Сенокос

        В те поры попов в наших местах давно лишили промысла, однако время меряли по старинке — Пасха, Ильин день, Крещение или Вознесение. И косить никогда не начинали раньше Троицы, хотя трава к тому времени уже хорошо стояла и ею украшали в этот праздник красные углы, печи, подоконники, полы в избах и домушках. В первый день сенокоса колхозники были по особенному общительны, проявляли знание мужицкого дела, мяли траву  грубыми негнущимися пальцами и соглашались — пора.
      
        Первые запахи скошенной травы незабываемы — они заставят самого принюхавшегося к стойлам старого конюха обернуться и поводить носом по ветру. Эта живая густая свежесть сменяет легкие луговые ароматы, бодрит женихов и выпрямляет спины бывалых косарей. 
      
        Косили  чугунными косилками с тяжелыми колесами, четыре уступа тянул гусеничный трактор без дверей по-летнему. Трактором тогда называли ДТ-54, других гусеничных у колхозников не было.  Заводился он коротким ремнем, намотанным на маховик пускача, и однажды завелся у отца с включенной передачей и выжатым сцеплением. ДТ чихнул копотью, вздыбился жеребцом и резво побежал к реке, а отец остался с ремнем в руках. Опомнившись, он бросился вдогонку, запрыгнул на ходу через лязгающую гусеницу, сорокалетний в кирзовых сапогах на босу ногу, сбросил газ и отжал сцепление. Потом мы долго искали ремень в траве, я поиски симулировал, поскольку знал причину бегства трактора.
      
        В тот день я опять сидел рядом с отцом и смотрел, обернувшись, как четверо мужиков дергают за рычаги косилок,  как трава обреченно валится, жестоко срезаемая зубастыми косами, каждая по-особенному ошеломленная. Гордая мальва падала  не сразу, замерев на несколько мгновений, она клонилась с достоинством и ложилась цветами поверх; трепетная кровохлебка вздрагивала и неровно металась; ковыль нагибался незаметно; мочало чабреца слегка подпрыгивало, как через скакалку; душистый горошек со смешными прозрачными бубенцами просто оставался лежать понизу, прикрытый безропотными осокой, полынью и клевером.
      
        Слева от меня, сразу за горячей под босыми ногами палубой с прорезями для рычагов и педалей, убегала вперед гусеница, натертая травой до блеска, трава такого же роста проплывала назад. Это очень занимало, но никак не удавалось логически совместить — по отдельности  понятно, а все вместе — палуба-гусеница-трава — нет. Трава — налево, гусеница — направо, а где  же я? Еду с палубой, но куда?  Позади речка, значит впереди по краю поля дорога, а будет ли гусеница там раньше меня?
   
       По краю еще стоящей травы я заметил кузнечика, нет — большого кузнеца, тоже не то — огромного изумрудного густопсового сарацина с кривой широкой саблей на боку, говорили, что очень острой. Он сидел на согнувшемся от тяжести лабазнике, не боясь ни грохочущего свиста гусеничных траков с вертящимися болванками, ни воя надрывающегося дизеля и уверенно подъезжал к моим ногам. Я поджал их невольно под себя, пораженный такой близостью опасности, незнакомой ладностью жестких сочленений и размерами сарацина. Преимущество зеленой голенастой механики над дизелями, косилками и косарями с махоркой в карманах было неоспоримо. Проплывая мимо, зеленый успел взглянуть на меня, разогнуть длинн-н-ю-ю-щие усы и отвернуться, переступив по стеблю. Я высунулся проследить, как он справится с косилками. Оставалось еще метра три — сидит, всего полметра — сидит! И только тогда, когда лабазник откинул свою душистую метелку и трагически всплеснул листами, насекомый расправил широкие крылья, неожиданно ярко обнажив красные перепонки и, тяжело поворотясь, полетел на некошеное поле.