Последний танец Эсмеральды. Глава 8

Глава 8

После того вечера я почувствовал, что многое изменилось. Сара, наконец, решилась на то, о чём мы давно мечтали: она объявила всем в клинике, что мы вместе. Больше никаких секретов, больше никаких скрытых взглядов и тайных встреч. Теперь каждый мог знать, что мы — это мы. Меня немного смутило, что Сара так скоро рассказала коллегами, что готовиться выйти за меня замуж, но пусть. Она у меня все таки еще девчонка. В этом возрасте девушкам очень важно похвастаться друг перед другом. Наши отношения как будто дали ей возможность расправить плечи, и почувствовать себя уверенно. Я наблюдал за ней, когда она весело шла по коридору. В её глазах горел тот самый огонь, который когда-то очаровал меня, и я понял, что готов разделить с ней всё — счастье, волнения и даже возможные проблемы, которые неизбежно появятся.
Реакция коллег оказалась разношёрстной. Милана встретила новость ледяным взглядом и сухо произнесла:
- Это лишнее. Личная жизнь на то и личная, что не нужно ее делать всенародным достоянием. В конце концов счастье любит тишину.
Её слова звучали как строгий выговор, но я видел, что это просто желание держать всё под контролем. В этом вся Милана. Селин же, с той своей привычной невозмутимостью, только пожала плечами и сказала:
— Всё это было ожидаемо. Я уже давно заметила, что между вами что-то есть, — добавила она.
— Разве это было так заметно? — удивилась Сара. — Мы ведь в клинике почти не оказывались вместе, и это никак не влияло на работу.
Сара очень боялась выставить себя глупой и недальновидной, как Мири. Её беспокоило, что о ней будут шептаться так же, как о той, которая на первый взгляд делала вид, что ей наплевать на чужое мнение. На самом деле Мири была исключительной врунишкой. Она обманывала не только окружающих, но и саму себя. Именно эта двойственность делала её настолько раздражающей для всех.
Коллеги часто говорили, что Мири глупа, но она считала глупыми всех вокруг. Её враньё было наглым и неумелым, а изворотливость — самодовольной. Даже слёзы были пропитаны манипуляцией. Никто не испытывал к ней сочувствия. Когда Херовато женился и ушёл из клиники — как все надеялись, навсегда — её притворство было лишь раздражающим спектаклем, не трогавшим никого по-настоящему.
Узнав о нас с Сарой, Мири не смогла справиться с черной завистью. Её умение изображать хорошую и порядочную девочку в этот раз подвело: эмоции захлестнули её, и она расплакалась, не в силах сдержаться.
— Оно было ясно, что так будет. Сара с самого начала стелилась перед ним, — поделилась Мири с Барби, когда они набирали шприцы в процедурном кабинете.
— А я даже ничего и не заметила. Но, наверное, ты права, — сказала Барби, слишком слабая, чтобы говорить правду в лицо.
— Ещё что-то мне говорили. Но у меня хотя бы с Херовато ничего не было.
— Это точно, — подтвердила Барби, но голос её был вялым, будто она сама не верила в свои утверждения.
Барби всегда умела возмущаться чужим ошибкам, требовать справедливости и соблюдения норм гигиены — но часто лишь ради собственного самоутверждения. Она была из тех, кто с удовольствием смакует чужие промахи, чтобы почувствовать себя выше. В отличии от Мири Барби понимала, что умом не блещет, и с легкостью прощала себе любую подлость и двуличие.
— Главное, когда я просто работала с Херовато, меня прямо гнобили, а как Сара ухватила доктора Азара, вешалась на него как кошка — то она «умница», «молодец», и поздравления ей в догонку. Почему такая несправедливость? — Мири запрокинула голову, чтобы скрыть слёзы.
— Мири, не расстраивайся, — сказала Барби. — Плюнь на всех. Они такие деградаты и сволочи. Не стоит из-за них расстраиваться.
Девочки говорили громко, чтобы все слышали, словно они намеренно демонстрировали своё праведное негодоваие. Только Барби забыла сказать, что в таком случае она сама будет первой в списке этих деградантов и сволочей, на которых Мири должна была плевать. Ведь Барби, как и все, с удовольствием сплетничала о Мири вместе со всеми. А её коронная фраза — «Я всё, конечно, понимаю, но Мири прямо вообще совесть потеряла! Как можно так себя унижать?» — звучала везде, где речь заходила о её подруге.
