последняя зима Снеговиковой

                навеяно http://proza.ru/avtor/asugrob
                и рецензией автора от 02.02.26 11:45









           Учитель рисования, даже самый удачный автопортрет которого было просто невозможно отличить от натюрморта с красно-бурой, испещренной паршою и куперозом, картофелиной, закрыл изнутри дверь классной комнаты и, тяжело шаркая по затертому скрипучему паркету, направился вперевалку ко второй парте в среднем ряду. Глаза учеников завороженно следили за паркетным променадом. Остановившись возле парты, изошник расстегнул пряжку своего брючного ремня — пыхтя, раздувая синюжные прожилки на мясистом мужицком носу, выдернул-таки из-под нависавшего брюха узкую кожаную ленту и со всего размаху ударил Снеговикову по лицу...
           Следующие три минуты солировала в хоре одна Снеговикова, визжа, плюясь, вырываясь из мертвой хватки экзекутора и ловко уворачиваясь от серповидной пряжки — вдогонку за хлесткими шлепками по классу разносились вопли: «Я думала, так можно! Я не знала, что нельзя! Ай! Ай-ай!! Помогите!!!»
           Днем ранее организатор конкурса «Маленькие Микеланджело» позвонил человеку-картофелине и, удрученно кряхтя и откашляваясь перед каждым словом, поведал, что картина его любимой ученицы оказалась на поверку контурной раскраской с компиляцией чужих рисунков, сведенных малолетней прохиндейкой под копирку.

           Удивительно, но именно эта история вдруг проявилась в памяти писательницы Елены Сергеевны Снеговиковой — ее злосчастная школьная мазня статично, будто во вспышках стробоскопа, замерцала в голове.
           Впрочем, почему же «вдруг»? В действительности — вполне закономерно: Снеговикову только что усадили на табурет в глухой квадратной комнате для допросов, пристегнули наручниками левую кисть к стальному карабину на ободе стола и предъявили обвинение в использовании нейросети для написания художественных произведений.
           Снеговикову не столько ужасал тот факт, что все ее одиннадцать рассказов распознаются чертовой машиной как нейротекст, сколько добытая ушлым опером ее частная переписка с гражданкой Израиля, в которой она сообщила своей семитской тезке дословно следующее: «Получается чудовищный парадокс: чем больше автор работает над текстом, шлифует его, убирает воду и повторы, тем больше он становится "похожим на ИИ" для этих тупых скриптов. Автобиографическая повесть, выстраданная и выношенная, — вдруг "написана роботом". Это не просто ошибка, это — плевок в душу».
           Интуиция не подвела — опер порылся в тонкой папке и продемонстрировал Елене Сергеевне скрин рецензии от второго февраля, которую она беспечно накропала под текстом подружайки, проживающей не абы где, а в Земле Обетованной.
           Попахивает международным скандалом: ведь, коли она убедила гражданку Израиля в том, что лишь благодаря титанической работе живого автора над своим произведением сатанинский чекер ошибочно приписывает авторство нейросети, то, значит, в выстраданных и выношенных в писательской утробе рассказах самой Снеговиковой не должно быть ни смысловых ляпов, ни повторов, ни воды — они должны быть идеальны, как романы Льва Николаевича — при мысли об этом Елена Сергеевна едва не обмочилась в паническом припадке. Вернее, обмочилась, увидев, как опер достает планшет и открывает в интернете рассказ «Двое под одним зонтом»...
           — Ну что же, давайте препарировать уродца... — механически и как-то отрешенно начал оперативник.
           — Вы обо мне? — Снеговикова испуганно заерзала на мокром табурете.
           — Нет, я про ваш шедевр. Итак, приступим...



