Дитер. Глава 8

Отправляясь в большую дорогу
Голубым и улыбчивым днем,
Беспокойство свое и тревогу
Мы в багаж на вокзале сдаем.

Тронулись и через двое суток, легко ломая молодой лед, выпрыгнули у Скагена на чистую воду. На карте полуостров Ютландия похож на птицу с распростертыми крыльями и длинной шеей – мысом Скаген. Здесь под Ютландией – удобная, закрытая от всех ветров якорная стоянка, где перед дальней дорогой можно переждать непогоду, в последний раз проверить крепление груза, заказать прямо к борту провизию, снабжение, пресную воду, топливо.
Мы стали на якорь ранним утром, и я уже было собрался уйти в каюту, но Дитер задержал. В течение двух часов подвезли топливо, воду, продукты, а я, не понимая, в чем моя миссия, все еще был не у дел и, когда Дитер очередной раз прибежал на мостик, не выдержал.
– Дитер, я здесь нужен? Мне скоро опять на вахту, а вам спать.
– Нужен, сейчас поднимем мостик и пойдешь.
В его голове, начиная с Калининграда, бродили странные фантазии.
Суда с поднимающимся, как у нас, мостиком – идея хорошая, но мало применяемая в морской практике. С такой системой удобно ходить по рекам, каналам, под низкими мостами, но никак не в море. Конечно, с подъемом мостика над палубой увеличивается дальность видимости, волна не достает окон, но сидеть в скворечнике, на шесть метров оторванном от тела судна, – удовольствие сомнительное. Годами этот механизм никто не проверяет, не обслуживает, и вот появился один энтузиаст. Сразу за углом, в Северном море, долбит вовсю, а он рубку поднимать!
– Готов!
Я навис над пультом управления и включил гидравлику.
– Гоу-гоу, давай-давай! – прохрипел Дитер, и я дал.
Мостик подпрыгнул, заколыхался под ногами, и палец инстинктивно отпустил кнопку подъема.
– Гоу-гоу! – заорал капитан, и мы поехали выше.
Все вокруг скрипело, стонало, дрожало. Щас ссыпемся!.. По мере подъема во мне росла уверенность именно в таком исходе. Раздвигая горизонт, покачиваясь и вздрагивая, мостик медленно поднимался над палубой. На отметке пять метров щелкнули первые стопора, на шести – основные, и подъем прекратился.
Боясь раскачать курятник и ссыпаться вниз, я осторожно выглянул в окно. Опираясь на невидимый мне цилиндрический поршень, мостик парил над палубой, создавая ощущение полета в стеклянной будке. Внизу, откуда я при­ехал, дышала газами выхлопная труба, лежал на кильблоках спасательный бот, там же, в теле судна, остались двигатель, каюты, быт, удобства, а здесь сосредоточился только центр управления и принятия решений. Вместе с мостиком из положения лежа с обоих бортов поднялись и два длинных трапа – теперь заходить будем с «улицы».
Я подошел к двери, пять минут назад ведшей в теплый жилой коридор, а теперь – в пропасть, повернул ключ и сунул его в карман. Такое случалось: по привычке открыл дверь, чтобы войти в дом, а шагнул в бездну…
Спустя два часа, еще сонный, я вышел на ботдек и остановился как вкопанный – рубка вместе с Дитером исчезла. Совсем забыл. В недоумении огляделся, поднял голову – вот она, беленькая, как сказочная избушка на курьей ножке, висит в воздухе, опираясь только на отливающий синим глянцем поршень.
Полукольцом охватывая мыс Скаген, судно круто поворачивало в зону разделения движения, пристраиваясь к веренице идущих из Зунда и Бельта попутчиков.
По внешнему трапу я поднялся на мостик. Дитер, как раз заканчивая поворот, выходил на перепутье: налево в Ла-Манш пойдешь – время потеряешь (и это еще вопрос), направо к проливу Пентленд-Ферт пойдешь – головы не сносишь.
– Так какой все же путь выбрали? – Я рассматривал свежую карту погоды. – Антициклон уже наезжает на Фарерские острова. Крутит, собака. Видели?
– Ерунда. Успеем проскочить периферией, здесь до Пентленда меньше двух суток.
Его маразм крепчал вместе с непогодой.
Через сорок минут, взяв вправо, я выделился из общего потока судов и в одиночку двинул назначенной капитаном дорогой. Пока шли под прикрытием южного побережья Норвегии, море было спокойно, но как оторвались – понеслось. К полуночи, когда я вышел из коридора на корму, Северное море уже кипело. Флюоресцируя и дробясь о ступени трапа, по ботдеку пронеслась и схлынула волна. Вот она была и нету – теряя тапки, я рванул на трап и, перепрыгивая через три ступеньки, взлетел наверх. По пути что-то сильно и мокро шлепнуло под задницу, окатило с ног до головы, но – поздно. С крыла заскочил в тепло рубки и стал раздеваться. Бросил на батарею брюки, носки, переоделся в когда-то оставленный здесь комбинезон и сразу наехал на капитана.
– А чего это вы даже свет на палубе не включите или у вас не принято? – Я включил внешнее освещение и позвонил боцману. – Встречайте капитана!
Стоя на верхней площадке трапа, Дитер уже говорил с богом, и тут до меня дошло, что если сейчас и добежит, то с его утренним возвращением будут проблемы. А если море еще раскатает, то мне вообще здесь придется жить. Волна в очередной раз, как бык овцу, покрыла палубу. Боится… Худой, высокий, в треплющейся, как на вешалке, малиновой куртке, Дитер выглядел потерянным.
– Спуститесь до середины трапа, а как прокатит, так бегом… – Я ухватил его за локоть. – Смелее, давайте вместе.
Отстраняясь от меня, он вцепился в поручни и сделал шаг, потом второй. Внизу в этот момент расчистилось.
– Вперед! – выстрелом прозвучал мой голос и, Дитер, спотыкаясь, побежал по трапу.
Неловко спрыгнув с последней ступени, он поскольз­нулся, как фигурист, припал на одно колено и, вытянув руки вперед, заскользил в корму. Там, в укрытии, мелькнули встревоженные лица, и поток воды плавно перенес капитанское тело в чьи-то распахнутые объятья.
Босиком, опять мокрый, я вернулся в рубку.
Епп…пэрэсэтэ! Заела рутина! Каждый раз в ноль часов, записывая в судовом журнале данные на новые сутки, я совсем забыл сегодняшнюю дату: 01 января 2007 года. Время? Ноль часов одиннадцать минут – уже Новый год наступил! Я засуетился, доставая из мокрых штанов мобильный телефон, заметался по мостику в поисках поля уходящего берега, нашел, набрал номер и замер в ожидании…
– Ты где?! – Твой голос… У меня перехватило дыхание. – С тобой все хорошо?!
– Все хорошо… С Новым годом, родная… – Слова коркой черного хлеба застревали в горле. – Все хорошо.
 – С Новым годом… – Сказано с тихой печалью. – Везде такие шторма…
Мое море убило половину ее жизни.
– Ты почему-то всегда думаешь, что я там, где непогода. Ха-ха. – Смеюсь фальшиво. – Это не в нашей стороне, мы стоим на якоре под Южной Норвегией… Тихо, фейерверки полыхают на берегу. Как ты?!
– Все хорошо… – У нее для меня всегда «все хорошо». И чувствую – поле уходит-уходит, а я не успеваю сказать что-то очень важное.
– Подожди, послушай...
И все. Поле ушло, камень на сердце остался.
Забравшись в кресло с ногами, я сунул под зад замерзающие ступни.

