Темные воды. Глава 5

Тягучая нега наполняет грудь, разрывает медленно... Он подходит всё ближе и ближе. Горячее тепло, словно от нагретой печи, обволакивает, греет лицо, шею, живот... Кто-то такой знакомый, такой родной. Медленно приближается. Дыхание щекочет лицо. Они дышат так близко — одним воздухом. Пронзительно сладкий поцелуй, влажные, отчаянно жадные губы. Сладкий сироп наполнил горло. Пальцы путаются в мягких волнистых волосах. ...Это Марк... Его карие глаза наполнились влагой. «Я тоже тебя люблю... люблю...» — шёпот во мраке.

Чей-то взгляд просит обернуться, руки тяжело ложатся на плечи. Поворот. Вспышка белого света. Это Ольга, её силуэт пронизан солнцем. Воздушный поцелуй в шею, в подбородок... «Как мы тебя любим» — шёпот... Затылок уходит в тёплую воду, все звуки затухают, над поверхностью воды дрожат два силуэта. Всё глубже, глубже. Тело погружается во мрак, который неумолимо засасывает.

Ева резко просыпается. За окном противно скрежещет лопата по асфальту... дворник ворчливо будит её. Недовольно каркает ворона. Аромат сигарет бьёт по носу — опять этот Тимур курит прямо под окнами.

Прошёл год.

Её восторг от жизни в мастерской начинает сходить, как снег в марте, — впитываться в прошлогоднюю жёлтую траву, оставляя серую пену на земле. Ева всё меньше и меньше хочет возвращаться в их студенистый воздух— он не двигался, а колыхался, как кисель, и от этого колыхания ей становилось душно.. Всегда тенистое и сырое логово её любимого... Она не замечает, как, невольно зайдя туда, сжимается всем телом, слух заостряется на малейший шорох, сырость и холод незаметно проникают в душу через дыхание.

Она поняла, что в отношениях с мужчинами нельзя быть собой. Почему-то её долгие рассказы о переживаниях (почему герой в сериале так поступил) не встречают ответного внимания, а её естественные, иногда наивно-детские восторги или, наоборот, охи раздражают. Она начинает ходить по очень узенькой тропинке: слева и справа — «это не говори», «так не смотри», «так не вздыхай». Похвалу и порции любви она получает, когда делает всё правильно. И ей это привычно.

Как бы больно ни было слушать это её подругам, они говорят: «Уходи оттуда, он не любит тебя». Ева лишь пожимает плечами, а потом долго смотрит невидящим взглядом в стену. Ей не дано понять другую любовь. Она выросла в семье с холодной матерью. Благодаря её воспитанию Евина эмпатичность сравнима с человеком без кожи — она как никто другой думает о тех, кто рядом. Она мягкая, как губка, в которую можно бесконечно выливать свою горечь, раздражение — а она всё впитает. Когда сестра воровала её любимые куклы, она не могла злиться или плакать — её наказывали за это. Самым жестоким способом — она переставала существовать. Её не было. Её видели, когда она была послушной. Вот так формировался мир Евы. Как она могла хотеть того, чего никогда не видела, не чувствовала?

Она время от времени всё набиралась смелости, говорила Сергею: «Давай снимем квартиру. Тут невозможно жить. Ты что, сам не видишь?» — говорила она в отчаянии.

Сергей имел почётную должность и очень много друзей, и вообще хорошее положение в обществе. Жизнь в таком месте для Евы воспринималась как временное состояние. Не может же такой солидный человек жить в таких условиях? Разумные доводы ловко отметали то, что стояло в сантиметре от глаз.

Розовые фильтры, через которые она смотрела на мир, облупились, как старая краска, и сползли со стёкол. Мир предстал в истинном свете — серо-чёрном. Словно сняли пелену. Застоявшийся воздух, словно законсервированная обида на всех, не мог выйти — свежий воздух не в состоянии сдвинуть эту глыбу. Сырость пробирала до костей, оставляя мурашки на коже. Липкая корка пыли покрывала не только вещи Сергея — она, словно болячка на гниющей серой ране. С потолка постоянно сыпалась пыль и песок.

И она стала чаще болеть. Ева считала, что она рядом с любимым просто смогла по-настоящему расслабиться, вот и болячки полезли — говорят, это полезно, организм очищается от старого. По утрам саднило горло словно она надышалась ядом, температура по вечерам и липкий пот который не смывал душ. Она не догадывалась, что это место вместе с её хозяином тихонько, пока она не видит, высасывает её жизнь, её радость.

Сергей жёстко переводит тему, даже после страсти он не становится мягче. Отворачивается от неё и делает вид, что уснул.
Он просто лежал и смотрел в потолок. Песок сыпался.

«Только крысы и разные ползучие твари чувствуют себя уютно в таких местах», — как-то ей ядовито плюнула мать в разговоре, после чего Ева устроила ей бойкот на неделю. Потом простила — она не могла бросить свою мать в одиночестве, она же была самой хорошей дочкой из всех четырёх детей.

Сергей перестал звать в гости к Марку и Ольге. Он даже не подозревал, что сделал, познакомив их.

