Излишек. Сорок семь минут. 1 часть

Ночь в Москве — штука специфическая. Она не чёрная, нет. Она — фиолетовая, тягучая, как чернила, разлитые неумелой рукой чиновника из наркомата. Именно в такую ночь, когда мысли путались в клубки и отказывались ложиться на строку, в моей квартире на Большой Садовой раздался негромкий, но отчётливый стук.

Не в дверь. Стук раздался в воздухе, где-то между печкой-буржуйкой и книжной полкой, — сухой, канцелярский звук, будто кто-то поставил печать на невидимый документ. И на этом месте возник он.

Он был неприметен, как серый плед, забытый в трамвае, и пах слегка нафталином и остывшим чаем из железного подстаканника. Посетитель сел на краешек стула, бережно положил на колени потрёпанный портфель цвета мокрой мыши и промолвил голосом, в котором не было ни капли беспокойства, только лёгкая усталость от бесконечных инвентаризаций:

— У вас, Михаил Афанасьевич, образовался излишек. Сорок семь минут. Бесплатных. Незапланированных.

Я, естественно, опешил. Излишек времени? В моей-то жизни, расписанной по пятиминуткам между редактурами, вымарываниями и бессонницей?

— Каких ещё минут? — спросил я, чувствуя, как в висках начинает тикать та самая, неучтённая минута. — И, главное, откуда вы меня знаете? Я вас не вызывал.

— Вызов здесь ни при чём, — вздохнул инспектор, открывая портфель. — Образуются минуты сами. Из забытых мыслей, недописанных фраз, из вздохов, выпущенных в пустоту. Мы их собираем. Утилизируем. А насчёт вас… — Он кивнул в пространство. — Сигнал. Когда масса незакреплённого времени в одном месте превышает установленные нормы, на пульте загорается лампочка. Адрес определяется автоматически. Простая механика учёта.

Он вынул странный прибор, нечто среднее между секундомером и маленьким модельным паровозиком, и положил его на стол. Стрелка дрожала, замеряя невидимую утечку в самой сердцевине моей комнаты.

— Что с ними будет?

— Списаны будут, — сказал он печально, но твёрдо. — На бюрократическую надобность. Ими, например, можно оплатить совещание у товарища Попова на Тверской. Ему как раз не хватило получаса, чтобы доказать, что чёрное — это белое.

Я посмотрел на прибор, будто в его стеклянной колбе уже были пойманы те самые минуты — начало фразы, оборванный смех, луч солнца на стене в пятом часу. Мне стало жаль этих бродяг.

— А если я их… выкуплю?

Инспектор поднял на меня глаза, и в их тусклой глубине вспыхнула искорка живого, неслужебного интереса.

— Это сложно. Нужна равноценная замена. Минута за минуту. Но не ваши, а чужие, потерянные. Время, которое сгорело без пепла и света. Например, время, проведённое в очереди за справкой, которой не существует. Собирается трудно.

— А этот прибор? — ткнул я пальцем в странную штуковину.

— Прибор состоит на балансе, — отрезал инспектор, поднимаясь. — Казённое имущество. Все его перемещения отслеживаются. Вы же не думали, что единицу учёта можно бесконтрольно таскать по городу? Он теперь с вами. Когда наберёте замену — прибор даст знать.

Он щёлкнул пальцами, и в углу комнаты снова раздался тот же сухой звук — будто печать сняли с документа. Он шагнул в эту точку и растворился, оставив после себя лишь лёгкий запах канцелярского клея и чувство невероятной нелепости происходящего.

Я долго сидел, уставившись на прибор. Стрелка замерла между «без четверти» и «без пяти» — в самой томительной, нерешительной позиции. За стеной скрипела водопроводная труба, отсчитывая чьи-то чужие секунды. Именно тогда я понял: договор заключён.

Началась охота.