Я вслушиваюсь до небытия
В твои глаза, где воздуху уютно.
Когда о смерти ангелы поют нам,
Пространство «ты» вбирает точку «я».

И незаметно точкой становясь,
Выстраивает будущую форму,
Где грани равнодушно и упорно
Теряют состояние и связь.

Останься… Отклоняясь от оси,
Ты таешь… Ты становишься неясным…
А мысли загораются и гаснут.
И темнота… И не о чем просить.

Но так легко, исчерпывая дни,
В небытие сливаться с отраженьем…
Я вслушиваюсь… до изнеможенья,
Как «ты» и «я» становятся одним.

В той пустоте, где некуда смотреть,
Поскольку невостребованные лица,
Где нужно умереть, чтоб не родиться…
Или родиться, чтоб не умереть.

В эту странную новогоднюю ночь хотелось петь. По погоде больше подходило аллегро типа «Есаул, есаул, что ж ты бросил коня», но душа просила русской лирики.

Словно замерло все до рассвета,
Дверь не скрипнет, не вспыхнет огонь,
Только слышно на улице где-то
Одинокая бродит гармонь.

То пойдет на поля, за ворота,
То обратно вернется опять,
Словно ищет в потемках кого-то
И не может никак отыскать…

А вокруг не было ничего зримого, кроме светлячка электронной карты. Все на слух: шрапнель бьющих в слепые окна брызг, разбойничий свист ветра, удары волн внизу – там, где еще утром в своем ложе надежно покоилась рубка. Баллов пять от силы, но тяжелогруженное судно, как утюг по самую ручку сидевшее в толще вод, плохо управлялось и теряло в скорости. И вдруг в окружающем мире что-то изменилось.   
Я поставил песню на паузу и, прислушавшись телом и ухом, почувствовал, что мой вознесенный до небес курятник как-то странно шатается: в конце каждого наклона дергается с громким щелканьем – трык-трык, трык-трык. Может, «нога» ломается?
С фонариком я выскочил на крыло, сбежал на половину трапа и посветил под брюхо мостика – надраенные вчера до звона, там свободно болтались стальные оттяжки, крест- накрест заведенные для дополнительного крепления рубки. Сейчас мостик держала только вертикаль поршня-трубы диаметром в полтора метра – и этого в принципе было бы достаточно, но подобные трыканья никогда до добра не доводят.
Вызвав боцмана и матросов, я сбавил ход. Они провозились изрядно, и только в пять утра мои ноги, наконец, почувствовали жесткую твердь мостика. Потом началась операция по доставке Дитера на вахту, которая затянулась на целый час. В полшестого я позвонил ему и, на свою голову, предложил воспользоваться аварийным лазом. Этот лаз начинался в самой утробе судна, в машинном отделении, и далее шел внутри подпирающей рубку телескопической трубы с выходом на мостик прямо под капитанское кресло. Идея Дитеру понравилась.
– Я и не знал. А как это?..
– Да все просто, каптен, как из пушки на луну. Согласно схеме, там внутри есть скоб-трап – механик в курсе. Он вас проводит из машинного отделения, а я здесь стопудово встречу. Делов-то!
Моя уверенность передалась Дитеру, и, плотно позавтракав, он приступил…
– Тиснул в дупу, уже идзе! – доложил механик по рации.
Я присел на корточки, откинул крышку лаза и посветил фонарем в трубу – там в десятиметровой глубине явственно слышался стук двигателя и куриным яйцом отсвечивала белая каска Дитера. Ага, точно идет. Здорово придумал! Меня распирала гордость.
В предвкушении встречи я присел в кресло и, не глядя, чтобы капитан не чувствовал себя одиноким, принялся помешивать в дырке лучом фонаря.
Шло время, а Дитер все еще был в «путепроводе». Может, застрял?
– Каптен, вы в порядке? – Это по рации.
Ему было не до меня – он упорно двигался вверх, совершая вместе с трубой колебательные и вращательные движения, короче – испытывал всяческие трудности. Наконец из жерла послышались первые немецкие матюги – шла двадцатая минута подъема. Не слезая с нагретого кресла, я бодрил Дитера:
– Все идет по плану, каптен! До начала вашей вахты осталось пять минут. Держитесь! – Мой голос был полон сочувствия. – О людях совсем не заботятся – нет чтобы лифт какой-нибудь изобрели или катапульту.
А вот и мы! Прямо под моими ногами появились белая каска и сведенные к подбородку густо припорошенные ржавчиной плечи. И это радует!
Я спрыгнул с кресла и встал на коленки.
– Вам помочь?
В защитных очках, как немецкий танкист, Дитер с трудом выбрался из люка по пояс и, обессиленный, широко раскинув руки, пал грудью на палубу.
Я схватил его за шиворот и попытался приподнять.
– Надо было веревку к вам привязать, не за шею, конечно, а я бы тащил…
Вывернув голову, капитан косо посмотрел на меня как на врага немецкого народа. 
– Отвали, а? – Он выдернул ноги из тоннеля, перевалился на живот и встал на карачки: – А я-то, старый, повелся…
Мою искреннюю радость он воспринимал по-своему. Виновник «торжества» – этот сукин сын! – был для него очевиден.
– Ну тогда я пошел!
Я присел на палубу, спустил ноги в люк и исчез. В каюте решительно открыл холодильник, достал бутылочку шампанского, подаренного к Рождеству, и прямо из горлышка осушил до дна. С Новым годом! Рухнул в кровать, и последней мыслью было: «Утро первого января… хорошо погуляли…»
Честно говоря, это плавание меня заколебало.
Дитера еще двое суток с концертами таскали на мостик и обратно, а я предпочитал вибрировать в трубе, но оставаться сухим.

