в дом была чуть приоткрыта. Неяркий луч света сочился в щель, как будто манил к себе. Ангелина осторожно открыла дверь, в полумраке глаза не сразу различила все предметы, находящиеся в узкой длинной комнате. Однако она сразу увидела источник света – небольшую керосиновую лампу, стоящую на столе у окна, и широкоплечего мужчину, сидящего у стола к ней спиной. Когда глаза немного попривыкли к полумраку, она также различила стоящий у правой стены хирургический стол и какие-то банки, наполненные мутной жидкостью. Она сделала шаг вперед, переступив порог и наступив на половицу. Скрипнул какой-то механизм, и огромная доска с рядом остроконечных штырей выскочила у нее из-под ног и впилась ей в грудь. Ангелину пронзила страшная боль, мгновенно у нее в глазах помутнело, и она медленно завалилась вбок, истекая кровью.

Спустя какое-то время она очнулась. Ангелине было сложно сказать, возможно, в забытьи она пробыла немного. Она увидела отражение в зеркале, которое висело на потолке: там Ангелина лежала на столе, платье ее было разрезано на две части и тело обнажено. От горла до живота, грудная клетка у нее вскрыта. Ангелина видела свои легкие и сердце. Над ней склонился мужчина в фартуке испачканном кровью. Он был лыс, и черты его лица чем-то отдаленным напоминали ей саму себя. Человек держал в руках что-то вроде большой толстой свечи белого цвета. Свеча была вымазана каким-то маслом. Мужчина тщательно растирал это масло по самой свече. Заметив, что Ангелина смотрит на него, он улыбнулся и подмигнул ей.

– Вот мы и встретились с тобой, Ангелочек. – Сказал он тихим, ласковым голосом. – Вряд ли ты меня помнишь, да и вряд ли мама показывала тебе мои фотографии, а, тем более что-либо рассказывала обо мне. Они упрятали меня в больницу, но ты должна знать, девочка моя, я не больной. И я помогу тебе, помогу в твоем будущем тогда, когда тебе будет особенно тяжело.

Он ласково посмотрел на свечу. И снова заговорил:

– Это спасет тебя.

 Он вложил ей свечу в разрез, двумя руками соединил ребра, плоть, так что мгновенно все заросло. Ангелина почувствовала жгучую боль в груди, которая затем превратилась в приятную теплоту, разлившуюся по всему телу. Мужчина снова улыбнулся и сказал:

– Двойная мадула спасет тебя. И если захочешь поговорить со мной, ищи меня в Соколином Доле.

Ангелине стало холодно, она на мгновенье закрыла глаза, а когда открыла их, увидела, что лежит в высокой траве рядом с дорогой, подложив под голову свою сумочку. Уже почти рассвело, в небе летали жаворонки. Ангелина встряхнула головой и подумала:

– Присниться же такое.

У нее зачесалась грудь. Она расстегнула верхнюю часть блузки и заметила еле заметный шрам, идущий от горла. Ангелина смутно помнила, как добралась домой. Однако у нее отчетливо стояли перед глазами все сцены прошлой ночи, которые приводили ее в жуткий трепет. Мамы дома не было. Ангелине очень хотелось спать. Она тут же завалилась на кровать, не раздеваясь. И сразу же заснула. Проснулась она, когда в комнате уже было темно. Крикнула: «Ма-а-а-м!», но никто не отозвался. Прошлепала на кухню, натолкнувшись у двери на тумбочку, больно ударила коленку. Включила свет. Из холодильника достала коробку молока. И почти залпом выпила его. В животе забулькало, она уселась на стул. Обхватила голову руками и подумала: «И что это было?» Страшно чесалась грудь. И она, расстегнув платье, обнаружила, что шрам проходит от горла к самому пупку. Он был почти лиловый и ярко выделялся на фоне белой кожи. Щелкнул замок входной двери – это пришла мама. Она мягко прошла в кухню, мельком оглядела дочь. Ее круглое дряблое лицо расплылось в улыбке.

– Ну как съездила? – Спросила она.

Ангелина невесело усмехнулась.

- Да ничего.

Мама тут же заметила перемену в ней, выражение лица ее сменилось на озабоченное. Она присела рядом с ней и снова спросила:

– Что-то с бабушкой случилось?

Ангелина помотала отрицательно головой. Она думала, рассказать ли маме историю, которая с ней приключилась. Ангелина всегда был с мамой откровенной, и у нее никогда не было от нее секретов. Но в этот раз она просто сама не знала, действительно ли произошедшее с ней было правдой. Но откуда тогда шрам? Хотя может это какая-то аллергия на какую-то траву, раз она всю ночь проспала в кювете. И все же она решилась вкратце пересказать свои ночные приключения. По мере рассказа лицо мамы становилось все более хмурым, а взгляд приобретал странное, чужое выражение. Ангелине даже показалось, что глаза ее потемнели, как будто налились какой-то чернотой. Выслушав рассказ, мама нервно погладила дочку по руке и попыталась успокоить ее.

– Не переживай, дочка, это всего лишь сон. Но к бабушке будешь ездить только утром, чтобы не попадать в такие истории. А полоса – это у тебя аллергия. У тебя была в детстве аллергия на траву. Выпей супрастин, и все пройдет.

Мама поднялась и направилась к выходу. Но Ангелина уже в спину задала ей вопрос, который вертелся у нее на языке:

– Мам, расскажи мне о моем отце.

Мама, не оборачиваясь, глухо ответил:

– Не надо тебе о нем знать, дочка. Он был нехорошим человеком: он нас бросил. Пойдем спать.

Эту ночь Ангелина спала очень беспокойно. Ей становилось то жарко, то холодно, она то сбрасывала одеяло, то натягивала его на себя. Временами ей казалось, что по ее телу ползают какие-то змеи, слышалось шипение. Она видела во сне лицо своей мамы, ужасно раздутое, как у утопленницы. Лицо того лысого мужика, назвавшего себя ее отцом. Только утро избавило ее от этих кошмаров.

Следующее утро было субботой, пар в университете не было, и Ангелина решила посвятить этот день поиску хоть каких-то сведений о ее отце. Мама ушла на работу, и Ангелина занялась тем, что стала обыскивать собственный дом в поисках каких-то документов и фотографий, то есть занялась тем, что было для нее совершенно нехарактерно. Она перерыла все фотоальбомы, папки с документами и даже перетрясла все книги, которых у них было достаточно много. На все это у нее ушло почти полдня. И Ангелина сильно утомилась, а кроме того потеряла всякую надежду найти хоть что-то о своем отце. Ставя на место книги на самой верхней полке, она неожиданно для себя обнаружила, что с небольшой тоненькой брошюры выпал маленький листочек. Это была квитанция об оплате услуг за проживание. Сумма указывалась не очень большая, но Ангелину заинтересовал адрес, по которому она перечислялась – Соколиный Дол. Это то самое название, которое она слышала во сне. В квитанции был также указан адрес пансионата «Лашма». Ангелина тщательно спрятала квитанцию для того, чтобы отправиться туда в воскресенье. Она не знала, где находится Соколиный Дол, однако надеялась, что завтра сможет узнать хоть что-то на вокзале.

На следующий день рано утром, сказав маме, что она отправляется с друзьями на пикник, Ангелина отправилась на вокзал. Когда она смотрела расписание, среди прочих населенных пунктов Лакинской области действительно был Соколиный Дол. В этом направлении отправлялся автобус, следовавший до Каркашанска. Автобусы в Каркашанск шли через каждый час, и уже вскоре Ангелина ехала в стареньком икарусе и дремала у окошка в самом конце автобуса. Из Каркашанска она быстро добралась до Соколиного Дола и уже в полдень, изрядно проголодавшаяся, стояла у железных ворот пансионата «Лашма». Пансионат располагался в живописном сосновом бору на берегу небольшой речушки, которая называлась Лашма. Пансионат был обнесен очень высокой каменной стеной с колючей проволокой наверху. Железные ворота плотно закрыты. И Ангелина в некоторой растерянности стояла перед ними, не зная, как проникнуть внутрь. Она заметила с правой стороны ворот кнопку звонка и решительно позвонила. Прошло какое-то время, затем открылось небольшое оконце в воротах и оттуда спросили:

– Что вам угодно?

Ангелина не растерялась, хотя понимала, что дальнейшие ее слова и действия могут свести все ее усилия к нулю, решительно сказал:

– Мне хотелось бы увидеться с отцом.

Окошко захлопнулось, прошло несколько минут, но никакого ответа с той стороны не было. Ангелина терпеливо ждала, наконец, тяжелые ворота скрипнули и отворились. Вышел высокий, худой мужчина в белом халате и круглых очках. Его вытянутое, покрытое сетью морщин лицо было отталкивающим и неприятным. Он спросил:

– Кого именно вы хотите посетить?

– Я хотела бы видеть Саяпина.

– У нас такого нет.

Ангелина смутилась. Все, что она могла сделать, это показать квитанцию. Она протянула сотруднику пансионата документ и указала на фамилию своей матери, прописанную в квитанции.

– Я понимаю, что это не очень убедительный аргумент, – взмолилась она. – Но мой отец здесь. По этой квитанции моя мама платила за содержание, я уверена, моего отца. Я не знала его с детства, с младенчества, но я знаю, что он здесь. Помогите мне!

Незнакомец внимательно изучил квитанцию и хмуро произнес:

– Да, действительно. Саяпина Раиса Петровна оплачивает проживание в нашем пансионате Мухортина Адольфа Петровича. Но с чего Вы взяли, что это ваш отец? Раиса Петровна никогда не говорила, что это ее муж.

– И вы никогда не задавались вопросом, с какой стати моя мама оплачивает проживание этого человека в вашем пансионате? – Снова задала вопрос Ангелина.

Незнакомец пожал плечами:

- У нас много сердобольных женщин, которые жертвуют из милосердия на содержание наших пациентов.

Он отдал ей квитанцию и как будто что-то решал,  наконец, произнес:

– Хорошо, я разрешу вам встречу с человеком имя которого указано в квитанции, однако предупреждаю: пациент почти никого не узнает и чрезвычайно необщителен.

Ворота перед Ангелиной приоткрылись, и она зашагала по широкой аллее, с двух сторон которой высились громадные липы. Пока они шли до главного корпуса, видневшегося вдали, незнакомец представился как директор пансионата Платоном Георгиевичем Батоновым. Главное здание пансионата, находившееся в конце аллеи, представляло из себя большой двухэтажный панельный дом с балконами-лоджиями по всему периметру. Здание было ухоженным, видимо, совсем недавно побеленное в зелёный цвет. Так что создавалось впечатление, что оно сверкает на солнце.

Они поднялись по высокой лестнице. Перед взором Ангелины открылся широкий вестибюль. Туда-сюда сновали медсестры в белых халатах, больные в пижамах сидели за журнальными столиками, кто дремал, кто просматривал газеты, в общем, все выглядело мирно, почти усыпляюще. Платон Георгиевич подозвал одну из сестер, проходящую мимо них и попросил ее отвести Ангелину к пациенту Мухортину. А сам любезно раскланявшись, и заложив руки за спину, отправился по длинному коридору вглубь здания.

Ангелина проследовала за медсестрой. Они сначала поднялись на второй этаж, свернули направо, потом налево, потом опять налево, так что Ангелина уже совершенно запуталась и подумала, что вряд ли найдет выход назад самостоятельно. Внутри здание походило больше на лабиринт, чем на лечебное заведение для реабилитации больных. Впрочем, скоро они остановились перед дверью в комнату с номером 301. Медсестра предупредила Ангелину, что Мухортин совершенно ни с кем не разговаривает, однако он безобиден, тих и не относится к буйным больным. Так что она может не бояться. Медсестра мило улыбнулась и покинула Ангелину.

