Излишек. Сорок семь минут. 2 часть

Спустя несколько дней.

Тиканье прибора на столе отдавалось в висках ровной, неумолимой болью. Семь минут. Всего семь. Но их цена, осознанная теперь до конца, давила тяжелее самого долга. Бумага на столе оставалась чистой; слова не складывались в строки, расползаясь, как по промокашке, пропитанной чёрной влагой стыда. Нужно было выйти. Вдохнуть воздух, услышать шум, увидеть лица — любые, лишь бы заглушить этот внутренний метроном. Дверь дома литераторов, обитую потёртым дерматином, я толкнул, уже предвкушая гулкой волной накатившиеся запахи дешёвого портвейна и гуталина.

И тут же, едва переступив порог буфета, увидел её.

Она сидела за круглым столиком, в самом центре шумной компании из агиттеатра, и звонко, беззаботно хохотала, запрокинув голову. Этот смех — открытый, сценически-бодрый, выверенный до микротона — резанул слух фальшивой нотой. В нём не было и тени той надломленной, хрипловатой усталости, что навсегда врезалась в память со склепа гримёрки. Рука сама сжала край дверного косяка, ногти впились в краску.

Не может быть. Это не она. Это манекен, сошедший с конвейера. Или… или я сам оплатил работу этого конвейера. Я думал, мы обменялись минутами. А на деле подписал смету на демонтаж её прошлого «я».

Я заставил ноги двигаться вперёд, будто продираясь сквозь невидимую, вязкую толщу. Подошёл к столу.

— Анна Евгеньевна? Здравствуйте.

Она обернулась. И её глаза — те самые, что видели призраков в пустом зале, — встретили меня ясным, дружелюбным, абсолютно пустым взглядом. Ни искры узнавания. Ни тени той молчаливой благодарности за странное соучастие в гибели. Лишь профессиональная, отшлифованная вежливость актрисы к новому лицу в поле зрения.

— Товарищ! Здравствуйте! — её голос прозвучал жизнерадостно, как заученная фонограмма. — Присоединяйтесь к нашему скромному коллективу! Вон там, кажется, свободен стул.

Она представила меня другим: «Писатель, Михаил Афанасьевич! Наш новый друг!». Фраза прозвучала так, будто она знала меня двадцать лет и ровно ничего о мне не знала. В горле встал ком, горький и плотный. Я что-то бессвязно пробормотал про срочную работу и, пятясь, пошёл к выходу. Её смех — тот самый, жизнеутверждающий и безжизненный — снова грянул мне в спину, как удар хлыстом.

Они не забрали минуты. Они вырезали память скальпелем бюрократического учёта. Прижгли калёным железом ту самую трещину в душе, откуда сочилась её единственная подлинность. Оставили оболочку. Идеально функционирующий аппарат. Теперь она не страдает. Она — полезный элемент системы. А я… я обеспечил сдачу этого элемента в эксплуатацию. Мои семь минут отлиты из пепла её «я». Это не валюта. Это фальшивомонетничество, где металлом служит чужая личность.

Я едва добежал до грязного подъезда соседнего дома. Пригнувшись к заиндевевшей водосточной трубе, меня вырвало. Не пищей — осознанием. Вся моя охота, вся эта арифметика выкупа оказалась чудовищным самообманом. За мной маячил не долг. За мной зияла бездна, аккуратно оформленная по форме №7-бис «Об изъятии нецелевых эмоциональных активов». Инспектор не был сборщиком. Он был хирургом, ампутирующим душу под предлогом санитарной обработки. А я подал ему скальпель.

Я побрёл по ночной Москве, не чувствуя под ногами снега. Город вокруг был всё тем же: фиолетовые тени в подворотнях, жёлтые прямоугольники окон-квитанций, скрипящие на поворотах трамваи-гробы. Но теперь я видел сквозь фасад. Люди на улицах были не прохожими. Они были ходячими хранилищами времени, одни — ещё переполненными, другие — уже опустошёнными до дна, как Анна. Система методично, через страх, очередь, бессмысленную работу, выкачивала из них внутреннее содержание, оставляя лишь послушную, бодрую оболочку. Я не был исключением. Я был следующим в очереди на духовную диспансеризацию с летальным исходом.

Рука в кармане нащупала холодный корпус прибора. Металл обжёг пальцы, как лёд.

Так нельзя. Бегством не спастись. Охотой — тоже. Они всегда будут на шаг впереди, ибо пишут правила игры, в которую заставили тебя играть. Чтобы выжить, надо не играть по их правилам. Надо сесть с ними за один стол. Не в качестве дичи. В качестве… партнёра по игре. Надо стать для системы не проблемой, а активом. Не жертвой на операционном столе. Инструментом в руках хирурга. Пусть окровавленным, пусть осквернённым — но нужным. Только полезность даёт право на существование «я». Следовательно, путь один: стать полезным. Чудовищно, незаменимо полезным.

Я толкнул дверь своей квартиры. Прибор на столе тихо жужжал в кромешной тишине. Я взял его в руки. Холодный металл, стекло циферблата, за которым пряталась стрелка, отсчитавшая семь минут украденной чужой жизни.

Прости, Анна Евгеньевна. Твоя жертва не будет напрасной. Она станет моим топливом. Моим стартовым капиталом в самой чудовищной сделке из всех возможных. Я не могу вернуть тебе твоё «я». Но я могу использовать знание о его истинной цене, чтобы сохранить своё. Я стану не охотником за минутами. Я стану инженером пустоты. Архитектором санкционированной тщетности. Я научусь производить то, что они собирают. И тогда, быть может, они сочтут мою душу слишком ценной для списания. Они поставят её на баланс как основное средство производства.

Я поставил прибор на место. На столе лежал чистый лист. Не для рассказа. Для бизнес-плана. Завтрашний день приобрёл внезапную, пугающую чёткость. Я знал, куда идти. Я знал, что предложу.

В окно бился рассвет — грязно-серый, безжалостный. Но внутри, сквозь тошноту, ужас и леденящий стыд, пробивался первый лучик холодного, бесчеловечного спокойствия. Путь был ясен. Чтобы не быть уничтоженным системой, надо было добровольно встроить себя в её самый чёрный, самый важный механизм. Перестать быть винтиком. Стать лезвием.

Я был готов к сделке.