Когда судно достигло спасительной Шотландии, антицик­лон за кормой уже зажал в клещи Северное море и грохотал в полную силу. Вот и Пентленд-Ферт – пролив между северной оконечностью Шотландии и Оркнейскими островами, далеко не лучшее место в мире с одной известной мне достопримечательностью. Именно здесь, в глубине архипелага, расположен залив Скапа-Флоу, где в годы Второй мировой войны формировались караваны союзников с грузами для истекающего кровью СССР – единственной страны, реально противостоявшей фашизму. Я смотрел в бинокль на далекие, продутые ветрами суровые скалы – там, наверное, живут светлые орки.
Не качало, но встречное течение в проливе было столь стремительно, а картинка берегов почти недвижима, что казалось, будто судно стоит на месте. Мы давно потеряли преимущество во времени по сравнению с отвергнутым Дитером маршрутом через Ла-Манш, и теперь, пробегая мимо меня, он каждый раз нервно повторял загадочную фразу: «Ведь я же ему говорил…» Что говорил, кому говорил и что недоговаривал?.. Ну, пролетел, ну, неприятно, но что ж делать? И у меня такое бывало – признайся самому себе, учти и живи дальше.
Как бы то ни было, а две трети пути остались за кормой. Над Великобританией и островом Ирландия висел обширный циклон, не суливший в ближайшем будущем ничего хорошего, и если в Северном море мы с малыми потерями успешно убегали от антициклона, то здесь шли прямо на «ты».
Началось сразу по прохождении Пентланда и до мыса Рат в открытой части океана поливало от души, пока мы не «ныр­нули» под защиту архипелага Внешних Гебрид. Эти малолюдные острова, приют отчаянных или отчаявшихся людей, хранят много тайн, легенд и леденящих душу реальных историй. Часами идешь вдоль неприступных, иссеченных водой и ветром скал, и все время не покидает ощущение непонятной тревоги. Угрюмые, грозные, далеко не Карибы, они завораживают до озноба, манят, и поневоле представляются картины того, что может произойти, если судно вдруг обесточится и потеряет управление… В этом проклятом месте даже встреча с другими пароходами – событие нечастое. Бог бережно прикрыл западное побережье Шотландии цепочкой Внешних Гебридских островов, обрекая их на вечную битву с океаном, а тихую воду между ними отдал странствующим, назвав ее Гебридским морем. Этим морем можно спокойно пройти сто двадцать миль, что я сейчас и делаю, а потом опять распахнется «чертово окно» в Атлантику, и до самого входа в Ирландское море мы вновь останемся один на один с океаном. А пока отдыхаем…
Мышкой перемещая картинку и меняя масштаб электронной карты, я из интереса заглянул на другую, океанскую сторону проплывающего мимо острова Льюис. Навигационная карта статична и данных о погоде не дает, но можно представить, что творится на том берегу. За ним, милях в пятнадцати к весту, камушками по океану рассыпана горстка крошечных островков. Я увеличил масштаб: Flannan isles – острова Фланнан. Интересно… Вот там жить точно дураков нет. Название одного из плеяды этих «булыжников» мне что-то напомнило – островок и одноименный маяк Эйлин-Мор. 

Поскорей на мачту лезь, старик!
Встал вопрос с землею остро –
Может быть, увидишь материк,
Ну а может быть – остров…