В комнате 301 царил образцовый порядок. Чистые белые стены, аккуратно заправленная кровать, на которой лежала подушка с вышитыми на ней цветочками. Небольшой столик у окна, пара стульев, аккуратно стоявшие около стены. В центре комнаты перед самым окном в кресле-качалке сидел человек. Со спины Ангелина видела только его голову, покрытую пушистыми, седыми волосами. Она обошла кресло и увидела, что человек в кресле был совершенно не похож на того, кого она видела во сне. У него было бледное худое лицо, впалые щеки, черные круги под глазами усиливали его какую-то отрешенность. Мужчина был укрыт пледом, глаза его были закрыты и он тихонько раскачивался в кресле. Ангелина, разочарованная, собралась уже уходить. Мужчина как будто очнулся от своей спячки и произнес:

– Я ждал тебя, Ангелина.

– Вы мой отец? – Спросила она.

– Да. – Был краткий ответ. Мужчина говорил еле-еле, почти шепотом. Ангелине стоило большого труда, чтобы расслышать произносимые им слова.

– Но вы совсем не похожи на того, кого я видела во сне.

– Это не был сном, это был параллельный образ. Там я выгляжу так.

– А зачем вы разрезали меня?

– Я вложил в тебя мадулу спящей птицы аракум-баду. Тебе пригодится эта мадула в будущем, когда ты попадешь в мир для тебя незнакомый и опасный.

Ангелина совершенно не понимала, о чем бормочет старик, назвавшийся ее отцом. Впрочем, ничего удивительного в этом не было, учитывая, в каком заведении сейчас находилась девушка. Между тем человек в кресле продолжил свой безумный бред:

– Мадула сработает в свое время. Она поможет тебе в трудных обстоятельствах, в том мире, в который ты скоро попадешь, очень важное место занимает Книга. Я был Картографом, там меня звали Джон Пилигрим. Я был вынужден бежать, спасая то, что сейчас стало мадулой в тебе. И эта мадула будет неизбежно влечь тебя обратно, помимо твоей воли, потому что начатое дело надо закончить.

Он замолчал, прикрыл глаза и затем продолжил:

– Сейчас ты не поймешь то, о чем я тебе говорю. Но вскоре для тебя все станет ясным. И помни, когда ты окажешься совсем в другом мире, ты должна стать той, к чему призовет тебя твоя мадула. Слушай ее.

Ангелина покинула палату больного в полной уверенности, что она зря потеряла время. «Надо же было быть такой идиоткой, чтобы поверить в сон и примчаться сюда, в больницу, чтобы услышать весь этот бред» – с этими мыслями она возвращалась обратно домой. Но все же чувствительная и доверчивая Ангелина была поражена в самое сердце и той обстановкой больницы для умалишенных, и самим образом этого, всеми покинутого и заброшенного человека. Возможно, да, сумасшедшего, но ведь он ее узнал и говорил какие-то странные и загадочные вещи. И кроме того тот факт, что мама все-таки перечисляла деньги на содержание этого загадочного больного заставляло задуматься Ангелину над тем, зачем она это делала, с какой целью. Если он не ее муж, то почему она заботилась о нем? Все эти мысли не давали Ангелине покоя. Она была задумчива, мама спрашивала у нее, не заболела ли она. Получая отрицательный ответ, начинала хмуриться. Почему-то Ангелине не хотелось, чтобы она знала обо всех поисках, которые она предприняла за последнее время.

Вечерами Ангелина готовилась к занятиям в зале, усевшись в глубокое кресло и включив лампу на журнальном столике. Обычно в кресло по другую сторону журнального столика садилась мама и вязала кружевные маечки и блузки. Ангелина начала снова расспрашивать ее о родственниках, но так, чтобы та не заметила ее вдруг возросшего любопытства к этому вопросу. Девушка не умела скрывать своих чувств и поэтому мама сразу же начинала подозревать что-то неладное. Она сердилась, напоминала дочери, что та спрашивает об это не в первый раз и в конечном итоге прекращал разговор на эту тему, но главное для себя Ангелина уяснила. Первое — обсуждение темы отца для мамы неприятно. Второе — никаких других родственников, кроме бабушки, у Ангелины не было: ни двоюродных братьев, ни дядей и тетей — никого, что само по себе было странным. Хотя сама мама объясняла это очень просто. Все умерли в голод 1946 года. Осталась только бабушка, которая попала в детский дом и там выросла. В общем, внешне это выглядело правдоподобным. На вопрос Ангелина, где же этот детский дом, в котором выросла бабушка, мама отвечала, что его давно расформировали, воспитатели умерли, не осталось ни одного человека из тех, кто рос вместе с бабушкой в детском доме.

Ангелина никак не могла забыть того старика в пансионате, который назвался ее отцом. Этого одинокого, изможденного человека всеми покинутого. Где-то в душе она верила в то, что он все же ее отец. И она стала тайно регулярно посещать этого человека, стараясь каким-то образом скрасить его одиночество. Администрация пансионата не препятствовало ей в этом, так как в пансионате не хватало медперсонала, и добровольцы всегда приветствовались. Ангелина старалась заботиться об Адольфе Петровиче, приносила ему еду, меняла постель, убирала в комнате. Адольф Петрович реагировал на все это слабо, как правило, он молчал, уставившись в одну точку, и никогда не отвечал на приветствие Ангелины Саяпиной. В общем, все было так, будто ее и не было вовсе в комнате. Она пыталась говорить с ним. Даже читала ему свои любимые книжки и хотела увидеть его реакцию, но все тщетно. Он ни на что не реагировал. Лишь однажды ей показалось, что он как будто улыбнулся краешками губ, когда она поставила на столик вазу с букетом гладиолусов. Ангелина решила, что Мухортин любит цветы и стала регулярно менять цветы в вазе. Но однажды Адольф Петрович заговорил в тот момент, когда Ангелина меняла в вазе очередной букет. Он сказал:

– Сядь, возьми лист бумаги, линейку и ручку.

Ангелина, хотя и была удивлена, но покорно выполнила его просьбу.

– Сделай все так, как я тебя прошу. Это убедит тебя в правдивости моих слов.

Затем он стал говорить ей, что делать. Со стороны это выглядело странно и даже несколько забавно. Она чертила с помощью линейки на листе бумаги линии, пересекавшиеся под различными углами. Расстояние между линиями задавал Адольф Петрович. В конечном итоге весь листок был испещрен этими линиями, однако в трех местах они пересекались все, образуя три точки. Если их соединить, получался неравнобедренный треугольник. Когда Саяпина закончила свою работу, с удивлением воззрилась на Мухортина, ожидая объяснение. Но он молчал, даже закрыл глаза, и через некоторое время Ангелина услышала легкое посапывание – Адольф Петрович спал.

Раздосадованная таким пустым занятием, Ангелина вернулась домой, однако прихватила листок с собой. Вечером после ужина, взобравшись на диван с книжкой Виктора Гюго «Труженики моря», она все размышляла над тем, что бы это могло значить. И взгляд ее невольно упал на план города, который висел на стене. На плане выделялось три крупных объекта, которые были отмечены анимированными значками. Это телевышка, крупнейший в городе гипермаркет «Рубиновый слоник» и музей под открытым небом, который назывался «Стоянка палеолитического человека «Вигуляны-3». Если провести между ними линии, то они образуют точно такой же треугольник, который она мнарисовала под диктовку Мухортина. Она взяла карандаш и провела линии и совместила их с тем треугольником, который был на листке. Ее несколько позабавил этот факт, и такое, как она посчитала, совпадение. И на этом Ангелина Саяпина успокоилась. А на следующий день, когда она пришла в пансионат, то ее уже у порога встретил озабоченный чем-то заведующий пансионатом, который бросил ей только одну фразу:

– Кто вам разрешил оставлять ручку Адольфу Петровичу?

С тем он и удалился, а Ангелина, предчувствуя что-то недоброе, помчалась в комнату к Мухортину. То, что она увидела, поразило ее. Все обои в комнате были исчерчены линиями, которые в своем сочетании образовывали причудливую сетку точек, проведя линии между которыми можно было увидеть странную мозаику из треугольников и квадратов различной формы. Адольфа Петровича в комнате не было, а двое рабочих уже начинали сдирать обои, чтобы поклеить новые. Мухортина она нашла в общем зале, мирно сидящим в кресле с перебинтованными руками. На вопрос Ангелина «Что случилось с его руками?», медсестра ответила, что после того как в ручке закончились чернила, Адольф Петрович осколком от разбитой им вазы сделал себе глубокие порезы кровью дописывал эту странную картину.

Ангелина молча наблюдала за тем, как рабочие безжалостно обдирали обои. Какая-то странная, безумная мысль пришла ей в голову безотчетно, как будто извне кто нашептал. Она заметила, что рабочие складывали отодранные обои и отвозили за территорию санатория, сваливая в огромную яму, когда-то выкопанную под котлован нового корпуса, так и не построенного и теперь используемую в качестве мусорной свалки. Дождавшись пока они очистили всю комнату и занялись поклейкой новых обоев, Ангелина спустилась в яму и стала разбирать куски обоев. Заведующий оказался не прав: обои были исчерчены не все, а лишь на определенном уровне, образуя своеобразный пояс из пересеченных линий, аккуратно ограниченных или введенных в этот пояс. То, что показалось первоначально, что будто все обои покрыты мелкой сеткой линий, скорее произошло из-за плохого освящения в комнате, действительно создалось такое впечатление. Разложив перед собой обои с ярким сетчатым рисунком на них, Ангелина вдруг ощутила, как ее охватил какой-то непонятный страх, настолько сильный, что она даже не могла пошевелиться. Ей показалось, что будто все сгустилось вокруг, посерело, и она увидела себя в той прямоугольной комнате, где помещался ее отец, только комната была пуста и те точки, которые он вычертил, ярко светились в темноте. Она буквально почувствовала, что расположение их отпечаталось внутри нее намертво, так что она теперь вряд ли даже если захотела смогла бы забыть это расположение. Потом она увидела себя будто парящей высоко в небе над огромным городом с высокими черными стенами, расположенном на прямоугольной скале. Крыши домов и высоких башен были скрыты под клубами черного дыма или тумана, поэтому еле различимы. По форме скала напоминала такой же прямоугольник что и комната в санатории и яркие точки горели по сторонам его, в тех же местах, где их начертил Картограф. В образованный прямоугольник был вписан тот самый треугольник, что увидела Ангелина на карте, в трех местах касаясь сторон прямоугольника, и в этих местах точки светились особенно ярко.

Ангелина аккуратно собрала все обрывки обоев с теми знаками, которые были нанесены на них рукой отца. Ей их удалось запихать в свою сумку и незаметно выйти с территории пансионата. Дома она разложила обои в самой большой комнате и тщательно срисовала получившийся узор. Перед ней открылся замысловатый рисунок. Если его разрезать по четырем сторонам, то выходила раскладка чего-то вроде прямоугольной коробки. На каждой грани, которой был повторяющийся рисунок. Работа эта несколько утомила Ангелину. Она посмотрела записи автоответчика на телефоне и увидела номер Алёны. Набрала номер, в трубке услышала лишь долгие гудки. Ее клонила в сон, она сопротивлялась этому, потому что не в ее правилах было спать днем. После дневного сна она чувствовала себя разбитой и ни на чем не могла сосредоточиться. Но все же прилегла на диван и, как только коснулась головой подушки, тотчас уснула. Снился ей сон, больше похожий на переход из одной реальности в другую. Она оказалась в той же комнате, что и тогда, во время своего путешествия в Витюлино. Саяпина видела себя лежащей на кровати, разрезанной от шеи до живота. Отец стоял над ней, его безумные глаза смотрели куда-то в стену, как будто он пытался прожечь ее насквозь. Ангелина повернула голову в ту же сторону, куда смотрел отец. И там она увидела такую же комнату, как и та, в которой лежала она. А дальше еще и еще. Как бесконечное отражение в каком-то кошмарном зеркале. Ангелина приподняла голову, оглянулась и увидела что с каждой стороны такая же бесконечная череда комнат. От резкого движения ее пронзила боль и она проснулась. Мирно тикали часы, в комнате царил полумрак.

