Великий гуманист

С точки зрения христианской истины, человек, верующий в прекрасное земное будущее для потомков, но отрицающий Бога и вечную жизнь, находится в состоянии глубокого духовного самообмана. Мне понятны чаяния сердца без веры, потому что, пережив этот опыт безверия, я изнутри знаю, что происходит в душе, когда она пытается оправдать смысл, который изначально сводится к энтропии, к полному краху всего и вся, и держится на зыбучем песке иллюзий.

Такой человек возводит свою внутреннюю вселенную на фундаменте, который кажется ему гранитом: на вере в прогресс, в силу разума, в благодарность потомков. Но он искренне не замечает, насколько это основание разрушительно и противоречит любви, без которой всё бессмысленно. Жить ради некоего блага, которое неизбежно станет прахом, — значит отдать свою жизнь тому, кто никогда не оценит и не ответит. Это иллюзорное благо — не человек и даже не Бог, а самопридуманный идол. Это как написать картину или сшить куклу и служить этому творению, игнорируя собственные нужды. Это когда «суббота для человека», а не человек для субботы, когда буква закона оказывается важнее духа, когда самая главная потребность человека в Спасителе игнорируется ради имиджа «великого гуманиста».

Откровенные эгоисты честнее даже самых великих гуманистов, потому что не лгут хотя бы в главном: они живут для себя. Гуманисты же говорят, что живут для блага всех, а на самом деле живут для собственного самооправдания, можно сказать — для образа.

Главная слепота гуманизма — в невидении проблемы греха. Гуманизм борется с голодом, болезнями, невежеством, веря, что технологии и прогресс — панацея. Но он отказывается видеть корень всех бед: разорванную связь человека с Богом, испорченную грехом человеческую природу, которая любое благое изобретение обратит в орудие нового порабощения. Гуманисты надеются построить рай на песке падшего человеческого сердца, украшая его комфортными  дворцами и цифровыми технологиями. Это тщеславная и наивная надежда. И при этом они с лёгкостью, которую выдают за мужество, примиряются с тем, что все эти будущие поколения, ради которых якобы всё и замышляется, тоже бесследно канут в небытие, как весь прогресс.  Каков же тогда смысл всех этих усилий? Получается великое строительство, где сама стройка и строители, и те, кто будет жить в построенном, обречены на полное и окончательное уничтожение. Но совесть — этот голос вечности в душе — не может с этим примириться, поэтому её приходится усыплять громкими словами о «научном прогрессе» и «наследии», о будущем, в котором их уже не будет.

Именно поэтому, с духовной точки зрения, такой «праведник прогресса» находится в положении куда более опасном, чем разбойник, распятый по правую руку от Спасителя. Разбойник был явным грешником, он видел свою неправду и свою немощь, и потому его отчаянный крик — «помяни меня, Господи, когда приидешь в Царствие Твое!» (Лк. 23:42) — стал вратами спасения. Он увидел Истину и ухватился за Неё. Но великий гуманист, облачённый в ризы собственных добрых дел, не видит нужды в помиловании. Его добродетели — альтруизм, трудолюбие, забота — становятся кирпичами в стене, отделяющей его от Бога. Он, как тот фарисей, внутренне благодарит Бога (или судьбу), что он не таков, как прочие люди (Лк. 18:11-12), и устремлён к высоким целям. Но это и есть высшая форма гордыни — гордыни духовной. Он служит не живому Богу, могущему спасти всех, а абстрактной идее будущего, которая сама есть мираж. Он любит человечество, но не видит человека; хочет спасти мир, но отвергает единственного Спасителя.

Такой путь — это путь тяжкого самообмана, духовного обольщения, где последняя и самая изощрённая уловка падшего духа заключается в том, чтобы внушить человеку, будто он может обрести смысл, отрицая Того, Кто есть источник всякого смысла; будто он может быть жертвенным, отрицая единственную Жертву, искупившую мир; будто он может победить смерть заботой о тех, кто тоже умрёт, отвергая Того, Кто один воскрес. Это трагедия неверия, прикрытая личиной героизма, и только честный взгляд в бездну собственной немощи и крик: «Господи, спаси!» — может вывести из этого тупика.

И трагедия здесь не в злом умысле, а в слепоте, которая в погоне за благом не видит собственного блага и нужды в Спасителе. Именно поэтому такое положение психологически опаснее положения разбойника на кресте. Разбойник, осознавая свою вину и нужду, возопил: «Помяни меня!». Гуманист же уверен, что здоров, и лечит мир, не замечая раны в собственном сердце.

Так и моя жизнь была некогда метанием гуманизма, которое хотелось скрыть даже от себя. Изначально движет идея улучшить мир ради улучшения мира, чтобы боли и страданий было меньше, или хотя бы чтобы не участвовать в них, на худой конец — чтобы если и страдать, то «за дело». А лучше пусть страдают те, кто заслуживает это по своей вине… Но это лукавство! Банальный, прикрытый страх перед страданиями и своей беспомощности в деле «всеобщего блага»!

Как ни старайся, а мир изменить невозможно, поскольку сама природа человека изначально изуродована грехом. Никто не рождается с чистыми помыслами: свободная воля без осознания Истины превращается в корабль в бушующем океане жизни без управления. С одной стороны, душу охватывают страсти, с другой — тоска по прекрасному, доброму, вечному. И выхода нет: корабль обязательно утонет, потому что смерть неумолима. Она делает равными и великих гуманистов, и великих злодеев, если эту смерть не победить. И Христос её победил.

Что мешает гуманистам увидеть Христа? Казалось бы, это люди, которые хотят блага для всех, но они не видят Источник этого блага, потому что так замаскировали свою нужду в спасении, что готовы даже собой пожертвовать, лишь бы не признавать, насколько ошибочны их представления о благе. Духовная слепота стала единственным утешением и обезболивающим в мире, где всё пропитано болью и страданиями, где «вся тварь совокупно стенает и мучится доныне» (Рим. 8:22).

