Хмурая защита

Утром Сергей Иванович, как всегда, побрился тщательнее обычного. Пятница - день заседаний учёного совета, и надо выглядеть соответственно статусу. Статус у него был: доцент, кандидат наук, за плечами двадцать три года преподавания. Но где-то на верхней полке шкафа пылилась папка с надписью «Докторская. Черновики». Четырнадцать лет она там пылилась.
В коридоре университета пахло хлоркой. Студенты шарахались, здоровались на бегу. Сергей Иванович кивал с достоинством человека, который знает себе цену. Цена выражалась в ставке, в доцентской карточке с фотографией десятилетней давности, в уважении коллег - в общем, в том незримом весе, который позволяет чувствовать себя не просто мужиком с портфелем, а частью академической иерархии.
На втором этаже его перехватила лаборантка Катя, шепнула трагически:
- Сергей Иваныч, завкафедрой вас ждёт. Прямо с утра. Говорят, реорганизация.
Он не придал значения. Реорганизации случались каждые пять лет, как магнитные бури. Перетрясут штатное расписание, кого-то переведут, кого-то сократят, но доцентов с двадцатитрёхлетним стажем обычно не трогают.
Завкафедрой - полный, лысеющий мужчина его возраста - сидел за столом и перебирал бумаги. При виде Сергея Ивановича он тяжело вздохнул.
- Присаживайся, Серёжа. Разговор есть.
Сергей Иванович сел, положил портфель на колени. Что-то в интонации завкафедрой его насторожило. Обычно тот говорил «Сергей Иваныч», а тут «Серёжа».
- Ты слышал про новую программу оптимизации?
- Слышал.
- Так вот. Нашу кафедру присоединяют к общей математике. Ставки сокращают на треть. Слияние, понимаешь.
Сергей Иванович кивнул. Общая математика была этажом выше, и тамошний завкафедрой славился тем, что выживал всех, кто без докторской.
- И что это значит для меня?
Завкафедрой помолчал, побарабанил пальцами по столу.
- Для тебя, Серёжа, это значит, что если ты до конца года не защитишь докторскую, ставки для тебя не будет. У них там своих доцентов хватает, все с докторскими. А без степени ты в новой структуре - балласт.
У Сергея Ивановича похолодело внутри.
- Но у меня двадцать три года стажа. Я диссертацию веду…
- Ведешь. Четырнадцать лет ведешь. - Завкафедрой развёл руками. - Я тебе добра желаю. Есть возможность ускориться? Есть научный руководитель? Совет?
Сергей Иванович молчал. Руководитель был, старый профессор Гольдин, восемьдесят лет, давно махнувший на всё рукой. Совет собирался раз в полгода. А до конца года оставалось четыре месяца.
- Подумай, - сказал завкафедрой. - Может, найдешь вариант.
Он вышел в коридор и долго стоял у окна, глядя на серое небо. Доцентская карточка в кармане пиджака вдруг показалась легче пуха.

Гольдин жил в старом профессорском доме недалеко от университета. Сергей Иванович позвонил в дверь и услышал шаркающие шаги. Дверь открыл сухой, как мумия, старик в свитере с катышками.
- А, Серёжа, - без удивления сказал Гольдин. - Заходи. Чай будешь?
В комнате было чисто, стены закрыты стеллажами с книгами. Гольдин усадил его за  стол, налил жидкого чаю в треснувшую кружку.
- Я по делу, Аркадий Маркович. Мне нужно срочно защищаться. До конца года.
Гольдин посмотрел на него поверх очков.
- Ты ж говорил, у тебя там две главы не готовы.
- Допишу.
- А статьи? Три статьи в рецензируемых надо.
- Напишу.
Старик усмехнулся.
- А я? Ты зачем пришёл?
Сергей Иванович замялся.
- Вы мой руководитель. Без вашей подписи… Может, посмотрите текст? Подскажете.
Гольдин долго молчал, глядя в окно. Потом перевёл взгляд на него, и Сергей Иванович впервые заметил, какие у старика колючие глаза.
- Я помогу, Серёжа. Но на моих условиях.
- Каких?
- В соавторстве. Ты ставишь меня соавтором двух статей и в автореферате благодарность отдельным абзацем.
У Сергея Ивановича перехватило дыхание. Гольдин никогда не лез в его диссертацию, не читал ни одной главы, не давал советов. А теперь хотел соавторства.
- Это… не совсем честно, Аркадий Маркович.
- А жизнь честная? - Старик усмехнулся. - Ты хочешь статус сохранить? Я тебе даю шанс. Решай.
Сергей Иванович допил чай. Кружка дрожала в руках.
- Я подумаю.
- Думай. Только быстро.

