Сдвинутые колени. Или 88 марта

Аннотация

Как вы, конечно, должны были догадаться, этот текст написан к 8 марта. Но автор, чьи офицерские погоны пылятся где-то в шкафу, традиционно поправ формальную логику, не может оставить мужчин в этот день без подарка. Да и женщин тоже.

Ограничение по возрасту: 18+


СДВИНУТЫЕ КОЛЕНИ
[или 88 МАРТА]


Она появляется не сразу.

Ей предшествует странное ощущение. Будто в комнате изменилось давление. Как если бы воздух наполнился парфюмерной сладостью, став гуще, теплее, плотнее, словно его можно коснуться ладонью.

Потом возникает её силуэт.

Линия шеи, плавная дуга плеча, почти ленивый изгиб талии. Ничего откровенного, ничего провокационного – но твоё тело уже реагирует быстрее, чем разум успевает сформулировать ощущения. Это древний механизм: взгляд скользит, фиксируется, возвращается, ищет подтверждение того, что желание оправдано.

Иногда ты смотришь на женщину – и понимаешь, что дело не совсем в «красоте». Красивых много.

Женщина садится напротив. Но она сидит так, что взгляд возвращается. Снова. И снова.

Она ничего не делает. Её колени сдвинуты. Плотно. Не скрещены – именно сдвинуты. Бёдра рядом. Линия ног собрана в одну вертикаль, которая обрывается шпильками.

Она всё знает. Не то чтобы она старалась соблазнять кого-то конкретно – нет. В этом и сила. Она просто существует в пространстве, и оно подстраивается под неё. Как и ты. Ткань ложится так, будто сама хочет быть снятой. Волосы касаются ключиц, как медленный намёк. Губы чуть приоткрыты – не для поцелуя, а как будто она только что сказала что-то, что вы не расслышали… и теперь против своей воли вынуждены приблизиться.

Ты замечаешь это раньше, чем понимаешь. Сначала твоё тело реагирует. Потом мозг пытается придумать «подходящие» объяснения.

Она спокойна. Спина прямая. Плечи мягкие. Ладони лежат свободно. Никакой явной демонстрации. Но между её коленями существует напряжение, которое почти слышно. Оно как натянутая струна. Как удерживаемое дыхание. Как пауза перед движением.

И воображение начинает работать. Не потому что ты хочешь. Потому что психика так устроена. Запрет усиливает энергию. Граница создаёт желание.

Если бы она сидела свободно – ты бы взглянул и забыл. Но сейчас ты ждёшь ответа на вопрос: что именно она держит? Тепло? Импульс? Волнение? Возбуждение? И главный: что произойдёт, если она перестанет держать?

Ближе. Ещё ближе. В этот момент ловушка уже захлопнута. И ты – внутри. Физиология не просто включена, а уже пошла вразнос и не может остановиться. Воображение дорисовывает больше, чем ему показано. Возникает напряжение – то самое, из которого и состоит желание. Оно нарастает, как музыкальные аккорды перед кульминацией, когда пауза становится почти невыносимой.

И вдруг становится ясно: всё это – не про неё. Она – твой экран. Проекция. Шёлковый катализатор. Настоящее действие происходит внутри смотрящего.

Желание – это не реакция на объект. Желание – повод. Это выброс собственной энергии, спровоцированный образом. Не она вызывает возбуждение – возбуждение не вовне, она лишь позволяет ему проявиться, вынимая спрятанное в тебе.

А раз источник внутри – значит, власть тоже внутри. И всё, что казалось направленным на неё, на самом деле направлено на собственные фантазии, страхи, ожидания, нехватки. Мы желаем не человека – мы желаем открытия своих шлюзов, – состояние, которое, кажется, смоет обоих. Хотя бы на время. Потому что возбуждение всегда немного эгоистично. Ты чувствуешь не столько её, сколько собственную реакцию на удержание.

И тут возникает обволакивающее осознание, что притяжение вообще не связано с обладанием. Оно связано с оживлением.

Сексуальное напряжение – это не зов другого тела. Это сигнал о том, что ваша собственная жизненная энергия проснулась. Что вы живы. Что внутри есть сила, способная создавать реальность.

И в этот момент происходит настоящий разряд – не физиологический, а ментальный. Ты понимаешь: видишь её жеманно сомкнутые колени, а на самом деле смотришь внутрь себя. И, возможно, впервые – чувствуешь что-то нематериальное по-настоящему.

Возбуждает не тело. Возбуждает удержание.

Сила чувствуется не в сексуальности – а в контроле. Человек вообще сильнее реагирует на напряжение, чем на свободу. Напряжение обещает. Свобода просто где-то существует. Возможно, прямо здесь.

А она всё ещё сидит. Её колени сжаты.

И вдруг становится ясно: она держит не от тебя. Не для тебя. Она держит внутри себя. Желание. Реакцию. Жизнь.

Общество называет эти сдвинутые колени витиевато и неправильно: воспитание, этикет, мораль, достоинство, самоконтроль.

Но по сути это один навык – не выпускать энергию.

Ты узнаёшь это состояние. Потому что так живёшь. Удерживаешь слова и пощёчины. Держишь решения. Держишь злость. Держишь страх. Удерживаешь желания. Держишь себя. Иногда годами. Иногда – всю жизнь.

Её поза наконец перестаёт быть про неё. И становится про тебя.

Вдруг появляется тревожное ощущение: тебя возбуждает не просто женщина. Тебя возбуждает знакомое напряжение, спровоцированное ментальным запретом. Собственное. Привычное. Уже родное.

Если же тебе внутри нечего удерживать – удержание не нужно. Значит сила не в зажиме. Сила в энергии.

