Сообщение Глава 3

— Видите ли, голубчик, вся наша этика — это просто дурная физика. Взять хотя бы эти ваши «добро» и «зло». Пустые слова. Давайте лучше оперировать категориями «хорошо» и «плохо». Народная мудрость не зря предупреждает: «Сильно хорошо — тоже нехорошо». У любого «хорошо» есть свой предел, точка насыщения, за которой структура рассыпается. А вот у «плохого» дна нет. Оно беспредельно. Стоит вам решить, что хуже уже быть не может, как мироздание тут же отвешивает вам очередную оплеуху.

Следовательно, мы имеем классическую разность потенциалов. «Добро» — это исток, конечная величина, которая по всем законам градиента стремится в бесконечную пропасть «зла». В финал.

Теперь посмотрим на материю. Сама по себе она мертва, как одинарный код на перфоленте — ноль движений, ноль смыслов. Но стоит приложить к этой инертной массе нашу разность потенциалов, как возникает ток. Жизнь, если угодно.

Но не спешите радоваться. В этой схеме жизнь — штука дефицитная. Ресурс Истока ограничен, а Бездна на другом конце — бездонна. Если бы Вселенная была прямой линией, мы бы уже давно вытекли в никуда и растворились.

Однако закон сохранения энергии — это вам не ведомственная инструкция, его не объедешь. Если где-то убыло, значит, где-то обязательно привалит. Вывод? Мы заперты. Либо внутри одного гигантского контура, либо в цепочке миров, соединенных по принципу сообщающихся сосудов. Полярность на клеммах меняется, или же змея просто кусает себя за хвост, замыкая цикл. Так и крутимся.

— Выходит, — Лебедь задумчиво повертел в руках пустой стакан, — если на этот наш пресловутый «ток жизни» наложить модуляцию, мы и получим то, что по привычке называем реальностью? И вся эта реальность, со всеми ее горами, морями и не вовремя пришедшими счетами, зависит исключительно от кода?

— Именно, — Профессор кивнул, не отрываясь от осциллографа. — И не забывайте, голубчик: модуляция бывает не только внешней, но и внутренней. Каждый из нас — сам себе кузнец, и молот у него в голове. Окружающий мир — это в первую очередь продукт наших с вами усилий. Мысли формируют сознание, сознание диктует действия... Старая песня: хочешь изменить мир — начни с себя.

— Подождите, — перебил его Лебедь. — Значит, Добро и Зло — это никакие не моральные категории? Не дедушка с нимбом и не черт с вилами?

— Бросьте эти сказки, — Профессор поморщился. — Это просто полюса. Добро — это ресурс, энергия в рамках нормы. Зло — тот же ресурс, но хлынувший через край, превышающий предел прочности системы. Нужна «золотая середина», точка баланса. В языке это называется просто — достаток. Когда тебе всего достаточно — это хорошо. Когда нет — плохо. Элементарная термодинамика.

— Если перейти к символам, — продолжал Профессор, рисуя мелом на доске, — пусть Добро будет «плюсом», а Зло — «минусом». Тогда середина — это их совмещение, «±». Вы нигде такого знака не встречали? В монументальном, так сказать, исполнении?

— На храмах? — неуверенно предположил Лебедь.

— На православных храмах, милейший! Именно там, в изначальном православии, скрыты ответы на большинство наших вопросов, но…

— Что «но», профессор?

— К сожалению, то, что сегодня принято называть православием, им по сути не является. Главные смыслы вывернуты наизнанку, коды искажены. То, что мы имеем сейчас, вряд ли способно нам помочь. Скорее, оно работает как вирус в системе.

— Но как же так вышло?

Профессор наконец отошел от прибора и посмотрел Лебедю прямо в глаза.

— Вы никогда не задумывались, почему при всех наших фантастических технологиях большинство людей глубоко несчастны?

— Еще как задумывался, — буркнул Лебедь. — Чем больше я лезу из кожи вон, чтобы наладить жизнь, тем с большей силой меня втаптывает в грязь. Всё происходит с точностью до наоборот.

