Ночь восьмая. Близость после смертельной опасности

— О, господин, — склонила голову Шахерезада, — позволь мне поведать о той ночи, когда четверым пришлось бежать быстрее ветра, ибо смерть уже точила свои когти о камни пустыни, а после — о том, как двое впервые узнали друг друга не в тени страха, а в свете негаснущей луны, ибо страх перед смертью — лучшее вино для отважных.

---

Убежище в скале хранило их покой недолго — всего лишь время, нужное луне, чтобы совершить один шаг по небосводу. Тишина была сладкой, как первый поцелуй, но сладость эта обманула их, усыпив бдительность.

Первым услышал Фарид. Его уши, привыкшие к безмолвию пустыни, уловили то, чего не слышали остальные: лязг металла, слишком далекий для случайного путника, и топот ног, слишком слаженный для каравана.

— Встаньте, — прошептал он, касаясь плеча Ясмин. — Тени идут.

Ясмин вздрогнула, как лань, почуявшая запах хищника. Ее рука метнулась к кинжалу, спрятанному в складках одежд.

В то же мгновение снаружи донесся крик, гортанный и властный, — так кричат только те, кто привык повелевать жизнью и смертью:

— Обыщите каждый камень! Они здесь, я чую их страх!

Мурад вскочил, набрасывая одежду. Малика, чье тело еще хранило тепло его ласк, уже натягивала покрывало, и глаза ее, мгновение назад затуманенные страстью, стали острыми, как лезвия ятаганов.

— Сколько их? — спросил Мурад у Фарида, и голос его был подобен шороху песка перед бурей.

— Много. Десятка два, а может, больше. Идут цепью, прочесывают ущелье.

Ясмин выглянула в щель меж камней. Луна заливала пустыню призрачным светом, и в этом свете она увидела их — черные фигуры, растянувшиеся полумесяцем, медленно сжимающим кольцо. Доспехи их поблескивали, словно чешуя гигантских змеев.

— Нас нашли, — выдохнула она. — Бежать нужно сейчас, ибо через минуту будет поздно.

Четверо выскользнули из убежища, как змеи ускользают из нагретой солнцем расщелины. Впереди — Мурад, сжимающий рукоять кинжала, за ним Малика, чьи ноги, привыкшие ступать по мрамору дворцов, теперь неслышно касались раскалённых камней. Замыкали шествие Фарид и Ясмин, и в их беге чувствовалась та слаженность, что рождается только у тех, кто готов умереть друг за друга.

— К гребню! — крикнул Фарид, указывая на темнеющий вдали скалистый хребет. — Там начинаются пещеры, в них можно затеряться!

Они побежали. И бег их был подобен полету стрел, выпущенных из одного лука.

Сзади взвыли голоса — стража заметила беглецов. Лязг металла стал громче, к нему примешался топот десятков ног, и этот топот пульсировал в висках беглецов, подгоняя их быстрее, быстрее, быстрее.

Малика споткнулась о камень, скрытый тенью. Мурад, не замедляя бега, подхватил ее на лету, и прикосновение это было подобно искре, высекающей огонь в ночи.

— Я с тобой, — выдохнул он. — Я не отпущу.
— Знаю, — ответила она, и в глазах ее, на миг встретившихся с его глазами, не было страха.

Пустыня встречала их холодом. Ночной ветер, беспощадный и колючий, хлестал по лицам, выдувая слезы, заметая следы. Но он же приносил запах свободы — горький запах полыни и сухой травы.
Стрела просвистела над головой Мурада, вонзившись в песок в двух шагах впереди. За ней — вторая, третья. Они падали дождем, этим железным дождем, который сеет смерть.

— Зигзагами! Бегите зигзагами! — крикнул Фарид, увлекая Ясмин в сторону.

Мурад метнулся вправо, увлекая Малику за собой, — движения его были подобны броску пустынной лисицы, уходящей от своры псов. Ее дыхание стало прерывистым, легкие горели огнем, но она не замедляла шага. В ней, в этой хрупкой принцессе, воспитанной в неге и роскоши, открылась вдруг та сила, что дремлет в каждой женщине, когда речь идет о жизни любимого.