И только с опытом или от сильного потрясения, когда сил на строительство светлого будущего уже не остаётся, приходит тихий ужас. Оглядываясь назад, человек видит, что все его труды — лишь суета (Еккл. 1:14), и что скоро он сам умрёт, станет ничем. Более того, все те, для кого он старался, тоже умрут. А память? Даже если её сохранят на какое-то время, потом и она исчезнет, став вечным забвением, растворится в небытии вместе с последним человеком, который мог бы прочитать имена на памятниках.

Почему мечта о том, чтобы тебя помнили (или вообще воспоминания, на которые часто надеются, чтобы было что вспомнить в старости), лучше мечты о вечной жизни, которую обещал Бог и явил Своим Воскресением Христос? Откуда уверенность, что в старости вообще останется память? И какой прок от памяти, которая по сути является воображением и не может ни поддержать, ни помочь, ни утешить, ни накормить, ни позаботиться, ни защитить?

Самоиллюзия. Кроме того, память всегда размыта, всегда одностороння, всегда полна вымышленных дополнений и лукава по сути. В сравнении с наследием, обещанным Богом, память — это призрак, забирающий у человека всё, а взамен не дающий ничего, кроме иллюзий.

Истина в том, что главное в памяти — это память о себе, то есть самосознание, которое и есть личность. Но отсутствие веры в продолжение жизни личности после смерти и убеждение, что эта самая личность погибнет и исчезнет навсегда, уже обесценивает саму память. И тут является личная гордыня! Признать абсолютное своё исчезновение личность отказывается — это и понятно, потому что Бог сделал душу бессмертной. Но и верить в продолжение своей жизни, а значит, и в ответственность после смерти, страшно. Ведь это значит попасть после смерти в мир, ещё более непредсказуемый и непонятный. Почему не верят Единому Богу, Который обещает совершенно другой мир, полный радости и счастья? Потому что грех не позволяет надеяться на прощение.

Прощение кажется высшей несправедливостью и обесценивает все благие труды, что бьёт по самолюбию, по тщеславию и гордыне, особенно у гуманистов. Для них лучше мечтать о будущем, где их не будет, чем признать несправедливость прощения, которое спасает от приговора разбойников, мешающих их благу.

Страх быть всегда и попасть в мир, где вместо справедливости будет прощение; вечно жить там, где непонятны правила и пребывает единый Судья, видящий насквозь помыслы каждого, – это для человека, привыкшего скрывать даже от себя свой крах надежды, хуже даже полного исчезновения. Это как ужас без конца, поэтому и выбирают «ужасный конец».

Люди просто не верят в то, что навсегда избавятся от греха, и боятся разделить участь праведников, которые вечно унижены, осмеяны и от этого кажутся наивными или глупыми, неинтересными, ненужными и мешающими жить другим… Другое дело — герои и памятники им. И кстати, памятники — не просто дань традиции, это отчаянная попытка доказать, что можно запечатлеть свою надежду, оставить зарубку в вечности, в которую на самом деле никто не верит. Памятник по сути — это крик души, не желающей мириться с полным исчезновением. Это немое свидетельство того, что человек создан для вечности (Еккл. 3:11), даже если умом он эту вечность отрицает.

И здесь открывается главный страх, который гуманист, потерявший Бога, прячет даже от самого себя: страх домыслить свою картину мира до конца. Потому что если домыслить её честно, то вывод будет только один: всё бессмысленно. Да, можно лечить болезни, но пациенты всё равно умрут. Можно строить дворцы из стекла и стали, но они обратятся в руины, когда погаснет Солнце. Можно писать книги в надежде на бессмертие, но Вселенная остынет, и ни одной книги не останется. Этот вывод настолько невыносим, что психика защищается: она заставляет человека не думать о конце, заглушает мысль о небытии суетой, работой, новыми проектами. А к старости, когда суета уже не спасает, многие просто тупо ждут конца или даже приближают его — не из мужества, а из усталости сопротивляться неизбежности. Это не жертва, как кажется со стороны. Это капитуляция перед приговором, который пытаются украсить венком из лавровых листьев.

Но это мельтешение мыслей, эту тоску ничем не заглушить, и эту гордость, которая не позволяет признаться в тоске, тоже невозможно просто забыть. Многим так хочется верить, что всё не зря, что твой труд что-то значит, что запомнят. Но все эти попытки удержать себя в чужой памяти — только тени настоящей жизни. Потому что настоящая жизнь — это не когда тебя помнят другие, а когда ты сам помнишь и предстоишь Тому, Кто не забывает и помнит всех.

К сожалению, здравый смысл не способен вырвать человека из власти идола гуманизма. На это способна только боль отчаяния, когда уже будет поздно что-то менять, но тогда и открывается дверь надежды. Если, конечно, в погоне за идеями гуманизма человек не уничтожил в себе искру той настоящей любви к ближнему, которая даже вопреки смерти надеется уже не на спасение тела или мира, а на спасение души.

---

Гуманист внешне безупречен, делает добро, даже готов умереть за идею. Но внутри него — самообман, который он заполняет шумом собственных достижений. Поэтому разбойник на кресте остается честнее: он не строит иллюзий о своей праведности, он просто взглянул на Распятого рядом и увидел в Нём единственную надежду. И этого оказалось достаточно, чтобы «ныне же» быть в раю с Христом (Лк. 23:43). А гуманист смотрит на небо и видит там холодную завораживающую пустоту, но боится признаться себе честно, что эта пустота не благо и не выход, а то, что вытесняет надежду из его собственного сердца.