Он подсадил её на самую жёсткую, самую отчаянную зависимость — любовь.

Но она уже не могла без них. Хоть на часик, хоть на два — она приезжала к ним. Она всегда чувствовала сильный страх. Выйдя из метро, адреналин заставлял сердце выпрыгивать из груди, в голове роем пчёл жужжали мысли: «Чёрт. Вдруг он сейчас позвонит? Придётся врать. Ради них я готова. А если попросит селфи? Или геолокацию скинуть? Он сразу всё поймёт. Вот дьявол. Я же не делаю ничего. Ничего плохого». Она спускается в уже знакомый сладковатый дым — и весь мир перестаёт существовать. Дверь захлопывается — и влажная тьма смыкает пасть. Она внутри.

Она начала ему откровенно врать. Каждый раз придумывать что-то: «Я пошла в магазин. Я хочу новое платье. Нужно помочь маме». Когда он ехал домой, он писал «Еду» — и она тут же прыгала в такси и уезжала, чтобы оказаться дома раньше или пойти в тот момент в магазин. Она сходила за продуктами, да поздновато, но что с того?

Наступило лето. Ребята всё чаще стали пропадать. Это больше всего нервировало Еву — она уже махнула рукой на грубость Сергея. Но когда они, дав так много любви и сочувствия ей за чашкой чая с зефиром, вот так обрубали ей воздух... Пару дней они были в городе, а потом уезжали, не писали, никогда не звонили. Она постоянно скучала по ним. Марк ей время от времени писал. Немного флиртовал, говорил приятные вещи. Но для неё это было только дружбой. Марка и Ольгу она стала воспринимать как что-то единое. Когда она флиртует с Марком — она и Ольге делает приятное, когда она гладит или целует Ольгу — она делает хорошо и Марку.

Иногда Марк так близко подносил к ней своё лицо, что она чувствовала его дыхание, замирал на мгновение. Она закрывала глаза. Её ресницы дрожали от предвкушения. Долгий поцелуй в уголок губ. Тело Евы тут же отзывалось горячим шаром внизу живота. Она не могла ничего сделать с собой.

Они мягко и аккуратно так влюбили в себя Еву, что она, как заворожённая, не могла оторваться от них. Это было сильнее её. Иногда, поймав себя на плохих эротических мыслях о Марке, она так ругала себя, она время от времени решала: «Всё. Хватит. Так нельзя поступать. Сергей любит меня, а его, получается, предаю». Внутри неё шёл бой. Мысли «за» и «против» лупили друг друга так, что Ева сдавалась. Бросала думать. И плыла — прямо в воронку, которая уже ждала.

После встреч с ребятами общение с Сергеем окатывало её ледяной водой его ревности и вечного недовольства. Этот контраст, как ни странно, усиливал её привязанность к нему. Она считала, что он неосознанно наказывает её за плохие мысли, и не спорила с ним. Встречу же с ними она ждала как праздник. Это был её первый и единственный источник, где она могла редко, но всё же обогреть озябшие мокрые крылья.

Эти чувства к Сергею носили болезненный оттенок. При мысли «может, подруги правы и он не любит меня?» внутри начинал рыдать кто-то. Кто-то маленький и холодный. Она включала погромче сериал и по кругу пересматривала снова и снова — эти звуки заглушали плач.

Но её бунт против мастерской нарастал, набухал, разрастался как комок сухой ненависти в горле.
В один момент она решила: «Всё. Больше не могу».

Собрала все вещи и уехала. Она не смогла собрать всё за один раз. Пришла ещё раз, оделась специально вызывающе сексуально. Каблуки, струящееся платье с разрезом , яркие духи - этот набор всегда включал в нем зверя. Она ждала. Ждала, что он хотя бы поднимет глаза. Он не поднял. Рука двигалась по работе ровно, как метроном. Ни слова, ни ругани. Он просто продолжал работать — и этим убивал её вернее, чем любым криком. Она смотрела на него , он сквозь нее. Она расстраивалась и убеждалась в мысли: «Ну вот, значит, он меня не любит. Он не бежит за мной».

Прошла неделя. От него — тишина. Снова.

Она написала дрожащими пальцами с наигранной радостью Марку и Ольге: «Всё, мы расстались. Теперь я официально свободная. Поехали к вам на дачу — вы меня туда часто звали».

Гуляя по городу уже в новом статусе, дикая боль... этого одиночества не стихала, она заполоняла всё. Ева не видела, как цветут розы на ВДНХ, не замечала радости вокруг. Рядом была мать. Ева говорила, говорила — и с каждым словом становилось только хуже. Будто она не выплёскивала боль, а заглатывала её обратно, приправленную мамиными сочувственными вздохами. Она делала селфи. Улыбалась в камеру, щёлкала — и видела в галерее чужое лицо с натянутыми губами. Пыталась выглядеть красивой. Но огромная чёрная боль так сжимала и утаскивала в свою мерзкую липкую нору , поглощала все ее органы, она не жила, просто двигалась на автомате. Автоматически съедала мороженное, глотала чай, открывала глаза, шла. Кто то маленький внутри съежился от боли он уже не плакал, просто тихо покрывался инеем, закрывал глаза ладошками.