– К чему бы этот сон? – Подумала Ангелина.

Она встала, прошла на кухню, включила свет, споткнулась о порожек и едва не упала, однако задержалась за стол руками. На пол полетел чайник. Голова у Ангелины закружилась, внезапные спазмы поднялись от самого живота и до горла. Она широко открыла рот и сначала тонкой струйкой из него потек какой-то черный дым, вскоре это был уже поток, который начал заполнять комнату, да так что она не видела ничего вокруг, кроме этого дыма. Ангелина замахала руками, пытаясь разогнать эту мглу, ей показалось, что повеяло ветерком, который все крепчал и наконец рассеял дым. Она увидела себя в совершенно другом месте. Не было ни кухни, ни дома. Ангелина Саяпина стояла на вершине высоченной черной стены и видела далеко внизу, в сизой дымке лес, золотистые поля, мелкие речушки, которые простирались далеко-далеко до самого горизонта. Но как бы далеко это пространство не уходило, Ангелина видела на горизонте силуэт черной стены, ограничивающий весь этот круг прекрасных далей. Мир прекрасный, радующий взгляд, представлялся ограниченным, порабощенный какой-то злой силой, воплотившейся в этой стене. Кто-то прикоснулся к ее плечу. Она обернулась, перед ней стоял ее отец, но теперь он выглядел несколько иначе. Он как будто был моложе лет на 15. Густая шапка черных волос покрывала его голову, лицо было округлое, с ярким румянцем. Выглядел он вполне счастливым и здоровым, не было и тени той болезни, которая владела им в пансионате.

Он указал на пространство за стеной.

– Это Ирсерон – загадочный город посреди Немногоозерья, мира иллюзий или сна, обитатели которого уверены, что только их мир подлинно реален, а все остальные полагают за порождение Ирсерона, который посредством постатей творит бесконечное множество новых миров, в котором живем и мы, и другие существа. Я проник в мир Немногоозерья, следуя за своей ученицей и пытаясь помочь ей попасть внутрь Города. Мне это удалось сделать, но сам я стал пленником Ирсерона. То, что ты видишь там. в своем мире, лишь видимость меня, сам я здесь внутри города и прошу твоей помощи, только ты можешь вытащить меня отсюда.

Вдруг все исчезло. Ангелина снова была на кухне и сидела за столом, не было никакой стены, тумана. Все, как и прежде. Но как не пыталась она соединить всю цепь событий, которые произошли с ней за последнее время, сделать это ей не удавалось. Единая картина не составлялась. Все эти провалы в неявь, все те пограничные состояния, в которых она пребывала последние несколько дней, никак не становились единой картиной. Мир в ее голове был поделен на множество кусочков, никак не связанных с друг другом. Но главное она поняла: тому человеку, которого она уже считала своим отцом и так его воспринимала и даже за это короткое время успела к нему привязаться, что впрочем, было для нее характерно, потому что каждый несчастный, обездоленный вызывал в ее сердце искренний отклик, этому человеку нужна помощь. Как она ее окажет ему, она не знала, но была уверена, что ответ придет в ближайшее время.

Двухэтажный коттедж профессор Парнухина располагался в престижном районе Лакинска. В нем он проживал один. Жена от него ушла два года назад, не выдержав его прескверного характера и постоянных измен. Впрочем, Парнухин никогда по этому поводу не переживал, так как считал женщин существами более низкого порядка, чем-то средним между человеком и земноводным. Тем более что свою мужскую похоть он всегда мог удовлетворить, так как редко кто из студенток отказывал ему в этом, зная, что отрицательный ответ на домогательства профессора равносилен исключению из университета, в котором Евстафий Николаевич возглавлял кафедру зарубежной истории и председательствовал в университетском Ученом совете.

Евстафий Парнухин не привык проигрывать, а конфуз на совете был первым за всю его жизнь серьезным проигрышем, тем более что данный факт еще и сопровождался предательством любимого ученика. Все эти события немного пошатнули его здоровье, он взял отгулы на целую неделю и все это время провел у себя в коттедже: первые три дня в обществе двух второкурсниц, неудержимо предаваясь пороку. Но это не развеяло Евстафия Николаевича, и на третий день он прогнал девчонок. Остаток недели Парнухин пребывал в полном оцепенении, поглощая то пиво, то водку, то все вместе и сразу.

В воскресенье вечером профессор был настолько пьян, что не сразу услышал, что кто-то стучится в дверь. Он нашел в себе силы открыть ее и застал на пороге незнакомца в черном плаще и шляпе.

– Евстафий Николаевич? – Осведомился гость и, не ожидая ответа, вошел в дом.

 В столовой он снял шляпу и плащ и предстал перед Парнухиным в том виде, в котором его положили в гроб как минимум 100-150 лет назад: на нем был коричневый костюм, который во многих местах уже совершенно истлел, редкие обесцвеченные волосы торчали из черепа незнакомца в разные стороны, кожа на лице высохла, сморщилась и приобрела коричневый цвет. Одного глаза не было, на его месте зияла пустая глазница, губы вокруг рта совершенно сгнили, обнажив неровный ряд желтых зубов, из тех мест, где в костюме образовались дыры, сочилась какая-то желтоватая жидкость, стекавшая на пол. Дом наполнился страшным зловонием.

Явление необычного существа Парнухин воспринял спокойно, как и должно человеку, мозг которого затуманен алкоголем. Для Евстафия Николаевича это явление было порождением его воспаленного воображения, чем-то вроде галлюцинации, однако как подумал профессор, весьма натуралистичной. Между тем незнакомец представился как граф Пармен Ситну – личность во второй половине XIX века весьма известная в городе. Богатей, владевший несколькими роскошными особняками. Репутацией в городе он пользовался дурной, слыл за особого рода извращенца, и люди из приличного общества его избегали. Кончил свою жизнь он печально, захлебнувшись в собственной рвоте после грандиозной попойки в честь своего дня рождения. Впрочем, определенной популярностью и даже любовью граф пользовался: проститутки и городская голытьба любили его за щедрость. А бедняки всегда находили в его лице стойкого защитника их интересов против власть имущих.

Граф сел за стол, сразу испачкав разлагающимся задом дорогую обивку гамбургского кресла, и привычным жестом налил себе в рюмку из стоящего на столе графина водку. Сделал глоток, но водка вылилась у него в отверстие в щеке и залилась за шиворот. Оставив дальнейшие попытки допить горячительную жидкость, он заговорил о том, зачем пришел. Голос его, глухой и сиплый, дребезжал, и казалось, будто речь его давным-давно записали на магнитную ленту, и вот теперь, спустя много лет, кассету извлекли откуда-то из пыльной коробки и вставили в кассетоприемник магнитофона. Профессор не сразу уловил смысл слов графа. Мозг Парнухина, плавающий в вино-водочных парах, не мог вобрать в себя этот смысл, и только усилием воли Евстафий Николаевич стал, наконец, соображать, о чем ведет речь граф Ситну. А она сводилась к тому, что книга, которой якобы владел его соперник и главный недруг профессор Догадкин, на самом деле существует, и он, граф Пармен Ситну, может помочь Парнухину ее раздобыть, но только Парнухин должен будет оказать ему некоторую услугу. «А это идея, – подумал Евстафий Николаевич, – раздобыть самому книгу, воспользоваться этой возможностью, чтобы разоблачить этого лжеученого Догадкина. Представить всему научному миру эту подделку». А вслух он произнес:

– Ну что же, давайте свои условия. Я надеюсь, вы потребуете не мою душу взамен. Я ничего не буду подписывать свой кровью.

– Нет, что вы! – Пожал плечами граф. – Все эти договоры, подписи кровью – это такое ретро. Мои условия гораздо проще, и я не требую от вас продавать мне душу. Просто пожмите мне руку.

– И всего лишь? – Удивился Парнухин. И тут же пожал протянутую ему разлагающуюся руку графа Ситну, ощутив ее мягкую гниющую плоть.

Граф поднялся, вежливо поклонился и ушел. Евстафий Николаевич плохо соображал относительно того, что сейчас произошло. Затуманенный алкоголем мозг, не позволял это сделать, и мысль билась в нем не совсем отчетливо. И спустя какое-то время после ухода графа он был полностью уверен, что все, что он сейчас увидел, лишь плод его воспаленного воображения.

На следующий день Парнухин был разбужен настойчивым стуком в дверь. Голова болела, мутило, создавалось ощущение, что в ней засел целый эскадрон драгун и устроил там показательные учения. Поэтому профессор сквозь дремоту, слыша этот стук, решил не просыпаться и не подходить к двери, надеясь на то, что посетитель быстро ретируется и покинет пределы его дома. Однако посетитель был настойчив, стук повторялся с завидным упорством, да такой, что Евстафию Николаевичу казалось, это дятел сел ему на голову и методично долбит в макушку. Парнухин с трудом поднялся, добрался до двери и открыл ее. На пороге стоял курьер – молодой человек, одетый в футболку и потрепанные джинсы. На голове его была кепка с надписью «Сервисный центр доставки». Курьер протянул Парнухину сверток, аккуратно завернутый в белую бумагу, и сказал:

– Вам посылка, вот распишитесь в уведомлении.

Парнухин расписался, взял сверток и закрыл дверь. Он еще не очень хорошо соображал и, положив сверток на стол, уставился на него. И только после того, как достал из холодильника пиво и отхлебнул пару глотков, понял, что сверток надо открыть. Он извлек довольно увесистый том книги в фиолетовом переплете. На обложке была надпись, сделанная золотыми буквами, «Интагатания».

Парнухин присел на стул и начал листать книгу, постепенно погружаясь в чтение. По мере того как он читал, им все больше овладевала мысль о том, что книга подлинная. Настолько описанные в ней события завораживали и овладевали тобой с какой-то неизвестной силой убедительности, что даже такой ученый с многолетним стажем, как Евстафий Николаевич Парнухин, съевший собаку на изучении различных исторических источников, не сразу сообразил, что верит почти каждому слову, написанному в ней. Как юноша, в руки к которому попала фэнтезийная книга с интересным сюжетом, он читал ее с того момента, как ему ее принесли, и даже не заметил, как наступил вечер. Он почти уже верил в существование мира Немногоозерья, и ему захотелось попасть туда. И как раз к этому моменту он дошел до последних трех страниц книжки, до последней главы, самой короткой в ней, под названием «Ключ от Врат Немногоозерья». И тут им овладело в первый раз сомнение, и он остановил себя. Как же так! Он, ученый, почти как мальчишка поверил всему, что написано, без всякой критики. Евстафий закрыл книгу и решил выйти на улицу освежиться, надеясь, что воздух выветрит из его головы весь этот бред, который он весь день читал. Он гулял почти полтора часа, уже начало темнеть, когда Парнухин вернулся домой. И во все время прогулки, как бы он ни старался противится этому, мыслью возвращался к содержанию книги, тому тексту, который, как ему казалось, выстраивал всю мировую историю в стройный порядок. И все думал о последней главе, и уже зайдя домой и присев к столику, где лежала книга, наконец, решил, что ничего не будет плохого в том, что он прочитает последнюю главу, узнает, что это за ключ, и как попасть в эту загадочную страну. Он открыл главу и прочитал набранную на одном листе в центре простую фразу: «Налейте полный стакан холодной воды. Опустите туда три пальца той руки, с помощью которой вы заключили договор с посланцем и выпейте эту воду до дна». Прочитав эту фразу, Евстафий Николаевич расхохотался, а вслух сказал: «Что за чушь!» и захлопнул книгу. Потом вспомнил одну фразу, которую читал то ли у Папюса, то ли у Джона Ди, то ли еще у кого-то о том, что чем нелепее магическое заклинание, тем оно сильнее. Сразу выбросил эту мысль из головы и пошел на кухню готовить себе ужин.