Если копаться в интернете по интересу, можно и за умного прослыть. Я вытащил из штурманского стола старенький ноутбук, подключился к связи с миром и сразу нашел, что искал. Эйлин-Мор – каменная глыба над поверхностью океана размером 700 х 800 метров была необитаема, а те немногие ненормальные, кто пытался здесь обосноваться, всегда плохо кончали. У привыкших к опасностям жителей Гебрид об этом островке ходила дурная слава, считалось, что там властвуют злые духи. Во избавление от них в VII веке гебридский священник по имени Фланнан построил на острове часовню, которая не успокоила ни умы людей, ни нечистую силу.
А на стыке XIX–XX веков возникла необходимость поставить на острове маяк. Его работу посменно обеспечивали четыре бывалых моряка-служителя, трое из которых постоянно находились на маяке. Обеспечивающее судно приходило на остров каждые две недели со снабжением и отдохнувшим сменщиком, и вроде все шло по плану. Но в декабре 1900 года проходящие мимо суда заметили, что огонь маяка погас. Встревоженные власти отправили на Эйлин-Мор внеочередную экспедицию, которая прихватила и отдохнувшего служителя. 15 декабря 1900 года судно подошло к острову, но его никто не встречал. Дом был пуст, а три человека бесследно исчезли, не оставив после себя никаких намеков на причины случившегося. Существует много версий, предположений, но страшная тайна не раскрыта по сей день. Этакий шотландский вариант перевала Дятлова.   
Да что там раскрывать? Мне сразу все стало ясно. В последние дни перед исчезновением, согласно записям вахтенного журнала, на остров обрушился ураган, и опытные, не верящие ни в бога ни в черта моряки-служители вдруг начали терять самообладание – один непрестанно молился, другой плакал, третий погрузился в молчание (так было записано). Думаю, с приходом шторма в домике возбудилась и местная нечисть. Ну, посудите сами: в жилье никакого хаоса, но постели не убраны, на вешалке из трех плащей висит только один. Массовое помрачение. Все случилось ночью или ранним утром, первый сумасшедший выпрыгнул из кровати и в одном исподнем выскочил из дома, за ним, накинув плащи, – остальные, и так, друг за дружкой, и сиганули в пучину. Что тут непонятного?
Я победно взглянул на вошедшего Дитера и вернул ноутбук на место. Чувствовалось, что капитан отошел от стрессов и наслаждался временным затишьем.
– Как дела?
– Как в Польше.
– Не понял… – Он с недоумением посмотрел на меня.
– Как в Польше, говорю, а там всегда все хорошо. У вас есть шесть часов блаженства, а дальше будем посмотреть.
Я – давно не романтик, но географические названия по сей день звучат для меня музыкой: Норт-Минч, Литл-Минч, Норт-Чаннел… Именно в такой последовательности под прикрытием цепочки Гебридских островов судно удачно проскочило проливы Минч, а вот дальше… Дальше захотелось вернуться в Северное море.
Моя ночная вахта началась в самом рискованном месте, когда, выйдя из защищенных островами вод, мы оказались во власти открытого океана. Атлантика обрушила на судно – сущую перед ней букашку – всю силу десятибалльного шторма. Дитер, правда, успел свалить по-тихому, а мне той ночью досталось все остальное. 
Ураган в открытом океане вдали от берегов все-таки более предсказуем. Ну, долбит «по зубам», и бог с ним – держись носом на волну, следи за скоростью, дрейфом и за двигателем – чтобы не заглох. Здесь все было по-другому. Морское дно в этих местах, почти вертикально поднимаясь с полуторакилометровой глубины до сотни метров, образует гигантский подводный барьер, при столкновении с которым вольный безбрежный океан звереет, встает на дыбы и, сметая все на своем пути, несется к берегам Гебрид и Шотландии. Последние часы своей вахты Дитер специально крался малым ходом и не высовывался, чтобы я мог в полной мере насладиться «чертовым окном». 
Не знаю, что этой ночью делали в своих каютах люди, но наверху было весело. Ветер прессовал в правый борт, а вода была везде – под, над и даже плескалась на мостике. Снаружи что-то трещало, ломалось, взвизгивало, но я даже не пытался включить палубное освещение и осмотреться. Судно носило так, что автопилот порой не успевал отрабатывать и зуммерил, прося помощи моих рук и разума. А мой взгляд был прикован к далекому живому огоньку, пурпурной бабочкой порхающему в залитых водой окнах. Он выныривал неожиданно и всегда в другом, чем я ожидал, месте, тревожно частил красными вспышками «быстрей-быстрей-быстрей» и опять исчезал за волнами. Это был остров Айлей – спасительная точка поворота в горло Ирландского моря, после которого ветер с волнами начнут работать в корму и станет легче, если, конечно, судно с кульбитом не перевернут через нос.