Я стоял в коридоре и слышал каждое слово. И удивлялся не злости Мири — к злости я был готов. Меня поразила горечь в её голосе. Все таки люди правы: Мири страдает по потерянной любви и все ещё любит Херовато. Обычно я не вмешиваюсь, но в тот день мне хотелось дать этим болванкам подзатыльники. Я не успел — Сабрина опередила меня. Она смело вошла в процедурный кабинет и резко вмешалась в разговор:
— Я смотрю, вам на работе скучно, раз вы позволяете себе такие низкие разговоры. Какое вам дело, кто с кем встречается? — строго парировала Сабрина. — Я больше не хочу слышать грязь про Сару. И только попробуйте снова начать её травить.
Барби трусливо замолчала.
— Мы и не собирались травить, — сказала Мири, закатив глаза. — Мы просто общались. Разве нельзя говорить о чём хочется?
— Не распускайте клевету и сплетни.
В этой фразе не было угрозы. В её голосе звучала усталость — ей больше не хотелось повторять одно и то же по сотому разу. Мири вскинула подбородок, но руки её дрожали.
— Какие это сплетни? — возразила она, наконец решившись на открытый спор.
— Всё, что ты говоришь, ложь. Сара никогда ни на кого не вешалась, и её личная жизнь не мешала работе.
- Значит, меня можно травить, а о Саре нельзя слово сказать? — вспыхнула Мири.
Сабрина сделала паузу, подошла поближе. Голос её стал тихим, но твёрдым, словно гранит:
— Мири, если после всего случившегося до твоих мозгов ничего не дошло, то нет смысла тратить на тебя время. Я предупреждаю: если я узнаю, что ты и твоя подружка Барби устроили травлю коллег из-за зависти и личных комплексов, я приму очень строгие меры. И можешь идти жаловаться Кристофу сколько угодно. Но не советую. Его жена оказалась ревнивой и устроила ему разнос прямо в ординаторской из-за того что он назвал тебя разок печенькой. И если его она простила — то на тебя у нее огромный зуб.
— Сабрина, ты не так поняла, — начала Барби.
— А ты вообще что здесь делаешь? Твоё место в перевязочной, иди займись своими делами! — резко оборвала её Сабрина.
Барби сжала губы и поспешно покинула кабинет.
— Мири, надеюсь, ты не будешь игнорировать меня. Ты мне порядком надоела, — сказала Сабрина.
— За что? — всхлипнула Мири, не сдерживая слёз. — Почему именно меня ты ненавидишь? Что я тебе сделала?
— Вытри слёзы и не устраивай истерику. Ты забыла, что я женщина, и меня твои томные слёзы не трогают. Я всё могу стерпеть, — сказала Сабрина спокойно, но твёрдо. — То, что ты наивна и глупа, что у тебя затянувшийся пубертет, перепады гормонов и всё такое прочее, — это я переживу. Ты можешь врать сколько угодно, плести интриги и подлизываться перед другими врачами — меня это не задевает.  Но если я услышу хотя бы раз, что ты тут кого-то травишь, я сделаю всё, чтобы тебя больше не было в нашей команде. И да, я тебя запугиваю.
— А я всем расскажу, что ты мне угрожаешь! — вскрикнула Мири.
Сабрина улыбнулась так уверенно, что Мири невольно вздрогнула:
— Конечно, я скажу, что ты врёшь. И мне поверят. Ведь все привыкли, что врунишка именно ты, а на мне такого пятна нет.
— Это подло! — проревела Мири.
— А как с тобой по-другому? — сказала Сабрина холодно. — Привыкай, что в жизни на любого умника надеется кто-то умнее. И вытри слёзы, я их видеть не могу.
Сабрина развернулась и вышла. Дверь осталась открытой, и я услышал, как Мири всхлипывает и швыряет шприцы по металлическому столу. Я понимал, что Сабрина не простила Мири за тот «концерт», который устроил Кристоф из-за её слёз. Сабрина наверняка осознавала, что у неё личная неприязнь и свои счеты к этой интригантке, но, похоже, не считала это грехом. Я слышал, что Сабрина считает: если думаешь, что это плохо — не делай. А если уже начал делать — не жалей и не извиняйся. Вот она и не жалеет Мири.