Дома он достал папку с черновиками. Листы пожелтели по краям, некоторые распечатки были датированы десятью годами ранее. Он перечитал первую главу. Она показалась ему чужой. Язык, мысли - всё было словно не его, а какого-то другого, более молодого и уверенного в себе человека.
Жена заглянула в кабинет.
- Что случилось? Ты сам не свой.
Он рассказал. Она выслушала, села рядом, погладила по руке.
- А ты хочешь эту докторскую? Или тебе просто статус нужен?
Вопрос застал врасплох.
- Я не знаю. Я всю жизнь к этому шёл.
- Так иди. Если надо - соглашайся с Гольдиным. Потом разберёшься.
Он кивнул. Но внутри сидела гадливость. Четырнадцать лет он носил в себе эту работу, как беременность, которую никак не мог доносить. А теперь, чтобы родить, нужно продать первенца.

Следующие три месяца он не жил - существовал. Писал по ночам, спал по четыре часа, на лекциях говорил механически, не слыша себя. Гольдин сдержал слово: прочитал финальный вариант за неделю, набросал правки красным карандашом (в основном орфографию) и подписал всё, что нужно.
Статьи вышли в каком-то левом журнале, который Гольдин порекомендовал как «рецензируемый». Сергей Иванович не проверял - не было времени.
В день защиты у него тряслись руки. Он стоял в коридоре перед актовым залом и смотрел на своё отражение в стекле. На отражении был доцент, который вот-вот станет профессором. Оставалось только войти и прочитать текст, который он переписывал четырнадцать лет, а последние три месяца - просто компилировал.
Из зала вышел Гольдин, похлопал по плечу.
- Не дрейфь. Там всё решено. Четыре голоса - наши.
Сергей Иванович вошёл.
Члены совета сидели за длинным столом, покрытым зелёным сукном. Знакомые лица, коллеги, с которыми он пил чай в буфете. Но сейчас они смотрели на него как на подопытного.
Он начал доклад. Говорил гладко, текст был выучен. Но когда дошёл до места, где ссылался на свои статьи в соавторстве с Гольдиным, голос дрогнул. Ему показалось, что все поняли. Но никто не подал виду.
Вопросы задавали вяло, больше для проформы. Потом голосование. Большинство - за.
Когда объявили результат, он почувствовал не радость, а пустоту. Рукопожатия, поздравления, цветы от кафедры. Гольдин сиял, будто это он защитился.
Потом был банкет в профессорской столовой. Водка, тосты, разговоры. Кто-то сказал: «Ну вот, Сергей Иваныч, теперь вы наш, профессор». И он улыбался, кивал, чокался.
Домой шёл пешком через сквер. Ноги гудели, голова была тяжёлой. Он сел на скамейку и долго сидел, глядя на фонарь. Профессор. Он достиг. Теперь его ставка не под сокращение. Он удержал статус.
Но внутри, там, где раньше жила надежда написать что-то настоящее, теперь было пусто. И в этой пустоте тихо ворочался вопрос: а что, собственно, он защитил? Себя или просто бумажку?
Ответа не было. Только ветер шевелил сухие листья под ногами.
Он встал и пошёл домой. Завтра надо было готовиться к лекциям. Жизнь продолжалась. Статус - удержан. Цена - подсчитана. Но квитанцию ещё не выдали.