7

Неудержимая тяга Евстафия Николаевича к противоположному полу имела, как говорится, глобальный характер и не знала никаких ограничений. Он был, можно сказать, из того разряда мужчин, который не пропустит ни одной юбки. Поэтому, наверное, его судьба в браке не сложилась, а узами Гименея он был связан целых пять раз. Самый длительный был первый брак. С Леной они прожили четыре года, и все четыре года молодой еще тогда аспирант, сосредоточен был на написании своей кандидатской диссертации, а также на своей прекрасной жене. Лена была действительно единственная женщина, которую он любил. Почему они расстались, он и сейчас не мог понять, инициатором развода была жена. Для него это было шоком, он как раз тогда готовился к защите кандидатской. Пытаясь выяснить у жены, в чем дело, он вдруг впервые услышал, что она очень устала от такой жизни. Он был полностью погружен в науку, а она целыми днями одна, ласковых и нежных слов от него не слышит, и знает только одну форму ласк, в которых он был совершенно необуздан. Иногда, как она выразилась, ей казалось, он женился на ней, чтобы удовлетворять свою похоть. Такое положение ее не удовлетворяло, и она решила с ним расстаться. Парнухин пытался уговорить Лену, он умолял ее, чтобы она подождала, он защитит диссертацию, получит место в институте, и все у них наладится. Он будет уделять ей больше времени. Ему показалось, что он ее убедил. Ночью он успокоился и заснул после нескольких часов бурной любви. Казалось, и сама Леночка забыла о своих фантазиях. Утром Евстафий Николаевич ушел по делам, а когда вечером вернулся домой, ни Леночки, ни ее вещей уже не было – она ушла.
Через несколько месяцев они развелись официально, и как не пытался разубедить свою жену Евстафий Николаевич, она осталась непреклонной в своем решении. Буквально через полгода он узнал, что его бывшая и по-прежнему очень любимая жена вышла замуж повторно за какого-то доцента с кафедры прикладной математики. Это духовно сразило Евстафия Николаевича, и сердце его окаменело.
Потом была беспорядочная половая жизнь. Женщина для него превратилась лишь в объект вожделения и удовлетворения собственных низменных инстинктов. Он почти утратил все свои воспоминания о жене и о первом самом глубоком и серьезном чувстве в его жизни. Грубой натуре Парнухина были доступны лишь чувственные проявления такого великого явления как любовь. В этом была его проблема, собственная трагедия. Для него любые отношения с женщиной должны были заканчиваться сексом, а иногда и начинаться с него. Евстафия Николаевича очень позабавили те истории, которые он вычитал из книги о цигетах. Сама мысль о том, что девственность является одним из главных условий практически безграничной власти и даже дает ее носителю некоторые сакральные преимущества над остальными смешила его.

8
Граф Пармен Семенович Ситну был примечательной личностью на рубеже двух эпох не только в городе, но и в губернии. Слухи о его порочном образе жизни, видимо, были только слухами, ибо если мы откроем адрес-календарь Лакинской губернии за 1903 год, то обнаружим в нем, что Пармен Ситну был губернским предводителем дворянства, был почетным попечителем трех городских училищ, член совета епархиального женского училища, а также попечитель губернского приюта для девочек-сирот. Все это говорило о том, что вряд ли человека с дурной репутацией согласились бы видеть на таких почетных должностях. Граф богатый дворянин, владелец обширных земель в нескольких уездах губернии, а также владелец самого крупного в городе завода по производству чугунно-литейных изделий. Он щедро делился своими деньгами с обездоленными. В нескольких учебных заведениях на основе его капитала учредили стипендия его имени. На его средства содержалось общежитие для своекоштных учеников Лакинского второго духовного училища. А также он инициатор создания первого в России общества помощи женщинам, попавшим в трудную жизненную ситуацию. Кроме того Пармен Ситну пользовался известностью как большой любитель исторических наук. Он долгие годы возглавлял местную ученую архивную комиссию. С его помощью и при активном участии создан первый губернский музей. Можно и дальше перечислять все его достоинства, которые, без всякого сомнения, убедят нас, что граф Пармен Семенович Ситну вполне достойный человек. И он абсолютно не заслуживал той репутации, которой удостоился по преимуществу от своих потомков, уличивших его в самых низменных грехах и пороках. Его двухэтажный роскошный дом на Андреевской улице был местом, закрытым для всех: граф редко кого приглашал к себе в гости, и, пожалуй, это единственное, что вызывало у современников, по крайней мере, некоторое удивление. Однако ему прощали такую причуду, считая, что граф по природе своей затворник и аскет.
Граф Ситну – истый православный, из тех, чьи предки-итальянцы приняли новую веру и в своем потомке обрели искреннего последователя и исполнителя этой веры. В нем сочеталось то, что казалось противоречащим друг другу. И все потому что граф Ситну искал и искренно старался исполнять все правила веры. Но стремление к таинственному было сильнее его. Желание знать тайны мира привели его к изучению комплекса наук, которые называют оккультными. Более того, от теории он в какой-то момент неизбежно перешел к практике, занялся организацией спиритических сеансов в своем доме, проведением ритуальных практик по вызову духов. Он создал тайное мистическое общество, члены которого были связаны строгой клятвой о неразглашении того, что творится в доме графа Ситну. На одном из сеансов были получены очень странные сведения от медиума, который в какое-то мгновение вдруг изменился внешне и заговорил не своим голосом, как будто в него переместилось существо из другого мира. И он говорил о том, что большинству присутствующих на сеансе не понятно, но самому графу показалось чрезвычайно важным. Тем более что все то время, что медиум говорил, взор его был обращен на графа, как будто он передавал послание, предназначенное лично для него.
Дни, последовавшие после этих событий, для самого графа были необычны. Он не собирал своих собратий для сеансов, все время обдумывая то, что произошло на последнем сеансе. Голос, который он слышал тогда, так и засел в его мозгу и душе. И однажды, может быть, спустя три-четыре дня он услышал его снова. И откликнувшись на него, вдруг оказался в пустыне, на мгновение потеряв ощущение реальности. Потом снова вернулся в неё.
В другой раз, когда он был в доме, а его тетя мирно варила варенье во дворе и он, сидя в глубоком плетеном кресле, наблюдая за действиями своей тети, которая так ловко орудовала черпаком, постепенно погрузился в дрему. И снова наступило то же самое ощущение, которое овладело им на один миг. Но к нему прибавилось и новое – он чувствовал, что кто-то помимо него присутствует в этой пустыне. Страх овладел всем его существом, ибо то, что присутствовало здесь не имело образа, сильно страдало от этого и мучения его становились осязаемыми, даже для стороннего наблюдателя. Оно (иначе граф не мог определить принадлежность рода этого существа) обратилось к нему, в самый мозг, вкладывая даже не слова, а целые понятия. Смысл их состоял в том, что графу надо было преодолеть сковавший его страх и пойти вглубь пустыни, туда, где Безобразный был еще более ощутим, чем здесь в этом месте.
Ветер, налетевший с востока, поднял пыль, такую плотную, что на мгновение ничего стало не видно. Но граф продолжал упорно идти вперед, как будто от этого зависела его судьба. Внезапно ветер утих, и пыль улеглась, и теперь он видел тоже самое пустое, ровное, пространство без малейшего признака растительности на нем, и за горизонт заходило кроваво-красное солнце. Пармен прямо перед собой, метрах в десяти видел девушку в длинном, сиреневом платье, какие носили веке этак в восемнадцатом. Черные волосы девушки были собраны в затейливую прическу. Строгие черты лица выражали совершенное спокойствие и равнодушие к окружающему. Зеленые глаза смотрели открыто и даже с вызовом. Она протянула руку и в открытой ладони, облаченной в коричневую лайковую перчатку, лежало что-то вроде металлической пряжки, округлой формы, с рельефным изображением равностороннего креста, на фоне такого же вписанного в круг. Граф взял его.
Внезапно наступила тьма. На короткое время. Она покрыла все вокруг, а стала проясняться, льющимся сверху слабым светом. И граф, теперь уже в полутьме, увидел очертания стен замка, или скорее города, ибо таких огромных замков не могло быть. Исполинские черные стены высились над всем с ужасающей простотой и ясностью. Граф стоял перед вратами града, молча созерцая его. Врата его открылись под действием того знака, который он взял у девушки прежде и приложил к этим вратам. Скорее он сам был ключом к ним, как догадался граф.
Открылась тьма за вратами. И страх, безотчетный, липкий и гадкий сковал все существо Ситну. Преодолевая его, он вступил в город. Он шел по узким улочкам между исполинскими сооружениями чем-то напоминавшими небоскребы, образованные нагромождениями кубических форм. В них были проемы застекленных окон, входы, но нигде не чувствовалось присутствие человека, хотя присутствие это обозначено: то какая-то странных форм повозка на краю тротуара, отдаленно похожая на автомобиль, но слишком гладкая, округленная и полупрозрачная. Повозка, покрытая толстым слоем, можно сказать вековым, пыли; то груда битой глиняной посуды на пустыре и железные коробки, стоявшие неправильными, длинными рядами. Но все же это был мертвый город, жизнь в котором закончилась очень давно, много веков назад.
Множество этих улиц и проулков между исполинскими домами, и кажущееся бесконечным хождение по этому лабиринту очень утомили графа, он начал искать выход. Вышел на большую площадь посреди которой возвышалось прямоугольное здание с бесконечным рядом каменных колон по всему периметру его, увенчанное округлой крышей. Здание это было не такое высокое, как небоскребы и походило на некий дворец, Пармен Ситну вошел в него.
Там в глубине, во тьме, которая рассеивалась по мере его приближения, к воображаемому центру зала, хотя казалось, что центр этот находится в бесконечности, он вдруг почувствовал присутствие жизни, чего-то, что реально, что можно ощутить, к чему можно прикоснуться. Ситну приблизился, свет вдруг откуда то сверху проник на огромную площадь пространства обширного зала. Он высветил исполинскую человекообразную фигуру, сидящую в пустой зале, за столом и держащую в руках книгу. Приглядевшись он понял, что это скелет человека и он вполне обычен, исполинским его делало необычное освящение. Человек склонил голову на грудь, остатки его одежды как ветхая пакля болталась на костях. Ситну приблизился. Его, как коллекционера, интересовала книга в сиреневой обложке. Движимый любопытством, он попытался взять ее, но это не удалось, потому что надо было сделать то, чего он не хотел: прикоснуться к рукам, ставшими костями, отстранить их и взять книгу. Граф преодолел свою брезгливость, но как только его рука коснулась костлявой кисти скелета, он тотчас обратился в пыль и путь к книге был свободен. Пармен с осторожностью взял книгу в руки и не ощутил тяжести ее, будто она была невесома.  В этот момент он очнулся в своем саду, и в руках он держал ту самую книгу, которую только что видел в своем видении. Так граф Пармен Ситну стал обладателем этого уникального артефакта, который изменил не только его жизнь, но и много лет спустя жизнь профессора Парнухина.
Что случилось потом сказать сложно. Видимая жизнь графа изменилась: он перестал быть благочестивым христианином, предался всякого рода чувственным удовольствиям, дом его превратился в место разврата и разгула. Бесконечные попойки и оргии сотрясали город. Состояние графа стремительно таяло и, в конце концов, умер он в совершенном одиночестве и нищете. Говорят последние слова его были следующие: «Я познал высшее и умираю с миром».