Утро выдалось жарким. Барби и Мири ещё до обеденного перерыва успели разнести по отделению, как Сабрина отчитала их в процедурной. Разнесли с подробностями, с интонациями, с преувеличением. Такие истории расползаются быстро. Сара, разумеется, узнала одной из первых. Сказать, что она была тронута — ничего не сказать. Лицо моей конопушки осветилось благодарностью. Она не побежала к Сабрине выражать признательность. В этом её достоинство. Но весь день ходила тихая, собранная, старалась работать безупречно — будто хотела доказать, что благодарность можно выражать делом.
«Сабрина — самый чудесный человек, которого я когда-либо встречала», — написала она мне в сообщении.
Каждый раз, когда Сара начинает превозносить Сабрину, меня обдаёт жаром. В такие минуты я по-настоящему начинаю бояться, что однажды она узнает о моих прошлых встречах с Сабриной. Я заранее чувствую неловкость. Заранее прокручиваю разговор. Подбираю слова. Строю оправдания, которых пока никто не требует. Сара никогда не поверит, что между мной и Сабриной не было ни чувств, ни отношений. Что между нами все было без любви, без обещаний, без будущего. Для Сары так не бывает. Я почти слышу её голос:
— Не бывает такого. Если ты с ней спал, значит, ты её любил. Иначе зачем? А если ты скрыл это от меня — значит, тебе есть что скрывать. Значит, что-то осталось. Вы всё ещё видитесь?
И дальше — по кругу. Стоит мне только представить этот разговор, как начинает кружиться голова. Я отчетливо вижу, во что это выльется. В драму. В надрыв. В слёзы, которые я не выношу. И хуже всего то, что в этой истории я буду выглядеть виноватым. Даже если по факту ничего не должен объяснять. Я устало откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Почему даже мысли о возможных разборках с Сарой вгоняют меня в такую тоску? Ничего ещё не произошло, а я уже выжат. Скандала нет — а усталость настоящая. Я мысленно прокручивал тяжёлый диалог, которого ещё не было, когда в кабинет без стука вошёл Кристоф.
— Привет. Где Сабрина? — спросил он с порога.
Я пожал плечами, и сделал вид что очень занят.
— Ты знаешь, что за  у неё с Мири?
— Откуда мне знать. Обычная бабская разборка, — ответил я, не поднимая глаз от бумаг.
— Эта Сабрина слишком много на себя берёт, — процедил он.
— Мири снова пришла к тебе с мокрыми щенячьими глазами? — усмехнулся я.
Кристоф работал здесь ещё до моего прихода. Они с Сабриной почти одновременно закончили ординатуру. За это время он успел закрутить роман с дочерью шефа Куерке и поспешно жениться на ней. Дочь шефа Марина — избалованная и капризная особа. Лицо перекроено филлерами и перекошено ботоксом, от чего еще совсем молодая девушка напоминала страшную неподвижную маску из фильма ужасов. По образованию Марина юрист, но в дела отца лезет регулярно. Особенно с тех пор, как стала женой этого посредственного ортопеда. С тех пор Марина и ее такая же передутая гиалуроном подруга постоянные гости в нашем отделении. Профессионально Кристоф слаб. Уступает даже ординатору первого года. Но Куерке по настоянию дочери часто делает его своим заместителем. Нас это устраивает. Пусть Кристоф занимается организацией. В операционной от него больше вреда, чем пользы. За спиной его называют мясником. Кристоф же всерьёз считает себя травматологом высшего класса. Никто, кроме Сабрины, не осмеливался говорить ему это в лицо. Возможно, поэтому он её так ненавидит. А может, просто завидует. Ведь хотя Кристоф с виду взрослый мужчина, но по сути — мальчишка, который никак не наиграется в машинки. Кристоф влезает в огромные долги, чтобы купить очередной спорткар, страховка на который обходится почти в его месячную зарплату. Через год, когда он понимает, что не тянет такую машину, продаёт её втрое дешевле, чем купил. Пересаживается на что-то скромное и экономичное. А через полгода снова с головой ныряет в ту же авантюру — и в гараже появляется очередная крутая тачка. И вот так по кругу. Тем, кто знает его поверхностно и не способен трезво оценить, Кристоф хвастается, что в его гараже стоит пять спортивных машин. Мы же лишь переглядываемся и усмехаемся за его спиной.