Гребень приближался. Еще сто шагов. Пятьдесят. Двадцать.

И тут из-за скалы, прямо перед ними, выступила фигура. Стражник, отделившийся от основного отряда, преградил путь. В руке его сверкнула сабля, и улыбка на губах была улыбкой шакала, загнавшего добычу в угол.
Мурад не раздумывал. Он бросился вперед, подобно соколу, падающему с небес на добычу, уходя с линии удара, и кинжал его, верный спутник всех этих безумных дней, вошел в горло стражника по самую рукоять. Брызнуло алым, горячим, соленым. Тело рухнуло на песок, и Мурад, выдернув кинжал, схватил Малику за руку.

— Беги!

Они вбежали в расщелину меж скал. Темнота сомкнулась вокруг них, вязкая, густая, как патока. Сзади слышались крики погони, топот, лязг — но звуки эти становились все глуше, все призрачнее.
Пещера приняла их в свое чрево, укрыла своей прохладой, своим безмолвием.

Фарид и Ясмин нашли другой лаз и соединились с ними в глубине, в небольшом гроте, куда не проникал свет луны. Четверо стояли, тяжело дыша, прислушиваясь к удаляющимся голосам погони.

— Они не найдут этот вход, — прошептал Фарид. — Я знаю эти пещеры. Здесь сотни ходов.

Ясмин прижалась к нему, и он чувствовал, как бьется ее сердце — часто, часто, как у пойманной птицы.
— Мы живы, — выдохнула она.
— Мы живы, — повторил он.

Опасность отступила, но дыхание ее еще витало в воздухе, смешиваясь с запахом пота, крови на кинжале Мурада и терпким ароматом ночной пустыни.

И тогда, в этой темноте, где смерть только что дышала им в затылок, где каждый мускул был напряжен до предела, а кровь еще кипела адреналином, Мурад и Малика посмотрели друг на друга.

В глазах ее он увидел не страх. В глазах ее он увидел жизнь. Жизнь во всей ее полноте, во всей ее животной, пугающей, восхитительной силе.

---


В убежище, вырубленном в скале за караван-сараем, где стены помнили прохладу подземелий, они остались одни. Тени плясали на стенах, но то были уже не тени воинов визиря, а тени двух тел, сливающихся воедино.

Малика, чья кожа была белее, чем слоновая кость после омовения в молоке, сидела на ворохе старой кошмы. Мурад, чьи руки еще помнили тяжесть кинжала, убившего змея, смотрел на нее, и взгляд его был подобен взгляду путника в пустыне, нашедшего оазис. Страх все еще жил в углах этого убежища, тонкий, как паутина, но здесь, в сердце камня, они решили порвать ее.

Он протянул ей глиняный горшочек, найденный в припасах. Там был мед, темный, как янтарь, и лепестки диких роз, сохраненные Ясмин в узелке.

— Вкуси, о луноликая, — прошептал он, макая палец в медовую смолу. — Сладкое прогонит горечь бегства.

Малика взяла его палец в рот, и это было подобно тому, как пустыня принимает первую каплю дождя: жадно, благодарно, всей иссушенной поверхностью. Шоколад услады взора — ее губы — сомкнулись на его коже.

Мурад, чье дыхание стало частым, как трепет крыльев колибри, сорвал лепесток и провел им по ее шее, где билась жилка — тонкий ручеек жизни. Лепесток скользнул ниже, к ключицам, и Малика выгнулась, как пальма под порывом ветра. Он коснулся лепестком ее груди, и сосок затвердел, превратившись в маленькую розовую жемчужину, спрятанную в ворохе шелка.

— Я хочу сорвать этот бутон, — выдохнул он.

— Сорви, — разрешила она голосом, похожим на журчание горного ручья. — Но не рань, чем оросишь его росой.

Он склонился и коснулся губами ее груди. Это был сбор винограда, вкушение меда прямо из сот. Его язык чертил круги, и Малика закусила губу, чтобы стон не вырвался наружу и не разбудил джиннов, что могли таиться в щелях. Тишина была их союзницей и их врагом.