Шел час за часом, ничего не менялось, и вдруг воздух за окнами едва заметно начал сереть. Первый раз за вахту я взглянул на часы – ноль пять сорок. Будить Дитера имело смысл только после поворота, до которого с нашей скоростью оставалось около полутора часов. Да он и не смог бы добраться до мостика.
Внизу, перекрывая шум моря, канонадой загремели хлесткие выстрелы – пах-пах-пах… Помпаж двигателя! Я ринулся к кормовым окнам – из дымовой трубы валили клубы белого пара. Накрыло… двигатель залит… сейчас остановимся. Это был тот самый случай, когда от тебя уже ничего не зависит, но ехать надо. Место, где это случилось, было самым поганым на всей дороге – слева в рассветной мгле «приветливо» манили к себе терзаемые стихией неприступные скалы островка Тайри, ощерившись на подступах истуканами черных рифов. «Конь бледный…» Ужо вам, нечестивцы! Я завороженно, но бесстрастно наблюдал замершую картину светопреставления, и казалось, что больное судно, помимо моей воли, уже прикидывает место у последнего причала.
Закрывая морок, в боковом окне мелькнула фигура в спасательном костюме, и, с трудом удерживая бронированную дверь, на мостик влетел испуганный механик. Как он прорвался?!
– Останавливай двигатель! Залило машинное отделение! Тонны воды! – Он задыхался.
– Яцек, ты с ума сошел?! И так едва выгребаем – оглянись вокруг, через пять минут после остановки пароход будет висеть вон на тех камнях!
Яцек дернулся к ручке машинного телеграфа.
– Останавливайся! – В его глазах читалась полная паника.
Я схватил его за грудки и тихо отчеканил:
– Не сметь! Звони капитану, и если он даст команду, остановлю.
Он чуть не разрыдался.
– Я звонил ему – телефоны не работают. Зашел в каюту, а его нет!
– Как нет?! – Во мне все оборвалось. В надежде, что он скажет «нет», я спросил севшим голосом: – В спальне тоже смотрел?
– Пусто… Я подумал, он на мостике.
Ноги стали ватными.
– Я его на вахту не вызывал…
С трудом добравшись до диванчика, я сел и живо представил, как розовая от крови волна гоняет в шкафуте изломанное тело Дитера. Он, наверное, не спал или проснулся и попытался добраться до мостика… Вот такая складывалась картина.
– Что же делать?.. – И опять надежда умирает последней. – Ты в туалете смотрел?
– Нет, сейчас сбегаю.
– Стоять! Только после поворота. – Стряхнув с себя оцепенение, я вскочил и глянул на электронную карту. – Через двадцать минут.
Частопроблесковый огонь маяка Тайри медленно уползал за корму под рвавшие душу хлопки двигателя. И – поворот! Океан в последний раз грузно упал на пароход и, уже наваливаясь сзади, помчался вдогонку. У меня как гора с плеч упала.
– Вот теперь беги. Лучше с правого борта, там почти не заливает. И еще... Найди капитана, а? – В этой просьбе была надежда на чудо.
Старина Дитер нашелся. Звучит насмешкой, но самым удобным для сна местом в ту ночь для него оказался туалет. Насчет штанов ничего не могу сказать, но, уложив задницу в унитаз, как вареное яйцо в подставку, он упер ноги в двери, а локти – в близкие стены и задремал, да так хорошо, что не заметил, как минула ночь. Там его, безмятежного, и обнаружил механик при повторном досмотре.
Трудно описать чувства, когда мне сообщили о добром здравии капитана. Ожидая его прихода, я впервые взглянул на судно при дневном свете и увидел то ужасное, что ночью только предполагал: вьюшки со швартовыми концами бесследно исчезли, с бортов свисали обломки искореженных труб ограждения палубы, гантри-кран на сломанных ногах лепешкой сплющенного металла впечатался в надстройку, а на ботдеке под изодранным тентом бугрились куски того, что еще вечером было спасательным ботом.
Дитер прибыл на мостик без сопровождения, и, добрый знак, с его приходом двигатель моментально прочихался и заработал ровно, в полную силу. Капитан был совершенно спокоен, я внешне – тоже.
– Ну, что тут?.. Как ночь прошла?
– Хорошо.
Он молча посмотрел в передние окна, потом – в задние, оценил разруху и сел в свое кресло.
– Я пошел? – Тело скрутила дикая усталость.
– Иди-иди, спи, пока не выспишься.
И на том спасибо! Я уполз в свою нору, упал на диван – на три шага в спальню не было сил, и проспал восемь часов без всяких сновидений.