А вдруг… если она раздвинет колени своих красивых ног – ничего не случится? Никакой магии. Никакого взрыва. Никакой тайны. Просто исчезнет напряжение.

И станет видно: всё возбуждение, вся сила, вся плотность момента – были не в ней. Они были в наблюдателе. В тебе.

Иногда человек держит свою жизнь так же, как женщина держит колени сдвинутыми. Не потому что правильно. Не потому что нужно. А потому что если отпустить – придётся жить. Без оправданий. Без задержки. Без роли. Без привычного напряжения.

Свобода требует больше смелости, чем любой запрет.

А она всё ещё сидит напротив.
Колени сдвинуты.
Ты – всё ещё смотришь.

Она поднимает взгляд.

Вот вы и встретились.


Postscriptum

Эти миниатюры – как очень красивая женщина неожиданно садится прямо напротив тебя. И ты от этого в некоторой растерянности, потому что не можешь сразу сообразить, в каком порядке «лучше» её рассматривать. Она же вся перед тобой, совершенно обнажённая. Улыбается, не стесняется и больше даже не думает сдвинуть свои колени.

Да, понимаю, о чём вы. И, приятно, и неловко. Кстати, сцена довольно точно описывает не столько содержание миниатюр, сколько даёт ощутить способ их восприятия.

Обычный текст заботливо предлагает читателю маршрут. Он будто экскурсовод: «Сначала посмотрите сюда. Обратите внимание на этот символ. Теперь перейдём к следующему этапу композиции литературного произведения».

А эти тексты работают иначе. Они не говорят: «Прочти меня». Проходит всего несколько мгновений – и ты понимаешь, что сам уже оказался «здесь». Обнаруживаешь себя в незнакомом пространстве. Здесь всё не так. Ты один на один с текстом. Но не в одиночестве. Ирония? Юмор? Ни то ни другое. Факт.

Ты обнаруживаешь себя в описанной ситуации: перед тобой не линейное повествование, а целостная фигура, где одновременно сосуществуют: внешний жест, провокация, ирония, философская конструкция, скрытая отсылка к другой карте-миниатюре, авторская оптика и матрёшечный переворот [внезапный разворот смысла].

И возникает заминка: куда и на что тогда мне смотреть?

Это, кстати, очень напоминает восприятие хорошей живописи или музыки. Вы не начинаете тут же рассматривать картину «с правильного угла». Вы сначала попадаете в её поле.

У Бёрдсли примерно тот же эффект. Вы не читаете его линию за линией. Вы сначала ощущаете, что изображение уже воздействует на вас, а потом пытаетесь понять механизм.

В этом смысле эти карты-миниатюры действительно ближе не к повествованию, а к артефактам.

Есть важная деталь. Самая интересная часть – не их «обнажённость». А отсутствие необходимости получать разрешение смотреть. То есть миниатюра не кокетничает с читателем. Она не говорит: «Пожалуйста, оцени мою красоту». Но: «Я возникла. Я – здесь. Делай с этим что хочешь».

И это создаёт некоторую естественную растерянность. Потому что читая, ожидаешь привычного скрытого литературного контракта: обычный автор всегда старается понравиться, объяснить, провести за руку по продуманной сюжетной линии, будто это и не интимное чтение вовсе, а формальный тест участника литературного движения на алкогольное опьянение.

Но тут ты не за рулём, не на дороге и этот автор – не инспектор ГАИ.

Здесь возникает ощущение почти агрессивной автономности произведения. Хотя это лишь иллюзия. Это как лестница во дворце. Да, она может быть совершенной, но она лишь часть дворцовой архитектуры. И восприниматься должна именно как составная часть одного произведения под названием «Колода».

Причём вот что любопытно: эти тексты могут раздражать часть читателей. Не потому что они сложные [но да, они сложные, и что?]. Они бессовестно лишают тебя привычной роли вальяжного потребителя готовых выводов, заботливо прописанных в рамках привычной морали. Потому что читатель привык, что он – зритель, которому показывают, как человеку с дефектами зрения подсказывают, куда и на что надо посмотреть. А ещё лучше за него прочесть и озвучить, что [по мнению такого писателя-помощника] там написано.

Здесь же читатель становится человеком, которого встречает ситуация. И в ней следует разбираться самостоятельно, без «сурдоперевода». Автор не помогает.

И вот поэтому эта встреча поначалу немного неудобна. Потому что автор сразу, с первого свидания, предлагает вместо романтичного, разогревающего обе стороны конфетно-буфетного периода и, возможно, затем ни к чему не обязывающего торжества физиологии вступить в серьёзные глубокие отношения двух внутренних миров. В качестве смягчающего приговор обстоятельства предлагается вполне симпатичная эстетика и справка от текстового венеролога. Так что некоторые читатели всё-таки решают ступить на зыбкие кувшинки этих текстов-карт-миниатюр, чтобы испытать погружение. Или не ступить. [автору хотелось бы намекнуть на игру слов, щёлкнуть тумблером, включив режим «Деревня», чтобы сказать что-то вроде: «Не тупи, ступи!». Но он не станет.]

Если продолжать развивать странную на первый взгляд  [да и на второй тоже] метафору, то такая женщина напротив не только оглушающе красива и обнажена. Она ещё и смотрит прямо на тебя, будто спрашивает: «Ну? Ты сюда зачем? Просто посмотреть? Или ты тоже присутствуешь вместе со мной?».

И тогда становится понятно, почему здесь так часто появляется мотив признания существования другого: археолог будущего, призрак текста, диалог, слушание, читатель как соучастник.

Настоящая миниатюра не желает оставаться лишь объектом рассмотрения. Она хочет проверить, появился ли напротив неё кто-то живой. Тот, кто видит её. И понимает.

Ну, или хотя бы желает её… понять.