Путь души

Под гимн плача из моря слез вырвалась душа из обители тела своего. Не имея чувств, эмоций, лишь только любопытством преисполнена она. Плывёт по течению судьбы куда-то вверх, лишь изредка оборачиваясь на зов скорби, что доносится из каменного храма, взора божьего предел. Оглядкой робкой, ощущая лишь неизвестную живым тоску, желание призрачное мелькает улыбнуться тем внизу, кто прощание в небо посылает.

Горький цвет витает эфемерной нитью белой наверху, провожает душу он до первых врат, что первыми пошлют привет. Пронзят они так быстро слух, забвение обретший, так скоро развеют одиночества трудный час между небом и землей. Новоприбывшая, растерянная от такого знакомого, но в то же время неизвестного места, душа получила свою первую букву на лбу, после чего приглашена была на мост мраморный, откуда вид открывается на протекающую под ним реку, столь же искреннюю, сколь длинной, без видимого конца, она пролегает куда-то вверх. Вглядевшись в жемчужную рябь, увидела она все те улыбки, все те честные и незапятнанные иллюзией эмоции, которые она смогла вызвать у людей. Все те "спасибо", что из уст лились ключом, все счастливые глаза, что смотрели прямиком в душу, обнаружила она за всю свою насыщенную жизнь в этом молочном отражении. Преисполненная радостью, роняя хрупкие слезы, помахала она последней улыбке в отражении, словно так уже делала раньше, как будто бы так надо было ответить, будь она человеком. По лестнице, увеянной тонким ароматом ландышей, напоминавшим, кажется, весну, вздымая все выше, она вдруг обнаружила, что не звенят больше капли на ресницах, исчезло жжение со щек.

Пройдя вторую арку, уже без удивления, ощутила она вторую букву на лбу, не то клеймом, но чем-то определённо важным светит на челе. Ландыши заснули, проснулись остальные цветы периода зарождения, что нотой на стане прокладывают путь через длинный коридор, усеянный окнами. Эти окна, если их так можно назвать, висят в воздухе в этом коридоре из свежей, ещё ни разу не кошенной травы. Проходя мимо них, не без детского любопытства, ощущая необходимость следовать дальше, словно на ухо было прошептано тонким голоском указание, не могла не вглядываться она в эти окна, с опаской замедляя свой шаг. В этих окнах запечатлено то, что в мире живых ускользает, стоит только выйти из дома. Словно фотография, но только живая. Мимолетное событие, но ты живёшь в нем, пока наблюдаешь из окна. Наблюдаешь за тем, как что-то ускользает и не имеет возможности быть схваченым, будь то листок клена пролетевший сквозь лучь солнца, который так долго и усердно пробивался сквозь тучи, ждал удобного случая, или молнии краткое присутствие, разрезающее строго воздух и разливающее лаванды свет по небу, при этом громко о себе заявив. Так точно она видела людей, которые были лишь событием в ее жизни, которые проплывали мимо корабликом в маленьком канале водостока. В каждом таком окошке были все те люди, которые остались незамеченными или сделались таковыми для неё, не то из зла, не то из добра. Желая кого-то узнать, с каждым пройденным окном немая память все больше отрезала ее веру в то, что очередное мимо проходящее лицо возродит хоть малое воспоминание. Растерянная, потерянная в собственных суждениях о том, не может ли она вспоминать или не знала вовсе, незаметно для себя прошла она третью арку и так же незаметно была вручена ей третья буква.

Очнувшись от междоусобиц мыслей острым, жарким ароматом раскаленного песка и омытых летним дождём камней, она обнаружила себя стоящей среди множества писем, ответить на которые уже нельзя. В них было сокрыто все то, что люди, знающие ее еще в обличии человека, думали про неё. Какие-то письма были красными, обугленными, их было страшно открывать, какие-то были шелковой белизны, без единого помятого уголка. Дозволение остаться и прочесть некоторые ветром пронеслось в ее ушах. Она взяла письма всех цветов по нескольку и принялась открывать, начиная с тех, которые, как ей казалось, должны были бы ее взволновать и заставить ощутить холодный пот на лбу. В обугленных красных письмах был лишь гнев, проклятия, злоба, которые душа приняла спокойно, как данное лишь только, без сопротивления тому, что есть. В зелёных были добрые пожелания, в синих были возложеные надежды, в жёлтых — сомнения, черные желали смерти, ну а белые были посланы ей теми, кто слепо верил и любил несмотря ни на что. Белых письма было три и лежали они одной отдельной стопкой у четвертых врат. Они были подписаны некими "мама", "папа", "любовь". Она откуда-то понимала, что эти письма содержат самые чистые и незапятнаные чувства, и, словно человек, полная доверия этим близким неизвестным, не сомневаясь в этих неких, эти письма не открыла. Она знает, уверена в том, что там она, ее частички, потому с той же любовью уложила их на место, прикрыла одеялом из почтения и преданности, проводила их взором последнего прощания и двинулась сквозь портал, скрестив руки там, где по привычке человек держал своё сердце.