Ирландское море тоже кипело так, что через сутки на подходе к Дублину мы вынуждены были принимать лоцмана с вертолета. Его спустили с небес на тросике прямо на крышки трюма, он зашел в рубку, отдышался и сочувственно произнес:
– Эк вас потерло!
Я ответил своей любимой фразой:
– Рабочая обстановка.
С приходом в Дублин на судно нагнали кучу специалистов, и закипели ремонтные работы. Выгрузка отошла на второй план – без судового крана открыть трюма было невозможно. Удивительно, но Дитер на меня свои беды не валил и вообще вел себя так, будто не было трехдневной задержки, многочисленных дорогостоящих поломок, а ведь только один спасательный бот стоил бешеных денег. В должности капитана в этой ситуации у меня в фирме были бы серьезные проблемы, а Дитеру хоть бы что.
После ужина он заглянул ко мне в каюту и огорошил:
– Чиф, пошли в ресторан.
 Мне трудно было представить себя в роли «друга Дитера», но…
– Почему бы и нет. Далеко?
Мне приходилось бывать в этом городе вечных праздников, где поляков и литовцев больше, чем местных.
– Центр рядом, найдем что-нибудь. Идем?
– Сейчас оденусь.
Я сунул в карман сто евро, вдруг банкет за мой счет, и вышел к трапу. Дитер в застегнутом наглухо макинтоше и черной шляпе с широкими ровными полями, сложив руки на животе, важно прогуливался по причалу. Я подошел и спросил с русской решительностью:
– Что будем пить?
Он аж заулыбался.
– Потерпи, сейчас подъедет мой старый друг-коллега.
И тут как по команде к пароходу подкатил маленький «форд». Радостно улыбаясь, пожилой круглолицый ирландец выскочил из машины и, распахнув руки для объятий, прихрамывая, поскакал к другу.
– Привет, старина Дитер! За тридцать лет ты ничуть не изменился!
Сутулый Дитер, встряхнув брылями щек, приосанился. Обнимаясь, два старых рыбака разглядывали друг друга, смеялись, похлопывали по плечам, и я сразу почувствовал себя лишним, но слово сказано…
Расположились неподалеку в полупустом китайском ресторанчике, друзья по традиции сразу навалились на рисовую водку. Гора пустых устричных ракушек на их тарелках росла, а графинчик стремительно пустел. Им было о чем поговорить, а я молча, с отвращением пилил непотрошенную, жесткую, как резина, скумбрию в ядовито-зеленом соусе и, обильно запивая рисовым пивом, грыз эту гадость малыми кусочками. Осилил одну из трех рыбин и решительно отодвинул тарелку.
– Ты чего? – Дитер поднял на меня замаслившиеся глазки.
– Наелся.
Промокая мякишем остатки соуса на своем блюде, он принялся поучать:
– Слушай сюда! Бедный человек за столом съест все, а богатый, если не съест, обязательно заберет с собой и дома докушает остатки.
Чего забеспокоился? За свои деньги что хочу, то и делаю.
– Вы предлагаете забрать с собой?
Но Дитер уже не слышал – они как раз прикончили пол-литра и готовились зайти по второму кругу. На меня накатил сплин. И пиво ваше дерьмовое…
– Пора! – Достав кошелек, я поискал глазами официанта. – Завтра много работы.
– Так только приступили! – удивился Дитер. Ирландец тоже уставился на меня.
– Час сидим. У вас же диабет…
Как он полыхнул! Казалось, сейчас напьется из вредности, но ирландец, добрый человек, вдруг меня поддержал.
– У меня тоже печень, почки, нога… Я сейчас вас отвезу.
Ресторан был рядом с его домом.
– Вот этого не надо! Вы можете нас проводить.
Дитер сдался, правда, уже на пароходе попытался залучить меня к себе и догнаться по-рыбацки, но я вышел «посмотреть порядок на палубе» и заперся в каюте. Настроение было паршивое, не мое.
Чем ближе к дому, тем меньше во мне черного юмора. Я, как чернильный скат, брошенный в бочку с морской водой, – пускаю-пускаю чернила, прячась от людей. Ан раз – и кончились! Стою нагишом и жду не дождусь этого последнего момента прощания, чтобы больше никогда не вернуться, но многократно повторить этот путь уже в другой ипостаси. Это моя жизнь. Совсем не героическая, всего лишь одна из многих видов существования.