Пока я молчал, он вдруг начал оправдывать свое негодование — будто мне это сто лет сдалось.
— Мири я знаю давно. Она жила по соседству. Я знаю её родителей. Можно сказать, выросла у меня на глазах.
— И что? Это автоматически делает её правой?
Уловив насмешку в моем тоне, Кристоф закрыл дверь и встал напротив меня, скрестив руки. Этот жест — его любимый способ казаться шире и значительнее.
— Смотрю, ты тоже очарован Сабриной. Тебе тут уже понарассказывали о её героических дежурствах? О мастерски сделанных операциях? О несчастной любви? Не ведись. Я здесь дольше. Я знаю больше, а ты нет.
Мне даже стало смешно. Это его излюбленная пластинка:
«У меня больше опыта — у тебя нет. Я многое видел — ты нет. Я знаю больше — ты нет. У меня достаточно денег — у тебя нет».
— Тот мужик, с которым она спала, был почти на двадцать лет старше. Он был женат. Сабрина была его любовницей. Он недавно умер. А теперь она ездит к его бывшей жене помогать по хозяйству. Так что не строй из неё святую.
Кристоф мелкий пакостник и сплетник. Ему ничего не стоит поклясться мамой, женой и сыном и соврать при этом. Для таких, как он, нет ничего святого. И всё же сказанное им ввело меня в замешательство. Я был не готов для такой информации. Никогда не смел ему возражать, потому что, как и все, не видел смысла. Более того, как и большинство немцев, я предпочитал лицемерить, чтобы избежать конфликта. Но сейчас мне стало противно — противно от того, что я такой слабак.
— Ты, конечно, всё про всех знаешь, — осмелился я.
Фраза получилась колкой, но я произнёс её спокойно, сдержанно, без лишней дерзости и наезда.
— Могу поклясться. - сказал Кристоф. - Марина училась со сводной сестрой Сабрины. Так что только я здесь знаю, какая Сабрина на самом деле.
Я никогда не поверил бы, что об этом знает только Кристоф. Уж если в его голову залетит какая-нибудь сплетня или интрига, он разнесёт её по всей клинике в ту же минуту. И каждому будет говорить: «Об этом никто не знает. Только тебе я сказал».
— Правда, тебе не стоит об этом никому рассказывать. Об этом никто не знает. Я только тебе сказал, чтобы ты особо не обольщался Сабриной, — сказал Кристоф, будто выловив мои мысли о нём.
— Мне это абсолютно неинтересно. У каждого своя жизнь, и это ни о чём не говорит.  Уж точно не говорит о том, что твоя Мири не заслуживает выговора от Сабрины.
Кристоф закатил глаза и с показной услужливостью направился к выходу.
— Ну да, — сказал он перед тем как выйти. — Мири посмела влюбиться в хирурга и сделала всё, чтобы завоевать его. Поэтому она преступница. Не то что Сабрина — она коллег никогда не пыталась очаровывать. Она просто выбрала самого молодого ассистента и спала с ним всё это время.
Я сидел спиной к Кристофу, и он не увидел, как отхлынула кровь от моего лица.
— Да-да. Об этом я тоже знаю от сводной сестрёнки Сабрины. Она часто бывает в гостях у моей жены. Я ещё много чего знаю, но я не такой сплетник, чтобы разносить всё по коллективу. Тебе только одному сказал — и то потому, что ты меня сейчас вынудил. Не бойся, Саре я ничего говорить не буду. Слышал, вы собираетесь пожениться. Я только всеми руками за семью и детей. А вот у Сабрины на этот счёт другое мнение. Она предпочитает просто спать с сотрудниками. С кем она теперь — не знаешь? С этим молодым румынским хирургом Тома кажется?
