Незначительные отклонения, или Дар свыше Ч 3 Глава

     Глава 14
     Пока не начался джаз

     Случай второй: неподдающийся анализу и пониманию

     Первые крупные капли дождя яростно падают на крыши домов, начисто смывая серую пыль, приводя в порядок город Екатеринбург. Нержавеющие часовые стрелки с элементами ручной ковки и резьбы на часах Свердловской филармонии, описав плавный круг, замирают, сомкнувшись вместе, словно указующий перст железобетонного великана, направленный в чёрное грозовое небо.
     В этот момент коммерческий директор знаменитого джазмена и сам Крамер выходят на сцену, где их уже ждут разыгравшиеся музыканты. (Разыгрываться — значит готовиться к концерту, разогревать мышцы кистей и пальцев.)
     За кулисами, мигая индикаторами, стоят мощные усилители, чувствительные микрофоны ждут своего звёздного часа, инструменты настроены. Маэстро приветствует маститых виртуозов задумчивым кивком, не спеша садится на круглый стул за рояль и без особого желания смотрит в ноты. Артист чувствует… нет, лучше сказать, воспринимает этот мир, этот день, это время, окружающее бытие как-то по-особенному, иначе, не так, как обычно.
     — Играй, чего ты! — настойчивым шёпотом просит деловой продюсер. — Лабухи ждут.
     И исполненный благодарности и ещё чего-то возвышенного, перемножает в уме гонорар на количество тактов, неравноценно делит на участников квинтета, крепче прижимает к груди увесистую барсетку, уходит. Руки маэстро невольно опускаются на чёрно-белые клавиши. Звучит тихий, несуразный аккорд с многочисленными диссонансами. Но, зная, что Крамер — гений, и понимая, что в джазе все ноты оправданы, музыканты подхватывают тональность и, закатив глаза, начинают увлечённо импровизировать.
     С улицы доносятся низкие раскаты грома. Зигзагообразная молния, пронзая крышу, попадает прямо в рояль, проходит сквозь тело артиста и со скоростью света уходит в землю, оставляя в сознании музыканта неожиданное просветление и целостное осознание новой перспективы. На долю секунды он видит подлинное устройство мироздания. Оно похоже на партитуру, где все ноты материальны и вкусны. «Так вот как на самом деле выглядит реальность, — думает он, — и это прекрасно. А зачем я вообще сел за рояль?»
     Маэстро тихо встаёт, незаметно пробирается в темноту кулис. Воздух за сценой пахнет плесенью, старым деревом. Пальцы музыканта бегло ощупывают странную вибрацию, идущую от старой кирпичной кладки, будто здание пытается удержать знаменитость. Напряжение спадает, и наконец филармония вздрогнув застывает, отпускает его. Скользнув между занавесом и кирпичной стеной, он случайно рвёт дорогой концертный пиджак.
     «А, мелочи», — отмахивается маэстро, выходя на лестничную площадку, суетливо вызывает лифт, но, не дождавшись, бежит по лестнице вниз, махнув на прощание рукой спящему вахтёру.
     — Прощай, старина! — спешными шагами он покидает храм искусства навсегда.
     Вдохновлённый новой идеей, знаменитый муж летит под дождём по мокрым улицам, убегая прочь подальше от филармонии навстречу своей судьбе, и напряжённо думает: «Чем же я занимался все эти годы? Тёмный надушенный зал, слепящие прожектора, надоедливые световые пушки, пыльные горячие софиты, вечно вымытая деревянная сцена, пахнущая шваброй…
     Нет,
     Нет,
     Нет!
     …больше ничего подобного! — прикусывая губу, он порывисто трясёт головой. — С этим решительно покончено!»
     Проходя мимо опустевшей консерватории имени М. П. Мусоргского, Крамер с сочувствием вспоминает искоренённые музыкальные школы и, с горечью сплюнув, прибавляет ходу.
     Перейдя городскую плотину, сворачивает в небольшой парк и, прячась от дождя, укрывается под высоким деревом.
     Плодотворная идея, поселившаяся в нём после удара молнии, — не просто мысль, а цельная, завершённая структура, обладающая собственным весом и вкусной, умопомрачительной геометрией. Она крепнет внутри черепа, раскрывается новыми гранями.
     — Замечательный денёк сегодня! — радостно кричит он и машет спешащему под зонтом прохожему. Одинокий пешеход, озираясь по сторонам и шлёпая по лужам, поспешно удаляется, молча скрываясь за высоким забором, заросшим густыми кустами барбариса. Гроза постепенно стихает, маэстро наслаждается душистой свежестью.
     Тонкий, хорошо сфокусированный луч солнца осторожно выглядывает из-за тучи, освещает старое пятиэтажное здание. В этот момент в сознании исполнителя происходит что-то очень важное, чрезвычайно значительное.
     Это знак свыше, указание стрелки невидимого, но безошибочного компаса.
     Душа поёт, восторгается, предчувствует удачу: «Вот он — правильный, нужный жизненный путь!»
     На уровне второго этажа, в межбалконном пространстве затрапезной панельной хрущёвки, призывно колышется на ветру рваный выцветший баннер «Столовая № 85».
     Балансируя на узкой деревянной доске, перекинутой через траншею, одухотворённый маэстро подходит к манящему заведению.