Когда ее одежды упали на пол, подобно лепесткам, опавшим с диковинного цветка, Мурад замер. Перед ним открылся Сад, сокрытый от всех. Роскошный инжир темнел в полумраке, а выше, на холмике Венеры, алели створки жемчужницы, уже влажные от предвкушения.

— Как ты прекрасна, — прошептал он, и слова его были подобны молитве.

— Поклонись источнику, — повелела принцесса, откидываясь на кошму. — Испей живой воды, ибо я хочу видеть, как праведник омывает священные врата.

Мурад повиновался. Он припал к ее Саду, как странник припадает к пересохшему колодцу. Его язык нашел маленького стража врат — розовый бутон, скрытый в складках. Он ласкал его, и Малика чувствовала, как земля уходит у нее из-под ног. Она плыла на волнах наслаждения, и первая волна уже поднимала ее на свой гребень, но Мурад отступил, даря ей томительное ожидание.

Его одежды разделили судьбу ее наряда, и вот он предстал перед ней во всем великолепии. Его копье пустынника, доселе скрытое, взметнулось вверх, готовое к битве. Это был нефритовый стержень, увенчанный розовым кварцем — сияющим куполом, на котором дрожала прозрачная жемчужная влага желания.

— Войди в мой Сад, о храбрый воин, — позвала Малика, разводя бедра, подобно тому, как море раскрывает объятия для луны. — Две луны мои жаждут твоего света.

Мурад склонился над ней. Их слияние было неспешным, как танец двух змей. Он вошел в нее, и она приняла его, как ножны принимают драгоценный клинок. Вначале была теснота рая, врата которого долго были на запоре. Он чувствовал, как ее нутро, финиковая роща, сжимает его, приветствуя, орошая медом.

Они замерли, сращенные воедино. Опасность, таившаяся снаружи, придавала этому мигу небывалую остроту. Каждый шорох ветра заставлял их сердца биться быстрее, но страх лишь подстегивал страсть.

Мурад начал движение. Он входил и выходил, подобно приливу и отливу моря. Он читал книгу ее плоти, находя потаенные письмена, от которых Малика вздрагивала. Он нашел ту сердцевинку цветка, тот маленький бутон, и каждый раз, когда его жезл проходил мимо, Малика слышала звон тысяч колокольчиков в своей крови.

Поза их была подобна узлу страсти — она обвила его ногами, прижимая к себе так крепко, словно хотела, чтобы он остался в ней навеки. Ее ногти впились ему в спину, оставляя следы полумесяцев.

— Мурад, — прошептала она, и имя его прозвучало как сура из Книги Любви. — Я чувствую... я падаю в пропасть.

— Падай, — выдохнул он, ускоряя ритм. — Я поймаю тебя на самом дне.

И тогда это случилось. Мир взорвался звездопадом. В ней раскрылся цветок — судорога наслаждения сотрясла ее тело, выгнув мостом. Она замерла на мгновение, а потом волна накрыла ее с головой. Услышав этот безмолвный крик, увидев этот экстаз, Мурад позволил себе отпустить поводья. Он вошел в самый центр ее Сада и там, на вершине блаженства, совершил финал молитвы. Густой мед, кипящее молоко хлынуло из него, орошая ее сокровенные глубины.

Они лежали, сплетенные, как два корня одного дерева. Пот стекал по их телам, смешиваясь с ароматами убежища — запахом камня, старой шерсти и сладостью любви.

И в тишине этой, наполненной лишь их дыханием, не было места страху. Был только он и она, две луны, нашедшие друг друга в бескрайней ночи.

====
— Но, о, счастливый царь, — остановилась Шахерезада, заметив, что небо за окном начало светлеть, — утро уже коснулось ресницами горизонта, и муэдзин вот-вот возгласит свою молитву. Если ты позволишь мне жить, завтра я расскажу тебе, как они вышли из пещеры и что ждало их впереди — быть может, новый рассвет, а быть может, новые тени погони.

Султан, завороженный картиной слияния двух лун в каменном чреве под вой шакалов, кивнул, позволяя ночи оборваться на самом сладком миге.