Совсем чуть-чуть

Здравствуй, Настя!

Надеюсь, что мы живы…
Думаешь, это странно: писать письмо самой себе? Я не уверена, что смогу прочесть его через десять лет, год, месяц, день или даже час. У нас нет этого времени – у нас есть только сейчас. Минута, когда мы ещё живы, если это вообще можно назвать жизнью.
Когда в деревню пришли немцы, мама спрятала нас с Ванечкой в подполе за перегородкой. Папа сделал тайный отсек ещё до войны, помнишь? Здесь темно, тесно и пахнет сыростью, но нам нельзя выходить. Когда наступает затишье, мы можем выбраться из-за перегородки в подпол. Мама оставляет там ведро и немного еды. Немцы забрали всё. Даже перемороженную картошку из подпола вытащили. Тогда было по-настоящему жутко. Их лающие голоса раздавались совсем рядом, за тоненькой стенкой, но, к счастью, никто из них и подумать не мог, что в подполе есть тайный лаз.
В наш дом приходили всего пару раз, но мы знаем обо всём, что происходит в деревне: тётю Сару расстреляли вместе с детьми, а с ними и дядю Гену с хромым Степаном; дома разграблены, люди живут в постоянном страхе.
Немцы не стоят у нас в деревне постоянно, они давно ушли, но оставили здесь старостой дядьку Кирилла, а с ним несколько полицаев из его дружков с соседней Сазоновки. Говорят, нет больше Сазоновки. Немцы её сожгли. Вместе с людьми.
Перестали лаять собаки. Никогда бы не подумала, что мне будет этого недоставать.
Тишина убивает, но ещё страшнее, когда дружки дядьки Кирилла веселятся. Тогда деревня содрогается криками, воплями, одиночными выстрелами и пьяным смехом.
Всякий раз мы с ужасом ждём, что вот-вот дверь и нашего дома слетит с петель от тяжёлых даров сапог, что мама будет кричать, что кто-то из нас не выдержит и заплачет, что нас найдут и…
Мама говорит, что скоро обязательно придут наши и освободят нас, а вместе с ними вернётся и папа. Нужно только немного потерпеть… Совсем чуть-чуть...
Надеюсь, что мы всё ещё живы.

Настя.



Фото из Интернета