Я, как сумасшедший коллекционер, носился по Москве с блокнотом. Я вылавливал минуты: двадцать семь минут страха женщины в очереди за сберкнижкой; тридцать минут бесплодного гнева соседа, оравшего в телефонную трубку; пятнадцать минут общественной пользы, утонувших в трескучем радиоэфире. Но когда я, вернувшись домой, пытался «скормить» эти крохи прибору, случалось странное. Стрелка вздрагивала и отползала в сторону. Время было какое-то рыхлое, негодное, словно промокашка, впитавшая чужие слёзы. Оно липло к пальцам, но не имело веса, не оставляло в приборе ничего, кроме ощущения пустоты и лёгкого подташнивания. Это была не валюта для выкупа, а фальшивая монета. Отчаяние начало подкрадываться тихими, бархатными шагами и однажды утром село у меня на кровати, тяжело дыша. Нужно было что-то радикальное. Не распылённую скуку, а концентрированную тщетность. И тогда, сквозь пелену дождя за окном, меня осенило. Театр. Где ещё с такой пафосной бесполезностью убивают самое драгоценное — живое, дрожащее время?

Путь до Второго Художественного лежал через ночную Москву — город, который на рассвете превращался из призрачного в просто уставший. Трамваи, звеня, тащились по своим маршрутам, как плавучие гробы, освещённые изнутри жёлтым, больничным светом. В громадных тёмных окнах домов изредка маячили одинокие огоньки — золотые квитанции на оплату чьей-то бессонницы. Москва в этот час не спала, она дожидалась, и в её ожидании был слышен скрип бесчисленных шестерёнок невидимой машины, перемалывающей сутки.

Я пробирался в театр по чёрному ходу, мимо громадных, прислонённых к стене декораций — картонных дворцов и папье-маше деревьев. Зал встретил меня ледяным, спёртым дыханием. Он был огромен и пуст. В мерцающем свете аварийной лампы ряды плюшевых кресел походили на застывших, облезлых зверей. Пахло не просто пылью, а пылью особой, театральной — смесью грима, старого бархата и тления. Здесь царило не просто забвение. Здесь царило официальное, утверждённое свыше ничто — небытие. Я был единственным живым существом в этом склепе недоигранных пьес.

Анна Евгеньевна играла главную роль в пьесе «Сны инженера Гарина». Пьеса — чепуха редкостная, про торф и энтузиазм. Но в её монологе о болотных огоньках было четыре с половиной минуты такой тихой, безнадёжной грусти, что это граничило с гениальностью. И весь театр знал — спектакль закроют. Уже вышла разгромная статья. Последний показ — через неделю.

Когда занавес дрогнул и пополз вверх, я положил на колени прибор инспектора.

Она вышла. Играла так, будто на этих пустых креслах сидели римские патриции, а не призраки. И в тот миг, когда она начала свой монолог о призрачных болотных огнях, я нажал крошечный рычажок на приборе.

Я не крал. Я был свидетелем. Я видел, как она отдавала эти минуты в пустоту. Не искусству, не зрителю, не идее — ничему. Это была чистейшая жертва. И прибор, жужжа, как разгневанный шмель, впитывал эту кристаллическую, абсолютно потерянную субстанцию. Стрелка сдвинулась. Не на четыре с половиной. На пять. Полминуты добавилось от немого, ледяного отчаяния её финального поклона залу, в котором сидел лишь я да призраки.

В гримёрке было тесно и невыносимо печально. Яркая лампочка над зеркалом вырывала из полумрака островок жёсткого света. Пахло гримом, пылью, тлением и ещё чем-то горьким — засохшими цветами и несбывшимися овациями. Она сидела на стуле, не героиней, а просто усталой женщиной, ватным тампоном стирая с лица не только краску, но и отсветы несуществующих софитов. Казалось, она стирала саму себя, слой за слоем.

— Анна Евгеньевна, — сказал я, — я пришёл за вашими пятью минутами.

Она медленно повернулась. Не удивилась. В театре возможно всё.

— Они уже не мои, — ответила она устало. — Я их отдала. Вы видели?

— Да. И я их принял.

— Зачем? — в её голосе не было любопытства, только профессиональная вежливость к партнёру, который вышел не вовремя.

— Чтобы выкупить свои. Те, что у меня хотят списать.

Она кивнула, будто это самая естественная в мире причина.