           Выписка из протокола допроса писательницы Снеговиковой Е.С. и протокола о проведении следственных действий в виде проверки её рассказа на месте:
           «Воздух за забором был другим — густым, напоенным полынью, медовым ароматом переспелых трав и медным дыханием приближающегося заката» — с чего вдруг от заката несло какой-то МЕДНОЙ респирацией: у заката пародонтит? беременность? окислились протезы в закатной пасти?
           «Тропинка вилась по краю поля, узкая, протоптанная кем-то давно. Он шёл впереди, раздвигая зонтиком, как маятником, высокие стебли лопуха и репейника. Она следовала за ним, положив руку ему на плечо, чтобы не оступиться в колею» — откуда взялась КОЛЕЯ на узкой тропинке?
           «А над всем этим висел золотой, густой, как сироп, свет. Он лился сбоку, превращая каждую паутинку в огненную нить» — как, во-первых, свет может ВИСЕТЬ, и, во-вторых, одновременно литься СБОКУ, хотя в предыдущем предложении изволил висеть «НАД» — "свет Шрёдингера"?
           «Они остановились, и в тишине, нарушаемой лишь жужжанием шмеля и далёким гулом электрички, к ним пришли воспоминания. Не сразу. Не как яркая картинка, а как запах, как ощущение в ладонях» — они вроде не в доильном зале при заводе слепых познакомились: что за нелепая синестезия в воспоминаниях стариков?
           «Первая капля упала на сухую, потёртую ручку зонта со звуком, похожим на чёткий, металлический щелчок. Он не стал торопиться, суетиться. Медленно, с тем же древним, спокойным достоинством, с каким вышел из дома, он упёр железный наконечник зонта в землю, нашёл большим пальцем маленькую, потёртую скобу. Раздался знакомый, резкий щелчок, и над их головами, как крыло большой чёрной птицы, распахнулся потрёпанный, пропахший историей купол» — не многовато ли «ЩЕЛЧКОВ» от разных источников звука в трех предложениях, борчиха с повторами? дед РАСКРЫЛ ЗОНТ, УПЕРЕВ ЕГО ЖЕЛЕЗНЫЙ НАКОНЕЧНИК В ЗЕМЛЮ?! чиво?! чивоблять?!! дед, как и автор, начисто рехнулся, видимо...
           «И полилось. Дождь зашумел по плотной ткани, сперва робко, отбивая редкую дробь, потом всё увереннее, чаще, сливаясь в сплошной, умиротворяющий шум. Он превращал золотой, торжественный вечер в серебристо-серый, уютный, бесконечно свой мирок» — уютным, серебристо-серого цвета, мирком могут быть только морозильные камеры для свиных туш: как автор вообще соотносит «стальную серость» с понятием «уюта» в контексте этого пасторального сюжета?
           «Он, как и шестьдесят лет назад, почти неосознанно наклонил зонт в её сторону, подставив свою левую руку редким ударам капель» — какие еще «РЕДКИЕ УДАРЫ КАПЕЛЬ», если двумя предложениями выше дождь «зарядил, сливаясь в сплошной умиротворяющий шум»?
           «Они шестьдесят лет назад нашли друг друга под куском дерюги» — ну, этой финальной метафорой можно описать весь рассказ: символом судьбоносной встречи здесь служит не колосящееся в знойном мареве ржаное поле; не дерево на его краю, стянувшее на себя две линии жизни под летним ливнем, а кусок вонючей дерюги — отшлифованный выбор автора, отлично характеризующий и рассказ, и его самого.



           — Ну что делать-то будем, шлифовщица? А, черт, не расстегивается... — опер возился с пряжкой ремня, стоя возле Елены Сергеевны. — Открою тебе секрет по большой душевной милости: созданные нейросетью художественные произведения по горло забиты логическими нестыковками и абстрактными галлюцинациями, серая мышь ты моя уютная с предзакатным дыханием меди, ну и тотальным стилевым примитивом. Именно поэтому чекеры вычисляют их, не находя того, что в народе называют уникальным авторским почерком...
           — Может быть, решим вопрос без насилия? Нас же здесь только двое. И свет вон повис как раз... — писательница подняла взгляд на опера, судорожно облизнув губы.
           — Я выбираю насилие...




          • Я выбираю насилие — I choose violence, слова Серсеи Ланнистер в ответ на ультиматум религиозных фанатиков, отрицающих любое инакомыслие («Игра престолов», 6 сезон, 8 серия)