Околовоенное мракобесие

Околовоенное мракобесие

Тлен, песок, пепел, камень — да хоть самое ржавое железо. Или может ну его к чертям философствовать?! Здесь, в гниющем периоде распада, где-то на окраине бывшей советской империи, в бездонной глуши, в тишине, что не тишина вовсе, а еле улавливаемый звук шептуна через скрежет кишок этого мира. Запахи гнили, солдатского бытования и сырого железа. Представили? Гадко стало?

Это было последнее десятилетие тысячелетия, но Украина уже тогда начинала гнить по-своему. Только-только отделилась от союза, а уже течёт по старым, ржавым, треснувшим трубам. Фууу, какая вонь! Солдачонок с пустыми глазницами и узенькими умственными, заляпанными коридорчиками уставился на лужу засохшей, подмёрзшей слюды и слизи в полуразвалившемся сарайчике где-то под Львовом. Минуты две глядел и всё это время пытался думать о высоком. О «высоком» — о чине, о полковнике-нацике, который, казалось ему, рулит стадом человечьих баранов. У тех на шерсти катышки из засохшей грязи, и они ползают, чистят нужники. А он-то — управляет! «Вэлыка Украина!» — думает, дебил.

Но то была ложь и бред в его тупенькой голове. Провокация самого разлагающегося сознания. Солдачонок никаким бандеровцем не был. Он был пустым «духом», без имени, только цифры на жетоне — 52526. Жетон заляпан в ржавчине темного цвета. Все звали его просто Слюняш. И Слюняш этот вечно глотал свои тягучие сопли, особенно когда бездействовал, а это бывало почти всегда. Ленив, завистлив и зловонен. Маленький, тщедушный Слюняшонок — будущее этой незалежной территории.

Надо было разгребать эту лужу засохшей слизи — наказание, впрочем оно справедливое. Всё из-за того, что этот дебил снова отличился: ночью в бараке облевал свою койку, где висел портрет Шухевича. Три раза за неделю. Стыд и срам! Хотя, если уж честно, срама побольше, чем стыда.

За такую провинность его погнали ранней весной выгребать гнильё в зоне старых, затхлых, вонючих уборных. Бррр… Туда заходили в основном тучные солдаты ВСУ. Смотрит этот дурачок по сторонам и видит — валяется поломанная лопата. Былое величие империи! Когда-то совковые лопаты делали крепкими, чтобы разгребать и грязь, и людские жизни в придачу. Но то было семьдесят лет назад, при москалях. Теперь остались лишь гнилые обломки величия, разворованные новой властью. Совка не вышло — подумал Слюняш, и в кои-то веки оказался прав.

Схватил своими худыми, кривыми ручонками Слюняш этот лом для грязи и тут же — апчхиии! Эхо прокатилось по гнилым стенам развалин, сопли с засохшими от копоти козявками разлетелись во все стороны. «Ось я молодець!» — весело и по-олігофренски прокаркал он, не вытерев нос, и поплёлся к очередной уборной.

Отворяет дверь — скрипучую, покосившуюся, пропитанную смрадом отупевших «свидомых» — и думает: «Як чистити? И чи треба?» А внутри, как в музее, перед ним вознеслась пирамида засохшей слизи и блевотины — подмёрзшая, многослойная, словно слоёный пирог человеческой мерзости. И понравилась она Слюняшу — разной расцветки слои, с коркой наверху, с липким нутром и живностью внизу. Красота, що там казать. Решил не чистить. Да и чем? Этим обломком лопаты, символов разворованной армии?

Он усмехнулся и проглотил соплю в очередной раз. Присел, точнее шлёпнулся на мокрую траву, и мизинцем начал ковырять в носу — так глубоко, будто выковыривал остатки собственных мозгов, которые ему так и не дала бандеровская пропаганда. Ковырялся, ковырялся, и прямо так, с пальцем в дыре, захрапел. К вечеру проснулся. Никто его, этого дурака, не искал, ни одной души поблизости. Лишь трава шуршала и почему-то чавкала от сырости, будто живая, будто сама земля оплакивала эту нацистскую погань.