Не замечая очередного символа на лбу, застыла она перед мостом из не вызывающих доверия досок, ведущим в молочный туман, которым был укутан не только путь вперёд, но и пропасть, над которой пролегал хлипкий мостик. Нерешительным шагом начала она свой подвиг преодоления странного, неизведанного ею чувства, что у живых зовётся страхом. На пути ей встречались как новые, так и гнилые доски, готовые при первой же возможности провалиться вместе с ней в неизвестность, но иногда ей попадались и дыры - отсутствие, в котором она видела всё то, что причинила близким своим и всем тем, кого знала когда-то. Где-то была причинена боль, где-то она была причиной разочарования, где-то разбитые сердца и даже предательства, от которых пропасть в мосту была шире всего и перепрыгивать которые было труднее, ведь для такого прыжка были необходимы решимость и сила не отдаться чувству вины, которым были пропитаны эти эпизоды. Перед каждой щелью, которую переступала её девственная чистая стопа, из уст невольно вылетало самое искреннее "прости". Хотя смысл этого слова ей и не был известен, но почему-то она чувствовала свой долг произнести это перед каждым в последний раз. Роняя капли раскаяния, которые жадно впитывались старыми дощечками, как вечно просыхающая почва, ждущая дождя, душа растворилась в этом облачке и оказалась перед пятой аркой лишь тогда, когда глаза ее налились кровью от сожалений, а язык онемел от извинений. Взглянув впервые ввысь, где была россыпь невиданных её телом в обители звёзд, проглотила она ком, вставший поперек, как кость в горле до боли голодного хищного зверя.

Пятым символом на лбу было ознаменовано её прибытие в небольшой дворец из мрамора. Портал дворца приглашал ее, заманивал интригой, пользовался ее любопытством. В просторном, ярком коридоре у стен стояли статуи, изваяния, мемориалы, обелиски. У каждой из них на табличке были выбиты имена, название вещей, событий. Их всех объединяло лишь то, что у души, эти неприкасаемые чудесные объекты вызывали неизвестные ей чувства. Со жгучим ощущением утраты, незавершенности, злости, что не овладела она тем или иным. То была выставка того, чему завидовала она, чего или кого желала, не делая первых шагов на встречу, все то, что вызывало сожаление при утрате возможности владения. Шаги здесь звучали громче всего, словно подчеркивая значимость ее пристутствия среди всего того, что не стало её по собственной вине. Эхом ударялись шаги о мрамор, витали в зале с ароматом стерильности и врезались в уши бедной, растерянной от пустого ощущения вины, души. Собрав в себе стремление, из-за отсутствия которого зала была переполнена понятными лишь людям ценностями, ускорила она шаг в сторону света, что разливается последним августовским рассветом.

— Шестая, — прошептала она про себя, оценив собственную наблюдательность, аккуратно пальпируя свой лоб. Мшистая мощеная тропа вела к последней лестнице, а вокруг разносился звук перекатывания сухой листвы деревьев, которую душа не могла разглядеть тут. Словно все эти звуки доносятся осенью с земли, каждым листком, что катится усопшим телом, разносится ветром во все стороны света. Оттого здесь и благоухает палая листва, да мокрая кора. Таким же эхом звучат здесь ниоткуда рассказы о том, о чем грезила она будучи человеком: какие мечты она имела, намерения, побуждения, чем болело и горело ее сердце, отчего и сгорело оно в конце концов от несбытычного вместе с тем, как сгорел ясный взгляд ее на смертном одре, пока не потухли веки, громко сомкнувшись, разбудив тем самым чуткий сон горьких слез прощающихся подле. С мокрыми глазами, но с улыбкой на лице, прошла она сквозь эхо. Вступив на ступень последних врат, не желая смотреть ввысь, поддавшись тяжёлым думам ни о чем, да обо всем, медленным шагом начала она подъём. И лишь раз, низко, из-под плеча, ввернув голову прощанию прошедшему, взглянула она на путь свой пройденный и на дом, покинутый навеки. Усыпив бурю внутри себя, замерла она у последней ступени перед аркой. Замерла и стала слушать.