Из книги профессора истории Рабидрона Догадкина

«Некоторые аспекты истории протоплемен народов То и Гоп»



…Теория доктора физических наук Протогора Протатина в книге «Единое пространство и точки соприкасновения» утверждает, что существует единое пространство и в нем находится что-то вроде пространственно-временных карманов, в которых существует та же самая действительность, что и в нашем времени, однако отличающаяся от нашей принципиально. Причины этих отличий мы пока не можем установить, но мы можем вычислить координаты этих карманов и проникнуть в них. Следует отметить, что эти карманы не есть что-то отличное от нашего мира и они не являются неким другим измерением, как было принято считать до сих пор. Они существуют одновременно с нашим пространственно-временным континиуумом, и события, которые там протекают, совершаются в то же время, что и в нашем мире. «Сиреневая» книга, или Интагатания, обнаруженная экспедицией Ганса фон дер Гергехайта в 1979 в Каркашанском районе деревне Соловьиное полностью подтверждает эту теорию. В ней мы находим ответы на вопросы, куда исчезли народы Атлантиды, Гипербореи и Хунну.

Профессор Протатин вводит понятие «условной реальности». Согласно этой теории, реально существует только то, что может представить себе человек, остальная часть мира, которая умонепредставляема и называется условной реальностью. Однако в ходе экспедиции по Каркашанскому району в 1988 году нами было обнаружена в одном из заброшенных домов книга, которая получила название в научной среде «Разом возьмемся за весла» по первой строчке текста. В ней была кратко изложена история реальных миров, к числу которых наш мир не относился, так как он не принадлежал к мирам выдуманным. Так же согласно этой книги в едином пространстве существует некая точка, в которой сходятся линии всех реальных и условных мир. В представлении автора книги представители народа То и Гоп, известного в античном мире под именем гипербореи эта точка является городом под названием Ирсерон. Проникновение в него уничтожит ту грань, которая отделяет реальный мир от условного мира и создает ситуацию, которую можно назвать истинным положением вещей. Поиском города занимаются воины, которых называют белые ирсы. Они так же ищут пути проникновения в него в течение многих столетий, однако согласно древней легенде, записанной в «Интагатании», в Ирсерон может проникнуть только тот, кто не ищет возможности туда попасть. А таковым существом и в условных, и в реальных мирах является только Озлоом, или как еще его называют народы То и Гоп «черный туман». Его бесформенная сущность заинтересована в том, чтобы Ирсерон никому не открывался, так как в таком случае у него есть возможность создавать бесконечное число условных миров. Задача белых ирсов и состоит в том, чтобы преодолеть все внешние препоны, создаваемые «черным туманом». И таким образом проникнуть в единственное место, которое может дать основание для полноценной жизни всех миров.

Согласно «Интагатании» точка, которая является центром этих реальных миров, находится в пространстве так называемого Немногоозерья – неких земель, существующих с древнейших времен, географическое положение которых определяется путем сложных вычислений посредством специальной шкалы, составленной Гильдер Гардером Бомом[1]. Он впервые обнаружил в одном из монастырей Фрайбурга рукописную копию трактата ученого XI века Григория Немногословного «Сумма координат» и на основании собственных изысканий составил шкалу, с помощью которой можно вычислить координаты Немногоозерья, а также время, благоприятное для проникновения в эту область. Бом бесследно исчез 13 октября 1397 года. По официальной версии он утонул в Рейне. Однако легенда утверждает, что он был первым человеком, который смог проникнуть в Немногоозерье.

Подлинность Сиреневой книги всегда вызывала споры в ученом мире. По всем признакам впервые книга появилась в 16 веке. Первым ее начал изучать Гильдер Гардер Бом. Однако он утверждал, что у него лишь копия, переписанная с подлинника монахами Фрайбургского монастыря, изъятого в 1375 году у ведьмы Кларины Тотенберг. Сама ведьма была осуждена инквизицией и сожжена на костре. Книга была написана частично на латыни, а частью на неизвестном языке. Монахи переписали ту часть, которая была на латыни, и она касалась в основном способа вычисления географического положения Немногоозерья и также возможностью проникнуть туда. Также там подробно рассказывалось о двух лунах и об их влиянии «на мир снов и мир яви». Подлинник книги по приказу аббата монастыря во Фрайбурге Отто фон Блюментроса был уничтожен. Такова официальная версия истории Сиреневой книги. Но как выясняется, она была придумана еще в то время двоюродным братом аббата Отто фон Блюментроса Карлом фон Пилау, который выкупил книгу у своего брата. С того времени она хранилась в семье фон Пилау. Во время Семилетней войны старший представитель рода Иоганн фон Пилау попал в плен к русским и оказался в России. Здесь он поселился в Лакинской губернии, и от него пошел род дворян Пальцевых. Иоганн поступил на русскую службу, дослужился до чина полковника, получил от императрицы Екатерины II в награду большую деревню в Каркашанском уезде, где и поселился со своей семьей. Так Сиреневая книга попала в деревню Соловьиное, которое и было родовым имением Пальцевых. И здесь, как уже было выше сказано, в ходе этнографической экспедиции Ганса фон дер Гергехайта передана последним представителем рода Пальцевых, конюхом совхоза «Красный путь» Иваном Алексеевичем Пальцевым.

В ходе многочисленных исследований, проведенных мною, удалось расшифровать ту часть книги, которая была написана на неизвестном языке. Это оказалась история народа То и Гоп – первого народа, который смог проникнуть в Немногоозерье. Также краткая история человеческой цивилизации, изложенная с точки зрения То и Гоп, которые сами себя не относили к человеческой расе, а утверждали, что принадлежат к легендарному племени дадагонов.

Согласно воззрениям тогопов, изначально на земле проживало три расы: дадагоны, туматоки и нутопики. Они жили еще в то время, когда на земле существовали единый континент. Далее в книге есть утверждение о том, что в центре континента «исполинским народом, вышедшим из земли», был построен город Ирсерон, «на черной скале, стены которого не преодолимы». В Ирсероне жили представители этого исполинского народа. Они никогда не выходили из-за стен города и ни с кем не вступали в общение. По мнению тогопов, причина вселенской катастрофы, из-за которой единый континент разделился на 5 частей, стал черный туман, исходивший из Ирсерона. Сам же город и исходившее из него облако черного тумана, начал творить новый мир – мир сна, которому причисляют тогопы и наш, человеческий мир. Истинный реальный мир, мир яви, остался только в ближайшем окружении Ирсерона, в тех землях, которые лежали вокруг большого озера, получившего название Немногого, обладавшего чудесной водой. Остатки трех древних рас, тех, кто выжил во время земных катастроф, переселились в эту область реальности, получившую название Немногоозерье. Однако по прошествии многих лет из Ирсерона перестал исходить черный туман. И он превратился в мертвый город, перестал творить реальные миры. И мир снов, мир нереальности стал надвигаться на мир яви, сокращая его территорию. Считается, что нереальный мир находится во власти Озлоома. С той целью чтобы защитить Немногоозерья от вторжения безобразных монстров Озлоома первыми цигетами Немногоозерья была построена Стена в тех местах, где и происходило поглощение земель Немногоозерья миром нереальности. То есть на северо-востоке Немногоозерья, ибо другие стороны были защищены лесом Превращений и горами. Стену защищали особые воины, названные черными ирсами. Черными их называли по основному цвету их одежды, а ирсы с языка народа туматоки переводится как «бегущие от недействительности».



Происхождение цигет



Первоначально все народы, оставшиеся в Немногоозерье, управлялись своими племенными вождями, однако со временем, когда мир неяви стал надвигаться, для управления черными ирсами и строительством стены, стали назначаться цигеты, избираемые матерью Клариной из числа девушек, проходивших обучение в школе Равновесия. Цигеты обязательно должны были быть девственницами, не выходить замуж, если эти условия нарушались они теряли свою власть. За соблюдением таких условий строго следил личный телохранитель цигет – текер. Человек без пола. Постепенно власти цигет стали подчинятся не только черные ирсы, но и ближайшие, живущие к стене народы.

Первые цигеты были очень воинственны и не только построили такие крупные города как Кейбд и Лабрадалонда, но и покорили многие племена и народы. Не всем это нравилось, кроме того появились в среде черных ирсов и те, кто начал утверждать, что за Стеной нет никакого мира недействительности, что все это ложь. А власть цигет, бесчеловечна и нужно вернуться к прежним формам правления – избирать вождя всем миром. Их идеи поддерживали владельцы иллодов в Кейбде, а также рыбаки и охотники, что жили в Лабрадалонде. Они составили мятежный союз и начали войну против цигет, охватившую все Немногоозерье и втянувшую в нее все племена и народности. Мир погрузился в хаос, цигетерианства были разрушены, власть цигет свергнута. Тогда же появилась легенда о самопровозглашенной цигете маленького городка Намира Онаминуме, которая с небольшим отрядом черных ирсов, достигла стен Ирсерона, и здесь, по рассказам немногих оставшихся в живых, с ней произошло нечто, что превратило ее в монстра по имени Озлоом. Говорили, что черный туман, вышедший из города, наполнил ее, после чего она перестала быть человеком. Она начала творить новый мир. Звали эту цигету Кэт по прозвищу Весёлый Балаган.

[1] Гальдер Гардер Бом (1347--1397) – средневековый ученый, оккультист, алхимик, астролог, автор трактата «Небесные сферы и их влияние на государства и народы», а также «Неопровержимые доказательства существования второй луны».

9
Много позже Александр Никитин, известный в мифологии Немногоозерья под именем Простого Парня, понял, что именно он вместе с Кэт дали начало миру Немногоозерья: он тем что разрезал своим ножом мембрану разделявшую два мира – его собственный недействительный и реальный, а Кэт, как постать, наполнила его образами. Она сама смогла стать с помощью черных ирсов цигетой. Но с самого того момента, как он оказался в мире, который был настоящим ему хотелось вернуться в свой неподлинный мир, в котором у него осталось все что ему дорого и прежде всего Алёна. Поэтому он и покинул Кэт, тогопов и отправился в странствие по Немногоозерью в поисках пути в Ирсерон, ибо только так можно было попасть назад.

Сколько дорог он прошел не счесть, в поисках единственного пути. Но все эти дороги уводили его все дальше от священного города, а не приближали к нему. Все дальше в мир реальности, все дальше от его собственного родного мира грёз.