Дверь наконец закрылась. И в кабинете стало слишком тихо. Сначала я подумал, что ослышался. Потом понял — нет. Кристоф на самом деле проинес это. У меня будто перестало биться сердце. Я смотрел в одну точку и не мог пошевелиться. Дыханье сперло, ладони стали холодными и влажными. Если об этом знает Кристоф, значит, по секрету это известно и многим другим. Но все предпочитают молчать и делать вид, что не знают. Если это действительно так, то рано или поздно до Сары все дойдет. В голове промелькнуло несколько вариантов, как избавиться от этой проблемы. Рассказать всё Саре самому. Отпираться до последнего, если она вдруг узнает, и уверять, что это лишь фантазии.
Уволиться из клиники — вместе с Сарой. Улететь ко мне на родину и забыть здешние интриги. Первые два варианта провальные. Сара всё равно заставит меня объясняться. Она не из тех, кто отпускает недосказанное. Вернуться в Грецию сейчас невозможно. Мне осталось два года до окончания ординатуры. Бросить всё — значит перечеркнуть годы работы.
Оставался один относительно реалистичный путь: уволиться вместе с Сарой и закончить ординатуру в другой клинике. Сменить место, обнулить среду. Нужно аккуратно, будто невзначай, спросить её, что она думает о возможном переводе. Я вспомнил, что Сара несколько раз предлагала поехать на выходные в Шварцвальд. Хороший повод для разговора. Нужно организовать поездку уже на этих выходных. Не откладывая, я достал телефон и быстро написал ей сообщение. Сам не понимал, чего именно боюсь. Не помню, чтобы когда-либо так избегал объяснений. Видимо, Сара стала для меня по-настоящему важной. Раз я готов изворачиваться и даже лгать, лишь бы её не потерять. Раньше всё было проще: с такими девушками я расставался без долгих разговоров.
До обеда я работал как во сне. Мысли крутились вокруг одного — как выйти из ситуации с минимальными потерями. Как уберечь себя от Сариных расспросов и возможных сцен.
Сосредоточиться было сложно. И пациенты, как назло, шли один за другим с особыми требованиями. Иногда мне кажется, что половина людей приходит в больницу не лечиться, а подтверждать собственную исключительность. Один мужчина настаивал, чтобы его приняли без очереди, потому что «он платит налоги вот уже двадцать шесть лет». Женщина средних лет устроила скандал из-за того, что в палате слишком яркий свет и это «влияет на её энергетику». Молодая девушка в длинной тунике попросила переставить кровать головой на север, по фен-шую. Парень, поступивший с переломом фаланги, требовал немедленную МРТ, потому что «чувствует, что что-то не так с его пальцами», хотя по обследованиям всё было в пределах нормы. Они говорили долго, вдаваясь в подробности, усиливая драматизм, впадая в панику. С ощущением, будто весь мир обязан вращаться вокруг их дискомфорта. Я кивал, объяснял, назначал обследования, корректировал назначения — и всё это время чувствовал, как внутри растёт раздражение. Как они меня все достали. В такие минуты я жалею что пошел в медицину. Больница для многих — сцена, а болезнь — повод быть услышанным и замеченным.
К обеду у меня гудела голова. Я вышел в коридор, направляясь в столовую, и почти сразу столкнулся с Сабриной. К моему большому удивлению она была одна. Без Тома. И в этот момент у меня появилась неприятная мысль: а может поговорить с ней? Попросить её, если Сара когда-нибудь спросит, не рассказывать о нас и все отрицать. Я огляделся по сторонам. Если мы сядем обедать за один стол, никто ничего не заподозрит — ведь мы просто коллеги. Тем более Сара никак не нарадуется, что я прохожу ординатуру рядом с Сабриной. В её глазах Сабрина — почти образец врача: такая умная, компетентная, профессиональная, человечная. Какими только эпитетами Сара её не награждает.
— Привет. Ты на обед? — стараясь звучать непринуждённо, спросил я.
Сабрина коротко кивнула.
— А где Тома?
— У него ещё один пациент. Доделает и присоединится.
Отлично. Значит, я могу как бы невзначай сесть с Сабриной за один стол, а потом к нам присоединится Тома — и никому даже в голову не придёт что-то подозревать. Я поплёлся рядом с Сабриной, делая вид, будто для нас совершенно привычно и обыденно обедать вместе.