Почти неуловимим был момент падения снежинки в сугроб для ее ушей, который доносился из дома, но раздавался отчетливым эхом за седьмой аркой. Переступив порог, ощутила первым делом она холод, свежесть, прохладу, жажда по которой изнывает в жару, так это было приятно. Грудь наполнялась ароматом нового сатина на первом снегу, что хлопьями ложится на историю её жизни. Пытаясь понять, что увидеть здесь она должна, лишь вертела головой в поисках чего-то, что должна вспомнить, о чем должна ещё поблагодарить, попросить прощения, выразить сожаление, вымолить возможность, пока не увидела образ впереди, у обрыва, конца её пути. Обомлев от изумления, робкий шаг душа направила на встречу, ощущая острую необходимость разглядеть этот образ, что сиянием небесным постепенно освещал память её о том, что она должна почувствовать в последний раз. Подходя ближе, в груди что-то сжималось так сильно, что должно было мешать дышать, но в тоже время заставляло вбирать в себя воздух так сильно, как никогда этого не хотелось. Глаза хотели источать все слезы этого мира, но что-то словно закупорило протоки. Не сразу, но подойдя лишь только до расстояния вытянутой руки, душа смогла разобрать то непонятное слово, которое меж ключиц свербило и терзало грудь. Слово, которое когтями рвало клетку, в которой заточено было как зверь, грудь её, набухавшую при каждом вдохе. Любовь. Вот что предстало пред ней в ожидании. Та искренняя любовь, которой предана она была тогда, и вспомнила о долге преданности сейчас. Стояла её любовь неподвижно, роняя взгляд на душу с лёгкой улыбкой и нежным благословляющим взглядом. Взгляд ее дарил душе воспоминания ощущений, чувств, волнений, счастья, всевозможный спектр эмоций, который она пережила вместе с ней и готова пережить ещё хоть сотню раз, если бы только жизнь позволила ей столько дать. После недолгого созерцания взглядов, протянула любовь обомлевшей душе руку свою, приглашая в последний раз окунуться в объятия её перстов, таких тонких, таких нежных, тёплых, как в первый раз робкого касания. Растворившись в последнем прикосновении, одарившим её, душу, возможностью вспомнить эту долгую историю любви, святой образ, взглядом указав, пригласила подойти с ней вместе к краю. Любовь охватила лицо потерянной души своими тёплыми руками, одарила последним поцелуем, который вызвал у души коллапс эмоций, словно умерла звезда. Подняв души взгляд на очи любви, провела она рукой по лбу её, словно поправляя волосы, сжала кулак и приподнесла его, словно душа должна была поднести свои ладони и что-то поймать из раскрывшейся кисти её любви. А из руки любви посыпались те буквы, что душа носила весь свой путь над взором своим, преисполненным детским любопытством. С удивлением обнаружила она у себя в руках и седьмую букву, про которую забыла и не заметила на входе. Вопрошающим взглядом душа обводила эти буквы в своих ладонях, пока любовь наконец не сказала ей: "Переступив этот край, начало жизни ты положишь, одарив своей любовью новую историю. Ты будешь причиной жизни и создашь новый смысл, создашь новый мир, новые чувства, новую любовь. Там дитя, что вот-вот увидит свет. Твоё дитя, твоё новое обращение. Дитя, которого не было бы никогда, если бы ты искренне не полюбила тогда, когда была тем человеком. Так возьми же буквы ты свои, собери из них имя, прижми к груди своей, и падай в новую жизнь, ведь тебя там ждут как никого никто никогда не ждал. Это твоя новая жизнь".

Выбрав имя, потешив всполыхавшие ярким планемем чувства от взгляда на любовь, душа спиной устремилась вниз, в новую жизнь, не отрывая взгляда от образа, что вызывал в ней все те чувства, которые человеческое обличие не способно выбрать в себя всецело. Благоговея перед этим образом в падении, не смыкала глаз своих душа, пока от удара не раздался детский плач, вызвавший незапятнанно чистую улыбку матери, и такие же чистые слезы отца.