— Интересно, — тихо произнесла она, глядя в своё отражение. — Мы тут все вечно торопимся, боимся опоздать, не успеть… А оказывается, главная опасность — это успеть что-то сделать, чего уже никто не ждёт. Сыграть для пустого зала. Произнести слова, которые уже стали доносом на самого себя. Вот это и есть та самая, самая чистая потеря… Не украденное время, а добровольно отданное в никуда.

И тут из угла, из-за вешалки с костюмами Суворова и Чацкого, послышалось деликатное покашливание. Он не материализовался из воздуха. Он вышел из глубокой тени, будто стоял там всё это время, прижавшись к стене. На его сером пиджаке красовался самодельный бейджик: «М.И.В.Р. Выездной приём». На плече прилип клочок театральной паутины.

— Прошу прощения, — произнёс он тем же сухим голосом. — Сигнал с прибора поступил о фиксации крупной единицы утилизации. Категория «Г-7»: «Эстетические инвестиции в неликвидный идеологический актив». Чистейший образец. Оформляем на месте.

— М.И.В.Р.? — не удержался я.

— Межрайонная Инспекция Времени и Регламента, — поправил бейджик инспектор, будто гордясь этим. — Мы не только учитываем, но и следим за соблюдением порядка его расходования. Самовольная растрата, как ваша, — нарушение. А вот целенаправленная утилизация, как у гражданки, — уже статья доходов. Прибор всё фиксирует.

Он разложил на её туалетном столике, рядом с банкой клея для париков, свой скарб: прозрачные листы, похожие на снятую кожу, резиновый штамп, напоминавший оттиск усталой печени, и баночку с чем-то густым и мерцающим — загустевшим светом софитов.

— Личную минуту — личным следом, — пояснил он.

Анна Евгеньевна, не моргнув, обмакнула палец в эту субстанцию. Он засветился тусклым золотом. Оттиск на прозрачном листе показал не буквы, а странные завитки — графики падающих аплодисментов, скомканные афиши.

— Превосходно, — пробормотал инспектор, с почти художественным трепетом рассматривая лист. — Пять минут высшей пробы. Театральная пыль — 34%, горечь — 28%, тщетность — 22%, остальное — примесь классического грима «кармин». Коллекционный экземпляр.

Потом он щёлкнул моим прибором. Тот жалобно пискнул. Стрелка дёрнулась, отсчитав мои выкупленные минуты.

— Ваш «улов» принимается с коэффициентом 1.5, — объявил он мне. — Ввиду культурной ценности дегрессива. Поздравляю.

Он аккуратно сложил лист с оттиском её отчаяния в портфель, кивнул нам обоим, как врач после успешной, но калечащей операции, и, развернувшись, зашагал к выходу. Он не исчез. Он просто вышел в коридор, и звук его шагов мгновенно растворился в общем гуле театрального здания — скрипе половиц, шипении паровых труб, отдалённом смехе сторожа.

Мы остались вдвоём.

— Теперь, когда это… оформлено, — тихо сказала она, глядя на чистый палец, — как-то даже легче. Как будто не зря.

— Что же вы напишете на эти минуты? — спросила она уже просто, по-человечески.

Я вернулся к себе под утро, когда фиолетовая ночь начинала разбавляться грязновато-серой мутью. В квартире было тихо. Прибор на столе тикал теперь с новым, купленным звуком — не суетливым, а тяжёлым и властным. Эти семь с лишним минут тишины, добытые ценой чужой, оформленной по всем правилам гибели, давили на виски. Я сел за стол, поставил перед собой этот странный артефакт, в котором теперь тикала частица абсурдного компромисса с мирозданием. Взял перо, обмакнул…

И вывел первую строку, ради которой всё и затевалось:

«Ад — это когда твои лучшие минуты учитываются, архивируются и бесследно списываются в тифлисский филиал Госстраха».

Прибор тихо щёлкнул. Первая искупленная минута была потрачена. Я отложил перо, закрыл глаза. За стеной кто-то безнадёжно кричал в телефонную трубку. Охота, казалось, была окончена.

Но я-то знал — она только начинается. Ведь стоит только перестать бояться потерять своё время, как сразу понимаешь: вокруг — целый океан чужой, растраченной в пустоту вечности. И в этом океане можно плыть.

Или утонуть.