Излишек. Сорок семь минут. 4 часть

Первая неделя по плану. «УПА-2» на столе тикал уже с иным звуком — не тревожным, а деловитым, словно секундомер на заводском конвейере. Моя жизнь обрела чудовищную упорядоченность. Утром — библиотека закрытого фонда, где я изучал «передовой опыт»: брошюры, от чтения которых клонило в сон, и отчёты, написанные таким языком, что смысл испарялся ещё до середины фразы. После полудня — работа. Я писал.

Тема первого заказа была безликой и вечной: «О повышении роли добровольных народных дружин в укреплении общественного порядка». Я выдавил из себя десять страниц. Слова шли туго, как густая, холодная смола. Каждое предложение приходилось вымучивать, вытаскивать из себя клещами, и оно рождалось мёртворождённым — правильным, гладким и абсолютно безжизненным. Рука, привыкшая выводить летящие строчки, теперь двигалась медленно, с оглядкой, будто выписывала не текст, а сложный и опасный химический формуляр. Когда я поставил точку, на лбу выступил холодный пот не от усталости, а от стыда. Я перечитал написанное. Это было идеально. Идеально ни о чём. Идеально для цели.

Вот он, продукт. Душевный меланж. Ты взял живую ткань языка, расчленил её на безопасные, стерильные лоскуты смысла и сшил обратно в уродливую, но функциональную куклу. Она не будет радовать, не будет огорчать. Она будет тихо убивать время у тех, кто её прочтёт. Ты стал инженером-садистом, конструирующим идеальные орудия для казни минут, часов, возможно — целых суток чужой жизни. Поздравляю с выходом на проектную мощность.

Я аккуратно переписал текст набело и отнёс в назначенное окошко в том же сером здании. На следующий день инспектор вызвал меня для промежуточного отчёта. Его кабинет не изменился, только в воздухе висела лёгкая, едва уловимая нота удовлетворения.

— Первая партия принята, — сказал он, не глядя на меня, изучая какой-то график. — Качество соответствует заявленным спецификациям. Коэффициент смыслового сопротивления — высокий, время на усвоение — прогнозируемо увеличенное. Вы на верном пути, товарищ Подрядчик.

Он протянул мне новый талон — на дополнительный паёк. Не поощрение. Топливо для станка. Я взял талон, и бумага обожгла пальцы, как раскалённая железная пластина. Вот она, первая заработная плата. Оплата за предательство. Ты накормил себя пищей, купленной на время, украденное у других. Ты перешёл в категорию хищников. Не волк, который режет плоть. Моль, которая тихо и незаметно проедает дыры в ткани чужого бытия.

К концу недели план был выполнен на 120%. Стрелка «УПА-2» отсчитала не только списанные долговые минуты, но и премиальные единицы. Я должен был чувствовать облегчение, даже торжество. Я чувствовал лишь растущую, тошнотворную пустоту где-то в районе солнечного сплетения. Чтобы заглушить её, я вышел вечером в кинотеатр, на какой-то новый агитационный фильм. Зал был полон. Люди смотрели на экран с одинаковой, невыразительной сосредоточенностью. И тут, в полумраке, я увидел его.

Молодой парень, может, студент, сидел через ряд. На его коленях лежала раскрытая брошюра. При тусклом свете экрана я разглядел знакомые абзацы. Мои абзацы. Те самые, про добровольные дружины. Парень водил по строчкам пальцем, его губы беззвучно шевелились. Лицо его постепенно покрывалось выражением тупого, безнадёжного усилия. Он вчитывался, морщил лоб, возвращался к началу абзаца. Он боролся. Боролся с текстом, который я создал, чтобы быть непобедимым. Чтобы сопротивляться пониманию, выматывать, опустошать. Я видел, как минуты его жизни — живые, полные своих собственных мыслей — бесследно растворяются, всасываются в чёрную дыру моей фразы. Он зевнул и на его лицо легла печать усталости и лёгкого отвращения — не к теме, а к самому процессу мышления, который я сделал для него пыткой.

В тот миг всё теоретическое стало ужасающе конкретным. Вот он. Твой потребитель. Твоя жертва. Не абстрактная «система». Этот парень. Ты украл у него полчаса. Не просто время — ты украл у него ясность мысли, энергию, возможно, желание вообще что-либо узнавать. Ты не инженер. Ты диверсант, минирующий сознание. И ты делаешь это не по приказу, а по контракту, с чётким планом и отчётностью. Хуже того — ты делаешь это хорошо.

Я вскочил с места и выбежал из зала. В уборной, облокотившись о липкую кафельную стену, я снова почувствовал приступ тошноты. Но на этот раз меня рвало не от осознания своей жертвенности, а от осознания своей виновности. Я был не пассивным звеном. Я был активным производителем зла. Инспектор лишь учитывал ущерб. Я — наносил его.

На обратном пути, проходя мимо газетного киоска, я увидел афишу нового спектакля в одном из рабочих клубов. Название резануло глаз: «Энергия — залог победы!». Автор инсценировки — некий «Коллектив под руководством тов. Подрядчика М.А.». Мое имя, мой позор, тиснутые дешёвой краской. Меня «поздравили» с выходом на новый уровень. Теперь моё имя (вернее, мой служебный псевдоним) будет тихо травить не только читателей, но и зрителей. Я стоял и смотрел на эту афишу, и чувствовал, как последние внутренние перегородки, отделявшие «меня» от «Подрядчика», рушатся с тихим, необратимым хрустом.

Вернувшись домой, я не зажёг свет. Сидел в темноте, лицом к двум приборам на столе. Старый, с трещиной — памятник моей наивности. Новый, «УПА-2» — символ моей эффективной подлости. Он тикал в темноте, и этот звук был уже не внешним. Он был внутри. Он отсчитывал уже не чужие, а мои собственные потерянные минуты. Минуты, когда я перестал быть человеком и стал аппаратом.

Так чего же ты хотел? Ты хотел спастись. Ты спасся. Ты больше не должник. Ты — ценный специалист. У тебя есть пайка, есть план, есть будущее в системе. Ты выиграл. Почему же тогда чувствуешь себя так, будто проиграл всё, включая право называть эту пустоту внутри своим «я»? Потому что ты и проиграл. Ты выменял душу на безопасность. И обнаружил, что безопасность в мире, где душа считается излишком, — это худшая из тюрем. Тебя нет за решёткой. Ты — сам решётка. И каждое новое слово, которое ты напишешь завтра, будет очередным прутом.

Я потянулся к старому прибору, провёл пальцем по трещине на стекле. Там, внутри, за этим стеклом, всё ещё тикали те семь минут. Семь минут Анны Евгеньевны. Семь минут моей совести, купленных по страшной цене. Они были теперь единственной реальной ценностью в этом фантомном мире учёта и планов. Всё остальное — пайки, талоны, одобрительные кивки инспектора — было фальшивкой.

Тиканье двух приборов — быстрое, деловое «УПА-2» и едва слышное, надтреснутое старого — наложились друг на друга, создавая жутковатый, разноголосый диссонанс. Музыка моего падения. И в этом диссонансе, сквозь тошноту и стыд, начала вызревать новая, ещё смутная мысль. Мысль не о том, как лучше выполнить план. А о том, можно ли использовать выданный тебе станок для производства пустоты, чтобы создать нечто настоящее. Одно-единственное, настоящее. И заплатить за это последней, самой дорогой валютой, что у тебя осталась.

Я посмотрел на чистый лист бумаги, лежащий в ящике стола. Не казённый. Купленный на те самые первые премиальные единицы. Он ждал.