Следующим утром мы будто и не сидели в ресторане вместе: я был занят своими многочисленными делами, а Дитер – своими, в основном надзором с мостика. Впрочем, в тот день должно было произойти одно маленькое событие, в ожидании которого каждый из экипажа напрягался по-своему. Польский стармех, черный кардинал общины, уезжал восвояси, а на замену ему спешил русский. Да-да – настоящий русский! Менялся расклад сил, и мелкие подлянки, которые мне устраивали при каждом удобном случае, с его приходом могли вернуться бумерангом. Дитер, само собой, тоже пребывал в тревоге, а я, даже не задумываясь об «отмщении», просто ждал наших. Эта информация пришла давно, но судно задержалось по погоде, и вот свершилось – «к нам едет ревизор!»
– Чи-иф! – окликнул меня Дитер. – Агент везет из аэропорта нового стармеха. Встречай!
Общественность сгрудилась в напряженных позах у борта, я – чуть поодаль, Дитер – на крыле. Вечно спешащий агент тормознул у трапа, выбросил из багажника сумку и укатил, не попрощавшись, а на причале остался коренастый, наголо стриженный мужичок. Он мельком окинул нас взглядом, вскинул на плечо объемистый баул и не спеша направился к трапу.
– Привет! Русские есть?
– Есть! – Я сделал рукой «рот фронт».
Новый механик был младше меня лет на десять, но вслух называть его Сашей не поворачивался язык – не иначе как Александр Иваныч. Улыбчивый, немногословный, с хорошим чувством юмора, но с одной особенностью – в разговоре он неотрывно смотрел собеседнику прямо в переносицу, и под этим внимательным взглядом редкий человек не спешил побыстрее закончить беседу и убраться с глаз долой. Уже в конце первого дня «поле» расчистилось – инородцы старательно обходили нового стармеха стороной.
Все это я узнал позже, а в тот момент проводил Сашу до каюты и занялся решением своих проблем. Мне предстояла выгрузка русского чугуна, а он со сменщиком закрутился с приемкой дел, и только вечером за ужином мы встретились вновь.
За столом Александр Иваныч сразу оказался в центре настороженного внимания, а я наслаждался в его тени. Дитер, стреляя в новичка глазом, приглядывался, принюхивался (съедобен ли?), потом принялся осторожно расспрашивать.
– Откуда, чиф?
Саша – тоже чиф, но инженер, а я – чиф-офицер. Саша уставился Дитеру в переносицу и открыто улыбнулся.
– Из Петрозаводска, Россия.
Возникла пауза – воспринять на слух и осмыслить слово «Петрозаводск» капитану было не по силам. Вспомнив наш старый с ним разговор, я хохотнул:
– Это рядом с Архангельском, где вы с поляками по бабам ходили. Казино, богатые русские… Ну, помните?
– Аа… Арчанхель…
Он ничего не понял.
В ожидании следующего вопроса Саша сверлил взглядом лобную кость Дитера, но разговор вдруг не задался – капитан насупился, низко наклонил голову и принялся кушать куриный бульон с яйцом. Поляки, закончив трапезу, траурной процессией отправились провожать своего уезжающего механика, а мы с земляком приступили к более тесному знакомству.
Каюта стармеха располагалась на капитанской палубе, соседствуя через коридорчик с апартаментами Дитера, и я сразу предупредил – шуметь нельзя. Да, собственно, не дети: мне пятьдесят шесть, ему сорок семь – какие игры? У Саши, не в пример мне, с собой были электронная библиотека, множество фильмов, музыка, в общем, все то, что необходимо человеку на полгода одиночества. Разбирая это богатство, он поставил на стол бутылку вина.
– Отметим?
– Отметим!
– У меня две.
– Съедим и две. А что за музыку привез, «Во поле березонька стояла»?
– Да, всякое. – Он вопросительно посмотрел на меня. – Я, наверное, позову капитана, сосед все-таки.
– Ой, Иваныч, насчет капитана смотри сам.
Он вышел, но скоро вернулся.
– Отказался.
– И слава богу.
За разговорами под тихую музыку мы просидели до трех часов ночи, и только предстоящие утренние дела заставили нас разойтись.