Хорошо изучив Немногоозерья, он решил собрать мнения тех, кто считался авторитетом в этом мире и существами весьма сведущими в вопросах, касающихся Ирсерона. Всякий житель из тех, к кому он обращался по поводу каких-либо сведений о городе, неохотно делились информацией как будто опасаясь чего-то. Чаще вообще отказывались говорить на эту тему. Долгое время Никитин не мог понять почему, пока, наконец, один торговец парчой в небольшом городке Анасалум, что расположен на торговой дороге между Кейбдом и Лабрадалондой, не объяснил ему, что не принято говорить в их мире о том, чего невозможно знать и куда неизвестно как проникнуть. Но между тем он же и указал ему одного из тех, кто вероятно хоть что-то знает об этом месте, хотя бы в силу того, что является Хранителем книг.

Хранилище располагалось в мертвом городе Бинауке, расположенном в землях некогда принадлежащим семье иллодистов Терракоев, но после поражения владетелей иллодов, отошедших цигете. При Терракоях в окрестностях Бинаука располагались огромные плантации смородины. Жители города жили тем, что ее выращивал, перерабатывали на вино, настойки, наливки и продавали. Сами Терракои активно поддерживали этот промысел, скупая большую часть продукции. После того как город перешел в руки цигеты Эльды и основной скупщик смородины отказался покупать плоды этого кустарника, так как вынужден был теперь платить большую пошлину цигете, Бинаук стал приходить в упадок. Народ переселялся в столицу цигетерианства город Кейбд. Или же уходил в соседний с Бинауком Коррингой, расположенный на другой лесной стороне реки Тримотики, где основу благополучия местных жителей составляла торговля лесом и производство различных изделий из древесины.

Бинаук славился еще и Хранилищем книг, единственным во всем Немногоозерье. Книги здесь собирались долгими веками, но не для того, чтобы давать читать их другим, а для того чтобы хранить. Это была своеобразная сокровищница знаний, воспользоваться которой никто не мог. Хранитель книг избирался из числа представителей мужского потомства рода Токиль. Очередной претендент мальчиком поступал на обучение к Хранителю, обучался читать и писать, помогал ему в деле хранения книг, после же смерти Хранителя, занимал его место.

Хранитель жил в высокой башне, увенчивающей огромное многоэтажное кубическое здание, уходящее на сотню метров вглубь земли, так что снаружи было видно только четыре этажа. Все здание было обнесено высокой стеной, вход только с одной стороны и запирался он мощными стальными воротами. Хранитель редко выходил наружу проводя все время в башне за составлением каталогов. Содержалось Хранилище на средства, которые давали Архонты.

Путь от Немногого Озера до Бинаука занял у Простого Парня три стандартных кейбдских дня. Простой Парень никак не мог привыкнуть к этой особенности местного времени или точнее к способу измерения его в разных частях Немногоозерья. Кто-то измерял его по периодам восхода и захода двух лун, где-то пользовались стандартным календарем, принятым и в его мире. Кто-то измерял время по циклу первой луны, другие циклом второй луны, то есть в Немногоозерье не было единой системы измерений времени. На территории Кейбдского цигетарианства цигета Эльда установила единую единицу измерения, связанную с восходом и заходом солнца. Этот период считался сутками. Самому Простому Парню казалось, что время действительно течет неодинаково. Хотя возможно это были просто его ощущения.

В Бинауке Никитин остановился на постоялом дворе, располагавшемся при дороге, ведущей в Кейбд. Простой Парень решил день, а то и два, пожить здесь, чтобы разузнать поподробнее о Хранилище и о путях проникновения в него, памятуя, что Хранитель никого не принимает, да и по слухам проникнуть к нему можно было только с разрешения архонтов. Денег у него было немного, он заработал их в небольшом городке Мартинбурге, расположенном в 50 паучьих шагах от Кейбда. Там он писал жалобы для неграмотных пастухов в суд. Денег хватило и на комнату, и на еду.

В первый день он расспросил хозяина постоялого двора, угрюмого бородатого мужчину, постоянно стоящего за барной стойкой и уныло глядящего в пустой зал, о том, есть ли какая-либо возможность попасть в Хранилище. Вопрос Простого Парня хозяина удивил. Он ответил:

– За все время, что я владею этим постоялым двором, любезный, а это без малого 30 стандартных кейбдских лет, не нашлось ни одного человека, который обратился бы ко мне с подобным вопросом. Вам, сударь, должно быть известно, что в Хранилище никто не может попасть.

– Но почему?

Флегматичный хозяин поднял удивленно бровь. Казалось, что он считает ниже своего достоинства отвечать на подобный вопрос. Но все же он снизошел до ответа:

– Там хранятся книги. Нехорошо будет, если каждый, кому взбредет в голову, начнет их читать. Тогда в умах наступит смута, знания сведут людей с ума, и нашему миру придет конец.

Было ясно, что дальше разговор вести бессмысленно. Хозяин сердито поджал губы и дал понять гостю, что на эту тему он говорить больше не намерен. Вечером Александр совершил небольшой променад, обойдя за час весь город. Город был застроен трехэтажными домишками, тесно примыкавшими друг к другу и образующими узкие улочки, замощенные плитняком. Сами дома сложены из глиняных кирпичей и большей частью покрыты гонтом. Это придавало им странноватый вид, так как гонт был самых разнообразных оттенков – от оранжевого до густо-голубого.

Здание Хранилища с его ужасающими стенами возвышалось над городом черной тенью. Башня Хранилища, устремленная в неба, была похожа на маяк. Прогулка Простого Парня оказалась не бесполезной для него: он выяснил, что каждую неделю ровно в два часа дня в Хранилище отправляется небольшая повозка, груженная съестными припасами, предназначенными для Хранителя и его слуг, а также для охраны Хранилища. Повозку эту собирает хозяин постоялого двора. Александру повезло, потому что как раз на следующий день повозка с провизией должна была отправляться в Хранилище. Это предоставляла хороший шанс проникнуть туда. Простой Парень переговорил с хозяином харчевни, отдал ему все имеющиеся у него деньги, и тот, взяв их, согласился ему помочь. Он поместил Простого Парня в повозку, замаскировав его пучками овощей и зелени. На следующий день повозка благополучно добралась до Хранилища. Здесь предстояла опасная процедура, когда страж ворот, перед тем как пропустить груз внутрь, осматривал его содержимое, правда редко при этом его перебирал. И вот фургон, наконец, въехал в открывшиеся ворота и оказался на территории Хранилища. Выждав удобный момент, возница подал знак Простому Парню и велел ему вылезать. Указывая на открытую дверь, он шепнул Простому Парню на ухо, что эта дверь ведет в кухню, однако все помещения под башней были соединены коридорами и задача Простого Парня заключалась в том, чтобы попасть в центральную залу, откуда винтовая лестница вела в комнату самого Хранителя. Простой Парень быстро юркнул в открытую дверь и оказался в полутемном помещении. Услышав голоса, он тут же вошел в боковую дверь, которая была началом длинного коридора. Он побежал по нему, иногда останавливаясь и прислушиваясь к тем звукам и шорохам, которые могли вызвать опасения. Коридор вел в еще одну комнату, потом в следующую. В одной из комнат Александр чуть нос к носу не столкнулся с стражником. Но вовремя спрятался за колонной. Простому Парню показалось, что он целую вечность блуждал по этим лабиринтам, и когда уже совсем выбился из сил, он попал в круглую залу, в центре которой находилась винтовая лестница, ведущая наверх. Собрав последние силы, он устремился по лестнице, с каждым шагом приближаясь к своей цели. Наконец он достиг вершины башни и оказался перед заветной дверью в комнату Хранителя книг. Он протянул руку к ручке, но его тут же схватили с двух сторон, заломили руки за спину. Он почувствовал, как на запястьях сомкнулись наручники, а затем его ударили по голове каким-то тупым круглым предметом.

Очнулся Простой Парень от того, что ему кто-то плеснул в лицо холодной водой. От неожиданности он чуть не захлебнулся и проглотил воду, дурно пахнущую. Он закашлялся и попытался пошевелить руками, однако обнаружил, что руки были привязаны веревками к крюкам, вбитым в стену. Можно сказать, он почти висел между этими крюками, так как ослабевшие ноги плохо держали и подкашивались под ним. Он сразу увидел своего мучителя – высокого детину с лысым черепом и свирепым выражением лица, одетого и вооруженного, как черный ирс. Они находились в просторной комнате, освещенной тремя светильниками, свисающими на длинных цепях с потолка. В светильники была налита какая-то жидкость, фитиль в ней полыхал ярким пламенем. Комната была абсолютно пуста, лишь напротив Простого Парня, в трех шагах стояло кресло, в котором сидел очень худой господин с длинными волосами, которые свисали ему на плечи тяжелыми прядями. Он был завернут в толстый плащ, выделанный из кожи кейбдского паука. И хотя в помещении, как показалось Простому Парню, было не так холодно, он все же кутался в этот плащ, как будто его бил озноб. Страж, держащий в руке ведро, стоял между своей жертвой и этим господином в плаще, как будто ожидая дальнейших приказаний.

– Итак, – глухой, скрипучий голос неприятно резанул слух, – Вы Простой Парень, который имел наглость явиться сюда обманным путем.

Александр напряг мускулы рук, пытаясь вырваться из веревок.

– У меня не было другого выхода. – Ответил он. - Доступ в Хранилище настолько ограничен, что у меня остался только один путь проникнуть сюда и он связан с обманом.

– Книжные знания в нашем мире, – снова заскрипел голос, – весьма опасная вещь. Как, впрочем, и в вашем. Не каждому дано ими обладать.

– Мне не нужны книжные знания. – Замотал головой Простой Парень, – у меня их достаточно. Мне нужно только одно знание – о том, как проникнуть в Ирсерон, потому что только так я смогу вернуться домой.

Эта информация заинтересовала господина в кресле. Он сделал знак стражнику рукой, и тот вынул меч из ножен и перерезал веревки. Простой Парень с трудом встал на ноги. Затекшие руки онемели. Господин также встал из кресла и предложил Простому Парню пройти вместе с ним.

Они оказались в большом круглом зале. По всей окружности он был заставлен высокими книжными стеллажами, от пола до потолка. Они стояли в три-четыре ряда, образуя концентрические круги. Между ними были проходы. В центре этого своеобразного, окруженного книжными стеллажами помещения находился круглый стол. Его венчал подсвечник с тремя толстыми свечами. Их фитили ярко горели, совершенно не производя никакой копоти. Именно светом этих свечей и был освещен этот зал, да так ярко, что можно было разглядеть названия на корешках книг на самой верхней полке. Впрочем, даже если бы Александр и захотел прочитать эти названия, он бы не смог этого сделать, так как буквы были совершенно ему незнакомы. И хотя в свое время в годы учебы Простой Парень имел большую склонность к изучению языков, и поверхностно знал десятка два из них, но он так и не смог прочитать ни одного из названий книг. Хранитель жестом пригласил Простого Парня занять одно из кресел, стоящих вокруг стола. Кресла были сделаны из красного дерева и имели высокие ажурные спинки. Однако сама поверхность сидений была жесткой, а прямые спинки их располагали к тому, чтобы находящийся в кресле человек все время сидел с прямой спиной, в полном внимании и сосредоточенности к тому, кто перед ним.

На столе друг на дружке лежали три старых толстых фолианта. Крышка того фолианта, что лежал на верху, была покрыта толстым слоем пыли – явное свидетельство того, что книги давно никто не открывал. Хранитель уселся напротив Простого Парня. Он откинул капюшон, и Александр увидел его лицо. Это было лицо скорее сурового воина, чем книжника, вечно сидящего над книгами и парящего в высоких думах о прочитанных эмпиреях. Мощные скулы, выдающийся вперед подбородок, высокий лоб с тремя шрамами с правой стороны. Что особо выделялось на этом суровом лице, так это кустистые брови. Голову Хранителя венчала шапка роскошных седых волос. Хранитель сложил две большие ладони на столе. Затем он перевел взгляд на Простого Парня, как будто пытаясь пронзить его насквозь, выведав его все потаенные мысли.