— Всё верно. Третий закон Ньютона в применении к психофизике. Нам внушают идеалы, которые вдребезги разбивают баланс, уводят нас от «золотой середины». А сила действия, как известно, равна силе противодействия. Чем отчаяннее мы ломимся к этим навязанным идеалам, тем яростнее реальность отбрасывает нас назад, превращая наши жизни в руины. Мы просто пытаемся модулировать сигнал на частоте, которую эфир не принимает…

Лебедь открыл глаза. Пробуждение наступило давно, но он продолжал неподвижно лежать, позволяя полудрёме окутывать себя, точно тяжелому шелковому покрывалу. В этом зыбком оцепенении сознание становилось прозрачным, извлекая из глубин ответы на неразрешимые вопросы или, как сегодня, — обрывки воспоминаний, острых и отчетливых.

Он поднялся, подчиняясь привычному ритму, и прикурил первую сигарету. Дым был горьким и желанным. Скверная работа вытяжки дала ему повод покинуть комнату; он вышел в коридор, ведущий к лестничной клетке, туда, где воздух был холоднее и свободнее.

Там он увидел её. Анна стояла за углом, едва дыша, наблюдая за ним из своего укрытия. Поняв, что обнаружена, она медленно вышла на свет. Её голова была покорно опущена, а лицу она придала то выражение кроткого раскаяния, которое так хорошо умела носить. Она подошла вплотную и прильнула лбом к его плечу — жест безмолвного прошения. Лебедь не произнес ни слова; он просто обнял её, принимая эту покорность, и открыл перед ней дверь.

— Это тебе, — прошептала она.

В её руках, словно из пустоты, возникли две плитки шоколада и печенье. Маленькое подношение, почти жертвенный дар. Против воли его губ коснулась едва заметная улыбка.

— Сейчас я поставлю чайник, — пропела она, мгновенно сменив маску покаяния на привычную легкость, и ускользнула в глубину кухни, оставив после себя лишь легкий шелест шагов.



— Собрала? — Жук впился взглядом в ещё сонное, растерянное лицо незадачливой мамашки, которую он телефонным звонком выдернул из короткого забытья незадолго до их появления.

Та неопределённо кивнула, подозрительно косясь на переминавшегося сбоку Хама.

— Это мой напарник. Он тоже в деле, поэтому, сама понимаешь, ему тоже полагается доля, — пояснил Жук. — Чай в доме есть?

Хозяйка кивнула и прошла на кухню, гости проследовали за ней, топая по старому потрескавшемуся линолеуму, и расселись на шатких деревянных табуретах. Она набрала воды в чайник и поставила его кипятиться, затем сняла с полки кружки и пачку дешёвого пакетированного чая с запахом искусственного бергамота, пододвинула пузатую фарфоровую сахарницу, вынула из ящика ложечки и, стягивая на груди ворот застиранной майки, вопросительно взглянула на визитёров.

— Смотрю, ты ещё толком не проснулась. Иди приводи себя в порядок, мы тут сами разберёмся, — Жук сбросил с плеча потёртый кожаный мессенджер и задвинул его под стол. — И не торопись там, не горит, — добавил он ей вслед.

Скрипнули петли шкафа, послышались частые шаги по коридору, хлопок двери ванной и приглушённый шум воды.

— Я не понял, ты с ней как договорился? — Хам встал и принялся расхаживать, изучая содержимое кухонных полок. — Она в курсе, что ей придётся рогатку раздвигать?

— Ещё нет, — Жук отрицательно покачал головой и, ухмыляясь, открыл дверцу холодильника. — Мы на бабки сговорились. — Он скользнул взглядом по содержимому, извлёк лимон и бросил его застывшему с тупым выражением лица напарнику: — Помой.

Тот инстинктивно поймал фрукт и открыл было рот, чтобы что-то возразить, но Жук тут же добавил:

— Не боись, ей такую сумму, скорее всего, не осилить, так что, думаю, договоримся. — Он поднялся на щелчок чайника, разлил кипяток по кружкам, добавил сахар, порезал вымытый лимон на блюдце и извлёк из кармана пиджака плоскую чекушку коньячного напитка.

— Помянем Лыбу, — он отхлебнул из бутылки под отдалённый шум фена и, сунув в рот сочную дольку лимона, передал тару подельнику. — Особо не налегай, алкоголь усиливает кровотечение.

Едва глотнув, Хам поперхнулся и, закашлявшись, вернул склянку обратно. Отхаркнув в раковину, он пошарил в кармане, нащупал блистер и закинул таблетку в рот.

— Что это?