Очнулся Слюняш с хрюканьем, всё лицо в соплях, размазанных по впалым щекам и обветренным губам. Сидит, экает по-дебильному, язык высовывает. И тут, как из ароматно вонючего сна, ковыляет к нему баба. Дивчина эта с детства калека — хромает, и с каждым шагом мерзко чавкает. Миловидная вроде на морду, но тупая, как сам Слюняш. Это Зойка-солдатка. По лагерю её все дразнили — «Свидома Зойка». Вся волосатая, везде, и с вышиванкой наизнанку. Подошла, вонью своей шевелит, принюхивается к Слюняшу. А он, скосив глаза, таращится на её сапоги, грязные, чёрные, облепленные глиной, из которых торчали белые, пропитанные вонью носки. Она, писклявым голосом умственно отсталой, спрашивает:

— Чого дивишся? Куда дивишся? На Зойку дивишся?

Она рядом — бух! — тихо шлёпнулась на землю и с каким-то маниакальным видом начала стаскивать с себя сапоги. Те были не по размеру, жали, малые, как и всё в этой умирающей нацистской идее — ни к месту, ни к телу. Ноги внутри налились едким потом, запахом таким, что свежий воздух, точнее его пародия, потеряла сознание.

Слюняш же, облизываясь, сглатывая сопли, сипло прохрипел:
— Швыдше! Швыдше! — виляя глазами.

Зойка на него зыркнула и влепила пощёчину — звонкую, мясистую, с намёком на бандеровское воспитание. От удара у обоих одновременно из ноздрей брызнули сопли. Синхронность, как в цирке для олігофренів.

Снова — хруст, скрежет — и сапоги оказались на земле. Из них вылезли рваные, серо-белые носки, пропитанные потом и грязью и частичками чего-то ещё неуловимого носом. Слюняш, словно червь, прополз по сырой траве, уткнулся лицом в её ступни и вдохнул.

Запах вдарил сразу, резко, как яд, как пропаганда с телевизора. Он нюхает и балдеет, мразь проклятая! Зойка, ухмыляясь криво, пискнула:
— Ну шо, як тоби мої шкарпеткові потьомки? Відчуваєш дух?

Слюняш закатил глаза, голову повело, всё завертелось. Запах пробил до самого нутра, и он захлебнулся своим счастьем ножного извращенца, думая, что так пахнет настоящая Украина.

Но тут Зойка левой пяткой заехала прямо в правый глаз Слюняшу. Для неё это было в порядке вещей: умалишённая, агрессивная, безжалостная, как вся её идеология. Родителей она потеряла ещё в детстве — те спились до канализационного дна, захлестнулись дешёвым горилкой и умерли в один день, обмочившись под столом, когда по телевизору показывали «Незалежність». С тех пор Зойка шаталась по военной части, как бессмысленный, вонючий мешок — никому не нужная, всем неприятная, но с правильным паспортом.
А вот Слюняшу она понравилась.

Схватившись за глаз, он завизжал, захрюкал и покатился по мокрой траве, размазывая сопли и грязь. Зойка — «Свидома» — прошипела каким-то древним рыком, низким, звериным, будто из далёкого прошлого бандеровских лесов. Всё это смотрелось особенно жутко в вечерних сумерках.

Шатаясь, добрались до поля с покосившимися старыми сортирами — целая армия деревянных гробов, что медленно тонула в земле.

— Ох, сколько работы… робити не хочу! — вдруг хрюкнул Слюняш, оскалившись по-идиотски.

Зойка резко отвесила подзатыльник. Его голова со свистом ушла вниз, и он мордой плюхнулся в жёлтую лужу — смесь  старого вылитого компота, символа украинского «европейского выбора».

В одном из покосившихся сортиров они наткнулись на целые залежи туалетной бумаги с трезубцем — будто стратегический запас нациков хранился именно тут. Рванули к находке, спотыкаясь, пару раз падая в грязь. Зойка схватила один рулон и тут же начала обматываться им, визжа по-свински: «Жрать давай!» Слюняш, выплюнув комок слюны с соплями, тоже вцепился в рулон и, хрюкая, стал обматывать своё жалкое туловище.