– Итак, - наконец произнес он, – вы решились беззаконно проникнуть, – голос его клокотал, – в Хранилище книг – место, где собрано все знание, которое совершенно не должно быть доступно живому разуму. – Он сделал многозначительную паузу. – Но вы совершили двойное преступление, так как решились украсть и тайну Ирсерона.

– Но позвольте, – возразил Простой Парень, – я не собирался ничего красть, я лишь хотел узнать как можно больше об Ирсероне, это помогло бы мне проникнуть туда. Мне обязательно нужно проникнуть туда, чтобы вернуться домой.

– Но Ирсерон уже предлагал вам путь домой. Лодочник – это образ Ирсерона, через который он нисходит к нам, чтобы быть доступным и понятным.

Простой Парень уже начал получать знания об Ирсероне. Так как такое толкование личности Лодочника для него было в новинку.

– Этот путь мне не подходит, этим путем я не хочу идти, не имею права. Я должен вернуться домой именно через Ирсерон.

Этот ответ, казалось, поразил Хранителя. Он встал, заложил руки за спину и начал прохаживаться взад и вперед. Под его тяжелыми шагами скрипели половицы. Наконец он заговорил:

- Я был один из тех, кто остановил цигету Дандалалу, ставшую воплощением Озлоома в ее стремлении попасть в Ирсерон. Я один из тех белых ирсов, которым удалось спастись в тот день, когда темный мрак покрыл Кейбд, уничтожив всех его жителей. Мы вместе с моими четырьмя друзьями смогли выбраться из города и поклялись уничтожить Дандалалу. Нам встретился изгнанный айздекс Ортун Элн, который питал страшную злобу к своей бывшей хозяйке, создавшей его в отличие от других айздексов с необходимостью всегда делать выбор и самостоятельно принимать решения. Он убедил нас в том, что единственный способ уничтожить цигету Озлоома — это дать ей возможность попасть в Ирсерон. Он был уверен, что то место, куда она стремится, ее же и погубит. Уверенность его была основана на простом рассуждении. Если в Ирсероне есть Сияющий Лик, то свет его неминуемо уничтожит такую черную сущность, как Озлоом. Мы согласились с его доводами. Ортун Элн, пользуясь своими способностями изменять облик, проник во дворец цигеты, вступил в сговор с Великим Картографом, который нашел ключ к дверям Ирсерона. Картограф изготовил четыре пояса, на пряжках которых и был изображен этот знак, открывающий дверь в Ирсерон. Пояса давали необычайную способность их обладателям, но только тогда, когда они были вдали от Ирсерона. Когда же они приближались к нему, способности исчезали. Нужно было одновременно прикоснуться пряжками поясов к четырем частям врат загадочного города, и тогда они откроются. Дандалала в безумии своем, находясь во власти Озлоома, после штурма Кейбда собрала новую армию, еще более огромную и отправилась в поход на Ирсерон. Много дней и ночей она пыталась взять этот город, ее воины карабкались на его стены, но неизменно падали вниз. Таран, с помощью которого день и ночь били в стену, неизменно ломался в щепки. Ни одна катапульта, ни один стреломет не мог донести снаряд в город. Четыре Властителя Стихий применили все свои магические силы, но все тщетно. И вот тогда явились мы в образе безвестных странников. Цигета выслушала нас и поверила нам, видимо, потому что уже отчаялась найти возможность проникнуть внутрь города. Знаки на поясах действительно открыли двери. Огромные створки врат медленно раскрылись, и оттуда заструились такие лучи нестерпимого света, которые ослепили нас на мгновенье. Когда же возможность видеть к нам вернулась, врата снова были заперты, но цигеты нигде не было. Лишь густой, плотный туман повис над озером. Он был настолько плотный, что казалось, над озером висит огромный шар.

Хранитель умолк. Собственно остальную историю Простой Парень знал. Злобный дух Озлоома, вселившийся в Дандалалу в подземной реке тогопов, нуждался в человеческой душе. Только с помощью нее он мог силу, заключенную в нем, применять для творения новых миров и наполнять эти миры разными существами. После того как дух Озлоома покинул Дандалалу, а цигета оказалась в том месте, о котором мечтала всю свою жизнь – в Ирсероне – Озлоом, утратив творческую способность, и теперь воплощал свою силу в создании кромешной пустоты на окраинах Немногоозерья, пустоты, которая порождала чудовищ. И хотя жители Немногоозерья получили свободу от власти цигеты, они снова обратились к этой власти для того, чтобы бороться с порождениями пустоты. В Немногоозерье теперь было две цигеты – старшая – цигета Кейбда и младшая, ее подручная, цигета Лабрадалонды.

Хранитель книг снова сел за стол. Было видно, как он устал от этого длинного монолога. Простой Парень спросил:

– А как же тогда все что связано со мной? Почему меня в этом мире называют основателем его?

– Дух Озлоома не исчез. Выйдя из-под земли, обретя душу, которая согласилась его принять и, встретившись с Сияющим Ликом Ирсерона, Озлоом не ушел снова под землю и не растворился в водах подземной реки, как этого можно было бы ожидать, а остался в нашем мире. И появление твое, Простой Парень, вместе с будущей цигетой Кэт Веселый Балаган не было случайностью. Озлоом в нашем мире находится в заключении, иногда он приобретает необычные формы. В тот момент, когда ты появился, – и Хранитель усмехнулся – с ножом в руке, он имел форму пленки, или мембраны, отделяющий мир реальности от недействительного мира, откуда пришел ты. А ты и разрезал ее, дав Озлоому свободу. Он снова обрел силу и мог действовать, но не творить. Ему снова нужна цигета-постать.

– Но постойте, – перебил его Александр, – ведь Кэт Веселый Балаган была следующей цигетой. Почему он не вселился в нее? Она же тоже прошла это посвящение от народа тогопов.

– Э нет, – покачал головой Хранитель, – она, конечно, была цигетой, но Озлоому нужна не просто цигета, а цигета-постать, а Кэт была просто мудрой правительницей.

Прохаживаясь по огромному кабинету, Хранитель сосредоточенно о чем-то думал. Между тем Александр решил задать вопрос, который тоже его мучил, и полагал, что Хранитель мог дать на него ответ. Вопрос этот касался Кейбда – какое значение его во всех внутренних отношениях мира Немногоозерья. И Хранитель ответил:

– Он то же, что и Ирсерон.

Краткий ответ вовсе ничего не разъяснил, а лишь умножил недоумение. И Хранитель пояснил:

– Если Ирсерон – сосредоточие силы, то Кейбд – это полнота власти. Это особая проекция Ирсерона, его альтернатива, его извечный соперник. Поэтому кто владеет Кейбдом, тот знает путь в Ирсерон. Есть два центра в Немногоозерье: Кейбд, священный город, и его цигета, обладающая частью силы Ирсерона, и Лабрадалонда, большой торговый город, город неги и наслаждения, радости жизни и богатства, и его цигета, не обладающая ореолом священной власти, с постоянным поползновением таковые атрибуты этой власти приобрести.

– Зачем? – Изумился Простой Парень. – Если у нее есть подлинная власть, которая приносит удовлетворение гражданам ее города и ей самой?

Хранитель воззрился на него, как будто видела его в первый раз.

– Это так. – Наконец сделал вывод он. – Но всякая новая цигета Лабрадалонды, начиная с Кэт Веселый Балаган, стремится овладеть Кейбдом, плетя интриги и поддерживая разные противные власти цигеты Кейбда силы, не понимая, что подтачивает при этом собственное положение.

Александр понял, что пришла пора прощаться. Хранитель достал с третьей полки круглого шкафа тоненькую брошюрку и протянул ее Простому Парню со словами:

– Это Вам небольшой подарок. Прочтите ее, и, возможно, вам станет понятно, в чем роль Ирсерона.

Уже оказавшись за воротами Хранилища, Александр прочитал название книжки – «Жизнь и необыкновенные приключения достославного Перейона Николаса Перта». Из Хранилища он выбрался легко, его проводили вежливые слуги. Но из самого города он уходить не спешил. Вернувшись на постоялый двор и, усевшись на кровать, он начал читать брошюру, содержание которой оказалось весьма любопытным.

10

Итак, Николас Перт был личностью загадочной, но при этом никто не сомневался в том, что он единственный житель Ирсерона. Поэтому его и звали на общем языке Немногоозерья перейоном, то есть горожанином. Видимо, он ушел из Ирсерона сам, по своей собственной инициативе, никогда и нигде он не говорил, что был кем-то послан, или что у него была какая-то миссия. Но он был одержим одной идеей – уговорить всех жителей Немногоозерья переселиться в Ирсерон. Движимый этой идеей он покинул, как он говорил, «город наивысшего счастья» и прошел все миры Немногоозерья, проповедуя среди всех его народов истину переселения. Единственное место, в котором ему удалось обрести колонистов, стала Лабрадалонда. Несколько семей охотников и рыболовов согласились переселиться в Ирсерон. И действительно, они покинул Лабрадалонду и отправились в сторону города, ориентируясь по карте, которую дал им Николас Перт. С тех пор их никто не видел и никаких сведений от них не получал.

Затем Николас Перт посетил Архонтов. Этот мир обезличенных сущностей, вечных антагонистов всего видимого мира, упорно отстаивающих свой взгляд на все окружающее. Он убеждал их оставить свое отвлеченное созерцание и открыть свои сердца навстречу радости жизни в Ирсероне, чтобы обрести подлинное счастье, которое для них заключалось в вечном покое. Они слушали его, но были достаточно умны, чтобы понять: Николас Перт не принес им чего-то нового, он хочет осуществить их же собственные мечты, но в каком-то чуждом для них виде. Архонты всегда жили в трепете и страхе перед Ирсероном, ожидая от него всяческих неприятностей, что было для них главным бедствием в их спокойной жизни. На этот раз этой неожиданностью стал Николас. И хотя он говорил о том же самом, о чем мечтали они, - о вечном покое, который есть истинное счастье, но то, что предлагал Николас Перт, как-то не сходилось с их собственными представлениями об этом самом покое. Они слушали его, познавали его мысли и все больше были уверены, что его предложение такого варианта жизни для них, прежде всего, нужно ему самому для каких-то целей. И они прогнали его, и он ушел, и в дальнейшем куда бы не приходил, к пастухам Кейбдских пауков, охотникам и рыболовам, владельцам иллодов, багонам и горным племенам, онулакам и пикторилонам и прочим народам, населявшим Немногоозерье, - всем он предлагал то же самое что и архонтам. Жизнь свою построить по образцу Ирсерона. Или как он сам Николас Перт, житель Ирсерона для них ее представлял. И в его глазах это была лучшая жизнь, идеальная, которая спасет их от всех бед и даст им нужное направление. Требовалось лишь одно условие – согласие на переселение в Ирсерон. Но все его прогоняли, хотели жить сами по себе, идти своим путем, так чтобы этот путь никоим образом не приводил в Ирсерон. Николас скитался, перебираясь от селения к селению, от города к городу. Вскоре слухи о нем распространились по всему Немногоозерью, и люди только лишь завидев его, закрывали перед ним двери своих домов, ибо уже знали, что он посланец Ирсерона, и боялись пойти страшным для них путем, принять саму мысль, что нужно жить по правилам Города. А этого никто не хотел. Наконец Николас Перт пришел в Кейбд, город власти и священное место сакральных символов. Кейбд – соперник Ирсерона, его антипод. В нем было сконцентрировано то, что сами жители Немногоозерья считали правильным. Идеал истинной жизни. Но и здесь Николас Перт с упорством проповедовал путь в Ирсерон. С позором и даже побоями были изгнан разгневанными жителями Кейбда, которые хотели следовать своей дорогой к доброй жизни. И вот он пришел в Тобургоп, к То и Гопам, поклонникам таинственного подземного духа Озлоома, исходящего из недр земли, чтобы найти избранный сосуд для жизни. Среди них Николас Перт нашел благодарных слушателей. Они даже устроили ему отдельную комнату и каждый день приходили к нему, чтобы услышать его рассказ. Они были очень внимательны, и казалось, с пониманием принимали его предложения. Николас Перт был вдохновлен и окрылен этим. Он уже видел, что новые переселенцы появятся в Ирсероне. А за тогопами потянутся и остальные, потому что авторитет этого странного народа среди других народов был очень велик. Однажды То и Гопы пригласили Николаса на празднование начала нового года. Они обильно накормили его, говорили множество правильных и трогательных слов о том, как важно то, о чем он им проповедовал. А потом один из Гопов неожиданно погрузил Николасу Перту широкий нож в живот, разрезав его надвое и выпустив кишки. Затем тогопы сбросили труп Николаса Перта в отверстие шахты, где обитал дух Озлоома.