— Обезбол, — Хам помахал перевязанной рукой.

Шум в ванной стих, и спустя несколько минут лёгкого топота, шелеста и побрякиваний вернулась посвежевшая хозяйка в тонком голубом халатике, сквозь который отчётливо проступали острые ключицы и торчащие соски.

— Здесь не всё, — источая приятный аромат, она протянула Жуку плотный конверт. — Но я сейчас съезжу в банк и, как только получу кредит, отдам остальное.

— Здесь нет даже половины, — он пересчитал купюры.

— Но я…

— Деньги нужны сейчас, — он не дал ей договорить.

— Но у меня сейчас столько нет, — её губы задрожали, ноги подкосились, и она опёрлась на столешницу, чтобы не упасть.

— На, хлебни, — Жук, не обращая внимания на вялые протесты, вынудил её сделать несколько глотков из чекушки. Как только изрядное количество алкоголя обожгло ей горло и она прокашлялась, он впихнул в неё дольку лимона и усадил на своё место. — Ты пойми, банк — ещё не факт, что одобрит тебе этот кредит. — В ответ на её протестующее мычание он снова заткнул ей рот бутылкой. — Но даже если одобрит, на это уйдёт куча времени, а ждать уже некогда. Нам давно пора передавать материалы следователю, и тогда вытащить твоего сынка уже будет невозможно.

— И что мне делать? — она жалобно посмотрела на него влажными глазами.

— Выход есть всегда, — он пару раз отхлебнул сам, а затем настойчиво влил в неё остатки алкоголя. — Надо просто устроиться поудобнее и подумать. Это не кухонный разговор. — Он рывком поставил её на ноги. — Давай-ка переберёмся где помягче. — Подгоняя её перед собой и слегка придерживая, он увлёк её в застланную огромным ковром комнату и усадил в массивное глубокое кресло.

Хам, глупо улыбаясь и пританцовывая, перенёс кружки и блюдце на журнальный столик, сбросил с плеча сумку и провалился в такое же кресло напротив.

— Того, что сейчас есть, даже ребятам из дежурки не хватит, — Жук сел на мягкий, затёртый до лоска подлокотник. — А ждать, когда твой банк разродится, у нас нет времени, — повторился он. — Мы с напарником очень рискуем, стараясь тебе помочь, но ведь нет никаких гарантий, что ты сможешь расплатиться.

— Я всё отдам, я обещаю, честно! — она впилась в него умоляющим взглядом.

— Это только слова, а взамен ты просишь нас пойти на реальное должностное преступление, — он покачал головой. — Неравноценный обмен.

— Как же тогда быть? — в её взгляде сквозило отчаяние.

— Докажи, что тебе можно доверять.

— Как? — она подскочила.

— Подкрепи слова действиями.

— Какими? — она натолкнулась на его обволакивающий взгляд, обмякла в кресле и потупилась.

— Ты же всё понимаешь, — он поднялся, встал позади, накинул снятый пиджак на спинку кресла и опустил руки ей на плечи. — Мы готовы добавить денег для дежурки из своих карманов, но уж и ты для нас расстарайся, — он скользнул рукой в отворот халата. Она встрепенулась и попыталась подняться, но он с силой вдавил её обратно. — А если очень постараешься, то и остальной долг спишем, — он высвободил из-под ткани плотное полушарие и сжал сосок. Её губы затряслись, она тихо заскулила, а из глаз брызнули слёзы.

— Похоже, даме нужно выпить, — он оголил второе полушарие. — Достань бутылку из сумки, — он мотнул головой на свой мессенджер.

Хам извлёк ноль-семь коньячного напитка, отвинтил крышку и сунул горлышко под нос опустившей голову женщине. Та помотала головой, ткнула пальцем в сторону серванта и скрыла лицо руками. За стеклянными дверцами в зеркальной нише, кроме тарелок и бокалов, обнаружилась пузатая бутылка импортного коньяка с длинным горлышком и литровая бутыль вина. Он расставил тару на столике, наполнил бокал красным и вложил его в руку хозяйки дома. Она залпом его осушила, затем следующий и уже собралась потребовать третий, но Жук жестом остановил её, дёрнул за пояс и распахнул полы халата, обнажив округлый живот и синий треугольник стрингов между бёдер.

— Раздевайся, — он наполнил бокал коньяком и протянул ей.