Осколки памяти. Рысь и его рысята...

                «РЫСЬ» И ЕГО РЫСЯТА…

      Если б ни это место, куда муж привез её жить, пожалуй, Зинаида не выдержала: или сбежала бы, или наложила на себя руки. Теперь просто терпела, скрипя от безысходности зубами. Что поделаешь, не её вина, а жизнь выкинула это коленце…

      Тяжело вздохнув, женщина присела на тёплый гранитный валун, осмотрела с высоты хребта село – красиво, не поспоришь. Грустно осматривала панораму: завод, фабрика, река Оспанка с рукавами и каналами, водораздел – граница между Казахстаном и Киргизией, село, практически городок со всеми благами, пруд в центре – отличная задумка, клуб Зимний, возле дендропарка – клуб Летний, школа-десятилетка, интернат-санаторий для лёгочных детей со всего района, магазины, баня, гостиница… Всего в достатке и изобилии. Не было только покоя и свободы у Зины. Так-то.


      На заводе и фабрике работали тысячи людей со всех краев и областей СССР! Когда тут открыли свинцово-урановый рудник, все сюда и потекли с семьями и поодиночке, по разнарядкам и самостоятельно – как получалось.

      Но это были не простые переселенцы, а «отработанный материал» репрессивной сталинской машины: ссыльные и высланные, отсидевшие свой срок, пораженные в гражданских правах, не прошедшие послевоенное «сито НКВД» солдаты и ЧСИРы (члены семей изменников Родины).

      В школе и интернате преподавали грамотнейшие педагоги из крупнейших ВУЗов страны, прошедшие через политические статьи и «чистки» в комитетах.

      В больнице и амбулатории работали талантливые «звёзды» медицины, определённо выдавленные с кафедр и клиник столицы и Ленинграда – тоже продукт «ежовщины» и «ягодовщины». Даже в аптеке работала семья явно «голубых» кровей…

      Невольно возникшие сутолока и светопреставление, в отдельно взятой точке на карте, приносили, тем не менее, положительные плоды, взращивая новое поколение страны.

      Да здесь одних национальностей переселенцев – с полсотни, не меньше!

      Поразительное смешение народов и обычаев шло только на пользу: роднясь, перемешивая в браках кровь, люди становились не только терпимее друг к другу, но и научились уважать чужие правила, ритуалы и верования.

      Здесь, в этой горной норке-ущелье на самом юге Казахстана, ткался необычайный, причудливый узор из национальностей и культур, что взаимно обогащались и пополнялись. В подобном вавилонском столпотворении языков мог выжить только один – литературный русский!


      Молодой и красивый село-городок всё расстраивался и разрастался: появились двух- и трёхэтажки, куда селились учителя и молодые семьи, выстроили красивое кафе – теперь было место для свадеб и прочих гулянок, два новых бетонно-стеклянных магазина, даже асфальтная дорога побежала по улицам села.

      Вот и вздыхала Зинаида, коря себя, мол, чего тебе не хватает.

      – Вот протянут дальше центральное отопление, станет вообще, как в городе. И воду в каждый дом, а то всё с вёдрами на колонку во дворе или улице бегают… Ну, и газ бы не баллонный… – фыркнула, покачав русоволосой головой. – Замахнулась ты, Зинка… – поправила газовую косынку цвета сирени на пучке сзади, заколола заново его шпильками. – Отрезать бы… Не позволит… Рысь и есть…

      Слёзы накатили сильно, обильно, перехватили горло. Постаралась задавить истерику в зародыше – скрыть красные глаза и опухший нос будет очень трудно! Часто задышала, борясь с обидой и привычным бессилием…


      Дело в том, что Зинаида носила чужое имя и фамилию. Была Глафира Матвеевна Вознесенская. Но не теперь. Вот так. По рождению – кулацкая дочка. Отец имел большую лавку в пригороде центрального городка губернского значения. Вот их семью, крепкую и обеспеченную, и раскулачили и выслали в Сибирь, на Индигирку. Спасибо, на Сахалин не загнали – не смогла бы оттуда вырваться. А Сибирь-матушка и не такую пигалицу спрятала.


      Сбежала однажды уже подросшая девушка из поселения, смогла обмануть и надзорных, и соседей, и… семью, что поредела в разы. Не хотела себе такой судьбины – унижаться и работать до смерти на делянках лесоповала или мыть в ледяной воде золото. Захотела свободы.