В восемь утра я был уже у компьютера, когда на мостик вошел всклокоченный угрюмый Дитер и сразу кинулся в бой.
– Я болею, я не выспался, а вы всю ночь шумели и мешали мне спать!..
Сказано было много. В таких ситуациях наш разговор всегда шел в одни ворота, но в то утро во мне что-то щелкнуло – я встал.
– Каптен, дайте мне ваш телефон, я позвоню в компанию.
Он опешил.
– Зачем?!
– Не хочу с вами работать.
В бою слабейший всегда проигрывает, но выход с открытым забралом получился эффектный. А что оставалось делать? Дитер трясущимися руками набрал номер и, брызгая слюной, долго тарахтел с абонентом по-немецки.
– На! – Пришла моя очередь.
– Что случилось, чиф? – озабоченно спросил далекий голос.
– Ничего не случилось, просто хочу домой.
– У вас проблемы с капитаном?
Я выпалил одним махом:
– Это у капитана со мной проблемы. Мне надоело ежедневно без причины выслушивать его вопли. Если мной недовольны, надо ехать домой. Я люблю свою работу, но не настолько, чтобы об меня вытирали ноги, так что на следующий порт давайте замену.
– Странно, за два месяца он ни разу не пожаловался на вас в офис. Обычно у Дитера срок жизни старпома не более месяца… Он и сейчас ничего против вас не имеет. Ну, поругался… Оставайтесь – не вы первый.
Они знают! Я бросил телефон на стол и ушел с мостика.
В конфликте начальника и подчиненного первый, не гнушаясь в средствах, всегда старается вывалять в грязи второго, чтобы уж если утопить, так навсегда, а здесь, к чести немца, все было не так…
Саша, выслушав мой рассказ, удивился:
– Вроде не шумели. А чего он мне не сказал? Я же его сосед.
– Не надо было приглашать! Для Дитера на генном уровне два русских в «окопе» напротив – это смерть. Вот он и трясся всю ночь с акульим ножом в руках.
Посмеялись.
С приходом Саши дышать стало легче, мой маленький мирок расширился, чуть выйдя за пределы собственной каюты, а на мостике появился собеседник. Настолько разные по интересам, при жизни на берегу мы могли бы быть лишь хорошими знакомыми, но никак не друзьями, но соотечественники вдали от дома всегда тянутся друг к другу, хотя в моей жизни бывали и исключения.
Патологический чистоплюй, к концу стоянки в Дублине он превратил машинное отделение в храм света и стерильности и пригласил меня оценить работу.
– Иди посмотри… – В голосе звучала гордость.
Спустились в машину, и я изумленно застыл на пороге, не смея ступить на сияющий рифленый настил. Взгляду открылись свежевыкрашенные, без единой капли потеков масла главный двигатель, силовые щиты, трубопроводы, сепараторы… Все в оттенках желтого и голубого.
– Ну не до такой же степени!..
– Не понял! – Саша обиделся.
– Предыдущий механик спускался сюда только топливо подкачать. Срач был, как в конюшне. Матросы в твоей мастерской вечно что-то сверлили-точили, ничего не убирая за собой, а тут…
Казалось, с прибытием этого парня черная полоса штормов и сложных отношений осталась позади, но оказалось – мне только показалось.