После Троицы

        В те поры всех попов в наших местах давно повывели, однако время меряли по старинке — на Пасху, Ильин день, Крещение или Вознесение. И косить никогда не начинали раньше Троицы, хотя трава к тому времени уже хорошо стояла и ею украшали в этот праздник красные углы, печи, подоконники, полы в избах и домушках. В первый день сенокоса колхозники были по особенному общительны, проявляли знание мужицкого дела, мяли траву  грубыми негнущимися пальцами и соглашались — пора.
      
        Первые запахи скошенной травы незабываемы — они заставят самого принюхавшегося к стойлам старого конюха обернуться и поводить носом по ветру. Эта живая густая свежесть взрезывает легкие луговые ароматы, взбадривает степь и выпрямляет спины косарей. 
      
        Косили  чугунными конными косилками с большими колесами, насеченными по ободу высоким профилем, для лучшего сцепления с землей. Четыре косилки уступом тянул гусеничный трактор, по-летнему — без дверей. 
      
        Трактором тогда называли ДТ-54, других гусеничных у колхозников не было.  Заводился он коротким ремнем, намотанным на маховик пускача, и однажды завелся у отца с включенной передачей и выжатым сцеплением (это я забыл вернуть рычаги по местам, воображая себя с утра пахарем). ДТ чихнул копотью, вздыбился жеребцом и резво побежал к реке, а отец остался с ремнем в руках. Опомнившись, он бросился вдогонку, запрыгнул на ходу через лязгающую гусеницу, сорокалетний в кирзовых сапогах на босу ногу, сбросил газ и отжал сцепление. Потом мы долго искали ремень в траве, я поиски симулировал, поскольку увидел в нем еще и процессуальный инструмент меры наказания. 
      
        В тот день я опять сидел рядом с отцом и смотрел, обернувшись, как четверо мужиков дергают за рычаги косилок,  как трава обреченно валится, жестоко срезаемая зубастыми косами, каждая по-особенному ошеломленная. Гордая мальва падала  не сразу, замерев на несколько мгновений, она клонилась с достоинством и ложилась цветами поверх; трепетная кровохлебка вздрагивала и металась в неровном падении; ковыль нагибался незаметно; мочало чабреца слегка подпрыгивало, как через скакалку; душистый горошек со смешными прозрачными бубенцами просто оставался лежать понизу, прикрытый безропотными осокой, полынью и клевером.
      
        Слева от меня сразу за горячей под босыми ногами палубой убегала вперед гусеница, натертая травой до блеска, трава такого же роста проплывала назад. Это очень занимало, но никак не удавалось логически совместить — по отдельности  понятно, а все вместе — палуба-гусеница-трава — нет.  Трава — налево, гусеница — направо, а где  же я? Еду с палубой, но куда? 
   
       По краю еще стоящей травы я заметил кузнечика, нет — большого кузнеца, тоже не то — огромного изумрудного густопсового сарацина с кривой широкой саблей на боку, говорили, что очень острой. Он сидел на согнувшейся от тяжести кровохлебке, не  боясь ни грохочущего свиста гусеничных траков с вертящимися болванками, ни воя надрывающегося дизеля и уверенно подъезжал к моим ногам. Я поджал их по инстинкту, пораженный опасной красотой, ладностью жестких сочленений и размерами сарацина. Преимущество зеленой голенастой механики над дизельными тракторами, косилками и косарями с махоркой во всех карманах было неоспоримо. Проплывая мимо, зеленый успел взглянуть на меня, разогнуть длинн-н-ю-ю-щие усы и отвернуться, переступив по стеблю. Я высунулся проследить, как он справится с косилками. Оставалось еще метра три — сидит, всего полметра — сидит! И только тогда, когда кровохлебка откинула макушку и трагически всплеснула листами, насекомый расправил широкие крылья, неожиданно ярко обнажив красные перепонки и, тяжело поворотясь, полетел на некошеное поле.