      Сбежать-то сбежала, да позабыла, что вокруг бесконечная тайга да зверьё, а к селениям, тем паче, к городкам без документов не сунешься – тогда точно на Сахалине сгинешь. Заблудилась она. Одна. Осень. Лес бесконечный, опасность вокруг…

      Повезло – набрела, уж смирившись со смертью, на избушку то ли заготовителя, то ли охотника какого… Обрадовалась – там были немалые запасы еды и одежда, мужская. И пусть – своя-то истрепалась до лохмотьев. Отъевшись, помывшись в ведре, переодевшись, воспряла духом – жива! Осмотревшись, нашла пилу и топор и с утра начала заготовку дров – на зимование нужно много, с диким морозом не пошутишь и не поспоришь – съест и не поперхнётся.

      Видимо, на стук её топора и вышел этот мужчина.

      Лишь взглянув на незваного гостя, захолонула душой: «Беглый!» Поняла, что попала из огня да в полымя – в лапы молодого каторжника, от которого ни сочувствия, ни жалости не стоит и ожидать.

      – Топор-то тупой… Мужик в запое? – острые недобрые глаза пришлого быстро окинули делянку. – Грамотно валишь, девица… – скривил крупный мясистый рот в сальной ухмылке. – Побратимка, значит… Это я удачно тебя услыхал издали…


      Что было потом? Да что спрашивать-то? Известно наперёд. Хотела свободы, получила не просто клетку, а пожизненный приговор с кандалами на шее.


      – Покоришься, не взбрыкнёшь – жива останешься. Слово «Рыси». Поспрашиваешь потом у сидельцев – знают меня тут… – взглядом держал крепко, словно когтями той животины. – Одна не выживешь – полно зон да поселений вокруг. Не я, так другой приберёт. Смирись. Присмотрись. Молодой ещё – с малолетки я чалюсь, уже третья ходка. Не скрою – последняя по «мокрой». Драка. Бывает, – пожал сильными плечами. – Не злой – довели. Тюрьма делает зверьми. Пока держусь. Думай, графиня…

      – Глафира я…

      – Скоро перестанешь ею быть. Перезимуем и… ходу. Есть норка. Далече, правда. По пути туда и найдём тебе новые бумаги…

      Усмехнулся так, что у Глаши и язык к нёбу от страха прилип – уже пожалела ту несчастную, что попадётся на их пути…


      Через пять лет оказались в этом горном селе. На руках были новые документы и… трое детей: два мальчика и девочка. Теперь все носили фамилию Денисовы. Глаша стала Зинаидой Николаевной. Глава – Александр Валерьевич. Кого и когда «приголубил» муж – не знала и не хотела знать. Принёс документы на пару – супругов. Лишь тайком молилась, чтобы за бумагами не стояли живые люди…

      Александр был тяжёлым человеком. Часто буянил, бил, пил, с возрастом спивался, валялся под заборами, жутко матерился, не скрывал тюремное прошлое…

      Зина страшно боялась разоблачения, жила тихо, ни с кем не сближалась, за что прозвали дикаркой, чем только подтолкнула людей к сплетням – догадались обо всём.

      Да и дети, слушая пьяного отца, проникались тюремной романтикой, росли развязными и развратными, а мать не могла и слова поперёк сказать. Учились отвратительно, вечно были на шаг от исключения из школы, стояли на учёте в детской комнате милиции.

      Как органы просмотрели?

      Видимо, Александр им в чём-то помог или помогал постоянно. Да и работник был отменный – сварщик редкостный. Если бы не пьянка…


      Теперь, сидя на камне вершины горы, Зина вновь окуналась в стыд тех далёких дней, в парализующий страх и боль. Почему не сбежала?

      Предупредил сразу доходчиво:

      – Объявлю тебя женой – никто не посмеет тронуть. Закон зоны. Убьют или умру – заберут и обеспечат тебя новым мужем. Мы своих краль не бросаем никогда. Ты – часть новой жизни, где свои жёсткие законы. Считай, тебя купили на рынке. Возврату не подлежит, лишь обмену. О побеге и думать забудь – будут искать до последнего твоего вздоха. Хочешь так прожить – вечно бегая по миру? Оно того стоит?..

      И по сей день не знала – стоило ли? Жить хотела, как все, не вышло. Судьба.