— Ту женщину на третьей койке я уже отпустил домой, — сказал я, накладывая в тарелку свежие овощи. — Там ничего особенного. Перелома нет. Не понимаю, чего она так орала на всё отделение. Иногда в такие дни я прямо жалею, что не стал, например, фотографом или экскурсоводом. Так задалбывают эти пациенты — сил нет…
— Ты хочешь о чём-то поговорить? — поспешно перебила меня Сабрина. — Говори быстрее, а то Тома может прийти с минуты на минуту.
Я застыл. Впрочем, наверное, этого и следовало ожидать. Всё-таки это Сабрина. Людям привычны церемонии, вступления, эти маленькие разговоры ни о чём — обычная вежливость. Сама Сабрина, кстати, прекрасно владеет этим искусством: она может болтать с коллегами о погоде, о путешествиях, о чьих-то огородах и дачах. Она умеет растапливать лёд короткими пустяковыми фразами. Но только не со мной. Со мной она всегда холодна и пряма. Никаких разогревающих бесед, никаких мягких переходов — сразу к делу. Словно именно со мной она не хочет растапливать лёд.
— Ты переживаешь, что Сара узнает о том, что у тебя со мной был секс?
— Есть такое… — замялся я. — Мне бы не хотелось её расстраивать. К тому же я подозреваю, что уже многие знают о том, что было между мной и тобой.
— Не переживай. Саре я ничего не скажу. Незачем обижать такого солнечного ребёнка. А про то, что у нас с тобой якобы что-то было, никто не знает. Были какие-то поползновения слухов, но потом, когда люди узнавали, кто именно разносит эту информацию, они тут же успокаивались.
— Ты про Кристофа?
— Да. Ему уже никто особо не верит.
— Хотя бывает, что он может говорить и правду, — усмехнулся я.
Сабрина тихо хихикнула и подмигнула мне.
— Нам с тобой повезло, что именно он знает эту правду, — сказала она и легонько толкнула меня в плечо.
Эта улыбка и эти почти приятельские подмигивания были для меня настолько чужды и непривычны, что на мгновение я даже подумал: неужели передо мной какой-то добрый двойник Сабрины? Настолько сильно преобразилось её лицо, когда она вдруг так улыбнулась. Хорошо, что в этот момент она отвернулась к буфету и принялась выбирать горячее. Я очень надеялся, что она не заметила моей растерянности — хотя с её проницательностью всё возможно.
— Спасибо тебе большое за понимание, — поспешно сказал я, заметив издалека Тома.
— Не за что. Живи счастливо, — в своей привычной холодной манере ответила Сабрина.
— И ты тоже. Я вам с Тома желаю счастья.
— Спасибо, — усмехнулась она. — Тома, ты здесь? А нам с тобой тут как раз счастья пожелали.
Тома подошёл ближе и перевёл взгляд на меня.
— Ты, что ли? — уточнил он.
Я кивнул.
— Спасибо. За нас не беспокойся, — ответил Тома, и в его голосе отчётливо прозвучала враждебность.
Я снова кивнул и нарочно замедлил шаг, чтобы отстать от них. Тома повернулся ко мне спиной и словно невзначай загородил собой Сабрину.
Ну и хорошо. Самый главный вопрос я решил. Беспокоиться больше не о чем. Может быть, даже не придётся переводиться в другую больницу. Действительно, чего переживать? Ну наболтал Кристоф всякую чушь. Как сказала Сабрина, ему всё равно уже никто не верит — сам выставил себя дешёвым треплом. И, честно говоря, мне его даже не жаль.
— Азар… — услышал я позади себя родной голос моей конопушки.
Я обернулся. Сара обошла всю очередь и остановилась передо мной — светлая, нежная, как луговой цветок где-нибудь на греческих островах.
— Пойдём обедать? — сказала она, беря меня под руку.
Я на миг замешкался, но потом вдруг понял одну простую вещь: на обеденном перерыве мы можем быть рядом, и никто нам ничего не скажет. Ведь то, что мы теперь вместе, не надо больше скрывать. И как же это легко — жить, когда больше ничего не нужно прятать и стыдиться.