11

После разговора с Хранителем пришло осознание того, что Чудовищный Образ, это отражение Сияющего Лика Ирсерона. Его обратная сторона. Во всяко случае Александр именно так это понял, хотя на самом деле все оказалось намного сложнее – и Чудовищный Лик и Сияющий Образ являются самим Ирсероном, его полным воплощением и одно без другого существовать не может.

Простой Парень не раз попадал в реальности, которые были ему знакомы, как ему казалось, и очень походили на его родину. Всякий раз в этих реальностях Простой Парень сталкивался с явлениями и существами, с которыми ему приходилось вступать в единоборство. Такова и история, достойная героического эпоса, связанная с Чудовищным Образом, в землях, расположенных в областях Нинут, где проживали существа, известные под именем гамобы. Простой Парень никогда не попадал в эти земли по собственной воле, долгое время он просто путешествовал вдоль Ирсерона и, оказываясь около одной из его сторон, попадал в земли, совершенно неожиданные для него. Он называл это явление «грани Ирсерона». Грани изменяли окружающий их мир. Каждый раз, оказываясь в сфере влияния очередной грани, Простой Парень с удивлением обнаруживал, что вокруг него происходят некоторые неуловимые изменения, которые ему даже сложно было определить, так как это было дано ему в его ощущениях, и отличить то, что действительно вокруг или что-то изменилось или он это всего лишь ощущает, было очень сложно. Одна из граней  особая, в ее сфере проживал этот самый народ гамобы, и сама грань имела рельефное изображение, высеченное прямо в скале очень искусно и очень красиво. Гамобы называли это изображение Чудовищным Образом. Простой Парень прожил долгое время среди гамобов, наблюдая за ними, изучая их повадки и обычаи, а также язык. Он никак не мог понять сначала, почему гамобы называют барельеф Чудовищным. На барельефе было лицо прекрасной женщины. На закате солнца, когда на горизонте появлялись две луны, Простой Парень часами мог созерцать этот образ, почти не отрываясь, находя все новые великолепные черты в нем.

Вождь племени, старейшины много раз предупреждали его, что не стоит этого делать, что это очень опасно так долго смотреть на Чудовищный Образ, а лучше вообще не смотреть на него. Сами гамобы всячески избегали даже украдкой посмотреть на Образ хотя он был виден отовсюду, благодаря своей огромности. Даже любопытные дети никогда не поднимали своих глаз на барельеф. Простой Парень не слушал гамобов. Сначала он смотрел на него по несколько раз в день. Потом часами. Наконец он мог просидеть около него весь день. Он почти полюбил его.Образ настолько запечатлелся в его душе, что куда бы он ни шел, он везде видел этот Образ перед собой. Потом ему стало казаться, что барельеф оживает у него на глазах. Александр начал говорить с ним. Образ стал внушать ему странные мысли, которых прежде у него никогда не было. Мысли эти возникали всякий раз, когда его взор падал на кого-либо из гамобов. Он представлял себе, как с помощью длинного кинжала он будет медленно и с наслаждением резать кого-либо из этих существ, слышать их крики страдания и наслаждаться ими. А больше всего ему хотелось сделать следующее: убить всех гамобов, собрать их теплую, дымящуюся кровь, подняться с ней к самому образу и напоить его этой кровью и вымазать его, чтобы образ стал красным и искрящимся, чтобы он стал еще прекрасней.

Гамобы стали опасаться Простого Парня, избегали его. Старейшины велели ему покинуть деревню и поселиться в глухой роще за пределами деревни, куда редко кто из них заходил. Он вынужден был подчиниться им, что доставило ему страшные мучения, так как теперь он мог видеть образ только издалека. Но каждый день он теперь слышал его зов, и жажда исполнить задуманное овладевала им все больше и больше.

И вот однажды ранним летним утром Простой Парень занял свою обычную позицию в засаде, на опушке леса, за кустом пахучего можжевельника в тайной надежде застать кого-либо идущего в лес или мимо него. Он весь напрягся, пристально разглядывая тропинку из деревни в лес, и на этот раз его ожидания оправдались. На тропинке появилась бледная светловолосая девушка, одетая в простое крестьянское платье почти до пят. Рукава и воротник платья были украшены традиционной гамобской вышивкой, сочетавшей в себе геометрические фигуры треугольников и ромбов. Простой Парень приготовился выйти из засады. Он понимал, что надо сохранять спокойствие, чтобы не испугать девушку. Он медленно вышел из-за куста, девушка его заметила, было видно, что она совершенно не испугалась его, выражение лица ее не изменилось, и даже как будто на нем появилась улыбка, будто она был рада встретить человека на этой тропе, ведущей в лес, который обходили все. Это насторожило Простого Парня, он вдруг сам почувствовал опасность, исходящую от этой девушки. Но то, почти инстинктивное желание, которое развилось в нем за последнее время, когда он созерцал Образ, убило в нем чувство осторожности. Он легко шел на встречу девушки, которая и не думала сворачивать и бежать. Они сблизились на расстояние одного шага. И теперь достаточно было протянуть руку, чтобы схватить девушку. Простой Парень медленно вынул из-за пояса длинный кинжал и уже собирался вонзить его в нежную тонкую шею гамобки, но неожиданно девушка резко отпрянула от удара и бросилась навстречу Простому Парню, сжав его в своих объятиях настолько сильно, что ему показалось, его заключили в железные тиски. Дыхание его перехватило, перед глазами поплыл туман. Голова девушки вытянулась, приобрела уродливые черты. Она как будто вся почернела, и как ни старался Простой Парень отклониться от нее, она все же прислонилась своим лбом к его лбу. Его пронзила дикая боль, как будто его поджаривали на раскаленной сковороде. Эта боль охватила всю его голову, в смутном видении он узрел Чудовищный Образ, пылающий в огне, и он был еще прекрасней. В то же мгновенье боль отпустила его. Простой Парень увидел, что лежит на тропе, нет никакой девушки, лишь синяки на боках свидетельствовали о том, что произошедшее с ним не было галлюцинацией. Простой Парень ощутил, что та жажда крови, которая овладела им, прошла, но появилась другая, овладевшая им еще с большей силой, чем прежняя. Эта жажда сконцентрировалась в двух словах, которые так и стучали у него в голову: «Нарисуй меня!», эти два слова следовали за ним неотвязно. И сколько он ни боролся с этим желанием, убеждая себя в том, что он никогда не умел рисовать, тем не менее, он взял небольшой сучок и тут же на земле довольно искусно изобразил Чудовищный Образ. Весь остаток дня он не мог остановиться, он везде рисовал этот образ, вырезал на стволах деревьев, рисовал углем на камнях, а к исходу дня его охватило еще более страшное желание: ночью пойти в деревню и нарисовать это образ мелом на дверях домов всех ее жителей. Несколько часов он боролся с этим желанием, но когда солнце скрылось за горизонтом, он уже не смог противостоять ему и отправился в деревню, где почти до рассвета на дверях домов рисовал Чудовищный Образ. Наконец он закончил свою работу и вернулся в логово отсыпаться. Чувство величайшего удовлетворения овладело им, покой разнесся по всему его телу, и он мирно спал, отдыхая от трудов. Он был разбужен спустя несколько часов от страшных криков, которые оглашали всю округу. Крики и стенания доносились из деревни, будто там произошло что-то страшное. Простой Парень поспешил к гамобам. Около первых же домов он увидел душераздирающие сцены: там лежали разодранные тела жителей деревни. Те, кто еще остался жив, рыдали над своими родственниками и рвали на голове волосы. Простой Парень шел по деревне и с ужасом созерцал кошмарные картины, представлявшие собой страшное зрелище растерзанных тел жителей деревни. Окровавленные части тел валялись в разных местах, приводя в трепет всякого, кто видел этот ужас. В центре деревни Простого Парня уже поджидало несколько старейшин. Они были разгневаны и еле сдерживали свой народ, чтобы они не бросились на Простого Парня. Старейшины объяснили ему, что его безумие привело к тому, что гамобы теперь терпят бедствие, что он, несмотря на их предупреждение, не только созерцал Чудовищный Образ, но даже изобразил его, что привело к тем бедствиям, которые теперь он видит. Они дали ему срок до следующего утра, он должен был придумать, как избавить их от этого бедствия. А до тех пор он был заключен в тяжелые оковы, здоровые и сильные парни посадили его в яму, откуда он не мог выбраться без посторонней помощи.

 Простой Парень, оставшись один, лихорадочно думал, как ему теперь поступить, что делать, чтобы выбраться из ямы, чтобы помочь жителям. Прежние мучительные видения и желания его оставили. Ему уже не хотелось, как прежде созерцать образ, он был ему противен и гадок и он с трудом мог вспомнить о тех мучительных и ужасных желаниях, которые у него были до этого. Он понимал, что для того чтобы избавить жителей от этой напасти, Чудовищный Образ должен быть разрушен. Но как это сделать, он не мог сделать. И лишь с первыми лучами солнца нового дня его осенило – он потребовал вытащить себя из ямы и заявил старейшинам, что может уничтожить образ. Он велел отвести себя к небольшому озеру, которое было почти в центре деревни, и водная гладь которого обладала странным свойством. Какой бы не был силы ветер, оно оставалось спокойным, как зеркало, в котором отражались растущие по берегам деревья. Простой Парень вошел в воду, подождал, пока успокоится его водная гладь, которую он взбудоражил. Им основа владело то ж самое чувство художника, и пальцем он стал быстро-быстро водить по воде, запечатлевая Чудовищный Образ, точно так же как он это раньше делал на деревьях и стенах домов. Удивительно, образ запечатлевался на воде, его контуры были хорошо видны. И когда работа была закончена, Простой Парень просто ударил ладонью по поверхности воды, и образ стал разрушаться. В то же мгновенье все жители закричали «Смотрите, смотрите!». Все повернулись к скале, где был барельеф с Чудовищным Образом. Все смело смотрели на него, потому что он исчезал, будто был сделан из песка. И будто невидимый ветер сдувал его с поверхности скалы. Так совершил Простой Парень один из первых своих подвигов в Немногоозерье. И с тех пор все говорили о нем: «Он тот, кто разрушил Чудовищный Образ и дал свободу гамобам».