      – Маам… чего там застряла? Застудишься! – на вершину, запыхавшись, поднялась Наташка, дочь. – Любуешься? Ладно, посидим немного… Там отец уж лютует… Пора домой. Кислицы мешок набрали, завтра варенье будем варить, компот закроем…

      Всё бормотала, планировала, вытирая с вспотевшего лица капли пота, а Зинаида старалась совладать с волнением и сорвавшимися эмоциями. С трудом затолкала их поглубже в сердце, которое всё чаще болело последнее время.


      – Привет, Зинаида! По кисличку ходили? Молодцы… А я всё ленюсь… Скоро она огрубеет, пора, – соседка Тамара зыркала любопытными глазами, ощупывая припухшее лицо женщины. – Плакала, что ли?

      – Какое там! Мелкая мошкара прицепилась! Еле отмахались листьями! – нашлась Наташка и сунула несносной сплетнице пару листов кислицы-ревеня. – Это ещё маленькие – там есть с зонт!

      – Чёрт… Точно провороню урожай… – заколготилась Тамара, ободрала кожицу, куснула стебель, скривилась. – Уже кислая! Мои меня убьют… Обещала варенье прислать… Вот дура…

      Виновато ругая себя, убежала в дом, освободив от пригляда семейство.

      – Нос бы ей подрезать… – злобно рыкнул Александр.

      – Лучше язык, – ухмыльнулась Ната.

      – Зенки выколоть – меньше будет знать, – отрубил младший сын, Мишаня.

      – Прикуси язык, – шикнула мать.

      – Не тронь моего рысёнка! – пророкотал глухо муж.

      Подобрав мешок, семья быстро ушла в дом.


      – Последнее предупреждение ему, – директриса сложила руки на груди. – Учиться не хочет, уроки срывает, комсомол – по боку, практика – туда же, военные сборы – пропал куда-то. Мне жаль вас, родители, но больше терпеть его мы не будем.

      – Дайте восьмой закончить! – взвился отец семейства, дохнув перегаром, глаза налились кровью. – Сына жрать не дам! Всех сотру в порошок!

      – Он сам, кого хочешь, съест! И не угрожайте мне! – повысила голос, привлекая внимание соседей и прохожих на улице. – Оглянитесь – вы на улице, свидетелей много, а я при исполнении своих прямых обязанностей! Остыньте. Лучше пить прекратите, пока и этого сына окончательно не упустили. Сколько вас просили быть внимательнее к старшим? Услышали? И где они теперь?..

      – Мои рысята там, где их ждали – дома!

      – В тюрьме они. Дом – за вашими плечами. А тюрьма, сколько её ни хвали и воспевай – казённый дом и есть, не родной. Не жаль своей жизни было? Сыновей зачем туда сосватали? – бесстрашно нападала директор школы, заметив краем глаза участкового, что вышел из своего дома.

      – Они моя гордость! Они настоящие рысята, достойные сыновья «Рыси»!.. – уже кинулся вперёд Александр, но был остановлен сильной рукой Манатова. – Да ты!..

      – Ещё шаг, и пятнадцать суток, Александр Валерьевич, – голос бывшего борца был строг и тих. – Не вмешивался я раньше, но теперь буду вынужден. Остыньте и извинитесь, пожалуйста.

      – Саш… – прошелестела жена.

      – Цыц! Понюхаешь кулака… – взвился, но почувствовав на плече уже стальную руку, рыкнул, остывая. – Перегнул чуток. Простите. Нам пора. А сын.. Потерпите… Восьмой хотя бы… Поговорю…


      Едва дотянув Михаила до конца года, выпнули с радостью из школы. Хотели «белый билет» вручить, да мать в ноги бухнулась, умоляла дать непутёвому отпрыску возможность уехать в училище – с глаз долой.

      Там  не доучился – попал в тюрьму за драку со смертельным исходом, где и сгинет через несколько лет…


      Наталья единственная из «рысят» сможет не преступить закон, выучится на повара, станет работать в кафе, потом на фабрике в столовой, выйдет замуж, родит пару деток. Лишь она обретёт истинную свободу – отец замёрзнет спьяну под чьим-то забором – ей никто не будет мешать, угрожать, избивать, как били мать.

      Матери не выпало по судьбе такого счастья: жить в полноценной семье, удачно выйти замуж, с радостью и любовью зачинать и рожать детей, растить их без стыда и боли, страха и позора; быть обыкновенной советской женщиной без горького прошлого, с чистой историей и светлым будущим. И никогда не знать мужчину с кличкой «Рысь», не рожать детей-рысят… Быть свободной, как птица…

                Февраль, 2026 г.

                Фото из Интернета.

                http://proza.ru/2024/05/14/780