Пламя, Нежность и Зов Неуловимого

Ночь окутала город бархатным плащом, где звёзды мерцали, как брызги шампанского, а луна, словно серебряная монета, была брошена на грудь небес. На изгибе узкой улочки, в тени старинного дома, стоял Он. Его сердце, подобно раскалённому углю, переплавлялось в тиглях невысказанных желаний. Он ждал. Ждал ту, что станет ответом на немой крик его души.
Вдруг, словно вспышка молнии, перед ним возникла Она. Её волосы – водопад черного шёлка, в котором тонули лучи фонарей. Глаза горели, словно два уголька, раздутых ветром страсти. Она – воплощение пламени, вырывающегося из груди, чья душа наполнена до краёв жаждой, подобной бурлящему вину. "Меня ли ищешь?" – прошептала она, и её голос был как шёлк, скользящий по коже. Она предлагала себя, огненную, земную, манящую. Но ответ был эхом, замершим в воздухе: "Нет, не тебя."
И тогда, словно рассвет, пробивающийся сквозь туман, появилась другая. Её лицо – бледный лепесток розы, на котором играли блики луны. Косы – золотые нити, сплетённые солнцем. Она излучала ауру безмятежности, обещание счастья, настолько безмерного, что оно казалось нереальным. Её сердце было хранилищем нежности, сундуком, полным драгоценностей ласки. "Меня ли зовёшь?" – спросила она, и её голос был как мелодия арфы, уносящая прочь все тревоги. Она предлагала ему чистую, светлую любовь. Но и ей, увы, пришлось услышать: "Нет, не тебя."
Он снова погрузился в тень, ощущая, как его сердце, словно потухший костёр, остывает. И тогда, из самой сердцевины его тоски, из запредельной дали, проступила Она. Она была соткана из света и мглы, из грёз и недосказанности. Туманный призрак, сотканный из ускользающих желаний, из невозможного – Она была лишь мечтой. Её прикосновение было бы подобно ветру, а объятия – пустоте. "Я – мечта, невозможность, туманный призрак света и мглы; я бестелесна, неосязаема: не могу любить тебя," – прозвучал её голос, тонкий, как паутинка, не от мира сего.
И в этот миг, когда всякая земная надежда угасла, Он, наконец, понял. Понял, что искал не страсть, не нежность, а ту самую, невозможную, неосязаемую мечту. И тогда, словно очнувшись от долгого сна, он произнёс, и голос его был полон отчаяния и восторга: "О, приди же ты!"
Это был зов к тому, что невозможно ухватить, к тому, что существует лишь в глубинах воображения, к той самой мечте, которая ускользает, но чье притяжение сильнее любого земного огня или нежности. Это был зов к неуловимому, к тому, что обещало высшее, неведомое счастье, даже ценой полного одиночества.
В этом крике была вся его боль, вся его вера, всё его существо, протянувшееся к невесомому, к тому, что могло существовать лишь в его самом сокровенном "хочу".