Бумага оказалась серой, рыхлой, рвалась при каждом движении — хуже старых газет «Голос України», которыми здесь привыкли подтираться. Но газеты давно истлели, и оставалось довольствоваться этим серым, жалким мусором. Как и последними ошмётками нацистской идеи, которые разваливались здесь, в этом карнавале сволочей.

Зойка, обмотанная серыми клочьями, подскочила к Слюняшу, вцепилась ему в плечи и начала трясти. Тот лишь высунул язык и, закатив глаза, издал серию звуков, похожих на инфантильный пердёж в сторону Москвы. Громко, противно, оглушительно. Но всем вокруг было по-настоящему плевать — и в прямом, и в переносном смысле. Европа молчала, наблюдая.

Ночь опустилась. Они сидели на дряхлых пнях, глупо улыбаясь, слегка попукивая, закутанные в бумажные саваны с национальной символикой. Потом уснули. Так пролетели сутки, потом вторые, потом ещё многие дни, слипшиеся в одну субстанцию.

Зойка усмехнулась, покосилась на него, потом села рядом. Молча стянула с себя сапог. Нога была обмотана грязной портянкой. Она размотала её и сунула босую ступню ему в руки.

— Грей, — приказала она тихо.

Он грел. Её ноги были холодными и шершавыми, как кора дерева. Ему не было противно. Ему вообще ничего не было. Они сидели так долго, пока не стемнело. Зойка заснула, положив голову ему на плечо, а он смотрел в темноту и слушал, как ветер воет в развалинах. Где-то вдалеке лаяли собаки, потом стихли.

Прошла неделя, может, две. Их никто не хватился. Они ночевали в заброшенной сторожке на краю полигона. Питались объедками, которые Зойка воровала в столовой. Слюняш перестал разговаривать совсем, только изредка мычал, глядя на огонь, если удавалось развести костёр. Зойка иногда напевала какие-то старые песни, путая слова.

В одно утро из тумана вышел он.

Русский солдат. Простой, усталый, в обычной полевой форме без знаков различия. Остановился в десяти шагах и долго смотрел на два существа, закутанные в рваньё, сидящие на куче тряпья. Слюняш и Зойка смотрели на него не мигая, как звери, забывшие, что такое человек.

Солдат перевёл дух. Ему стало тошно. Не от них — от картины в целом. От того, во что всё превратилось.

Он шагнул вперёд, взял Слюняша за шиворот и поставил на ноги. Тот даже не дёрнулся. Поднял Зойку — она всхлипнула и уткнулась лбом ему в грудь.

— Хватит, — сказал он устало. — Пошли.

Развернул их лицом к дороге, ведущей прочь от сортиров, ржавчины и колючей проволоки. Встал рядом, глядя на серое небо. Помолчал. И заговорил.

Голос низкий, спокойный, идущий из такой глубины, где хранится всё, что нельзя купить, украсть или разменять на лозунги. Он не пел. Он говорил слова, впитанные с молоком матери, с запахом родной земли:

— Если доля нам выпала — жить,
Если Родина нам — Россия,
То никто нас не сможет сломить,
Никакая враждебная сила.

Пусть ветра и свинцовые ливни,
Пусть разлуки и горькие годы —
Мы — твои трудовые, мы — твои боевые,
Мы — великий народ и свобода.

От западных морей до восточных границ
Не развеять тебя, не осилить.
Тихий свет твоих добрых, уставших лиц
Мы пронесём через всю Россию.

И не сломит нас враг, и не купит нас лесть,
Потому что у нас Россия есть.

Закончил. Минуту смотрел на небо. Поправил ремень, вздохнул, махнул рукой — за мной — и зашагал на восток.

Слюняш и Зойка, спотыкаясь, держась друг за друга, побрели следом. Они не поняли ни слова, но впервые за долгое время им не хотелось останавливаться и садиться в грязь. В воздухе запахло сыростью и уходящей осенью. Без примеси тлена.

Поле за их спинами опустело. Ветер гулял по нему, выстуживая остатки мерзости, пока не осталось ничего, кроме чистой, холодной земли, готовой к зиме.

А они шли. Две мракобеса, два обломка, два позора эпохи — за человеком, который просто сделал своё дело. Потому что так надо. Потому что Россия не бросает своих. Даже таких.

Веселые Огурцы
2026