***

     Вытирает туфли от грязи о металлическую решётку, входит в тёмный полуподвальный зал, останавливается, всем телом опираясь на стену, выложенную светло-желтым кафелем. Стоит не в очереди за едой, а в сторонке, рядом с алюминиевым умывальником, над которым висит овальное зеркало и незатейливое полотенце в виде серого бумажного рулона. Умилённо осматривая тесное помещение, вдыхает насыщенный ароматами воздух, состоящий из пара, уксуса, жареного лука и лёгкого, слегка запоздалого отчаяния. Крамер вдыхает всей грудью, чёрные усы топорщатся, на глазах выступают светлые слёзы радости. Одни ликующие душой люди уже вкушают гороховый суп, картофельное пюре, котлеты, макая кусочки генно-модифицированного мяса в ядрёную горчицу, а другие ещё только предвкушают праздник живота — и непонятно, кто из них счастливей. «Гурманы», — думает маэстро, облизывая сухие, искривлённые улыбкой губы. Гнутые алюминиевые ложки и вилки весело поблёскивают, мажорно стучат о тарелки, высекая синкопированный ритм босановы на пять четвертей. Чашки звенят, словно рождественские колокольчики. Ковшики и крышки бесцеремонно отбивают румбу, создавая атмосферу безмятежного блаженства. На тёмно-синих пропиленовых столах за подсохшими кусочками хлеба прячутся белые солонки с крупной йодированной солью, смешанной с незаметными осколками яичной скорлупы. Встречается и поистине королевский дизайн: вытянутые трубочкой, бережно разрезанные на четыре части салфетки гордо торчат из пластиковых стаканчиков.
     У входа на раздачу аккуратно сложены стопки «чистых и грязных подносов», о чём оповещают две свежеотпечатанные листовки формата А-4. Рядом с узким окном для приёма использованной посуды прозрачным скотчем приклеен красочный плакат: «Поел — убери за собой, у нас самообслуживание!»
     «Как здесь всё логично, поварское дело продумано до мелочей», — заинтригованно отмечает маэстро и, сглотнув слюну, с упоением рассматривает витрину.
     На ней, словно на нотном стане, представительно располагаются живые ноты: тарелки с винегретом, квашеная капуста с клюквой, сельдь, посыпанная укропом, салаты, сметана в стаканах. Зелёный горошек с хвостиками прозрачного лука напоминает озорные восьмушки и шустрые шестнадцатые. На одноразовых белоснежных формочках лежат жареные цыплята с печёными яблоками. Особые запахи пряностей и свежевываренных пельменей маняще кружат голову музыканту. В порыве озарения он бьёт кулаком по лбу. Всё здесь: от расположения столов до маршрутов очередей и ритма, с которым люди подносят ложки ко рту, — складывается в сложный, безупречный паттерн, в совершенную партитуру иного порядка.
     «Это настоящий джаз, сногсшибательный блюз, умопомрачительный свинг, — бормочет импровизатор, облизывая пересохшие губы. — За кассовым аппаратом, значительно согнувшись, как басовый ключ, сидит самая главная, — предполагает бывший маэстро. — А как же иначе: у неё короткая строгая причёска, красивые уши, похожие на аппетитные вареники, украшенные рубиновыми клипсами, красный нос картошкой, а гладкие пальчики унизаны золотыми кольцами, как сосиски сдобренные овощным гарниром. Дама пересчитывает выручку, и в этом движении есть такая математическая чистота, какой Крамер не встречал ни в одной фуге Баха».
     — Это, очевидно, она, хозяйка. Перед ней стоит коричневый поднос с пустыми стаканами и початой бутылкой водки. Мысли о поварском деле всё сильнее овладевают чутким сердцем маэстро.
     «Тут славно! И почему раньше судьба не предоставляла мне возможности бывать в таких прекрасных местах? – задумываясь, дробно стучит по железной раковине. — А что, если предоставляла? — мелькает спонтанная идея. — Каждый день я проходил мимо, но не замечал вероятной жизненной перспективы. Нужно обязательно научиться хорошо готовить, устроиться сюда на работу и остаться здесь, именно здесь, навсегда. Дышать полной грудью этим насыщенным божественной энергией воздухом», — томительно размышляет маэстро, бодро потирая мягкие ладони. Настоящий мир вон он какой замечательный и пахнет щами. А музыка, — анализирует он, — что это? Бессмысленное сотрясание воздуха, праздное времяпрепровождение.
     Но теперь это в прошлом. Пора браться за серьёзное дело, начинать другую, счастливую жизнь. Крестясь перед зеркалом, понимает, что католический крест в отражении есть православный. Я обязательно научусь профессионально готовить. Сразу, конечно, на раздачу не поставят, — с волнением размышляет он, беспокойно почёсывая затылок. — Ничего, ничего, — подбадривает себя логическими умозаключениями взволнованный мужчина. — Пару лет поработаю на хлеборезке, присмотрюсь, научусь печь блины, готовить супы, а там, даст Бог, и до повара дорасту».
     Волшебная перспектива раскрывается в голове музыканта дивными кулинарными картинами. Вот он важно расхаживает по школьной кухне среди горячих, пышущих жаром плит в белом костюме пекаря, значительно поглаживает благородный фартук, торжественно поправляет свежий накрахмаленный колпак. А эта, как её, большая сияющая ложка, похожая на скрипичный ключ, ну, черпалка, — без неё повар не повар, она как скипетр является древнейшим символом поварской власти. Не могу вспомнить. Он лично подходит к пузатым кастрюлям, выразительно поднимает крышки, со значением удаляет пенки, поочерёдно снимает пробы.
     «Тс-с, тише, — осторожно вдыхает, стараясь не спугнуть удачу». Вот она, настоящая творческая, насыщенная атмосфера!
     «Вечером на корпоративе гороно подам пирог с палтусом, тушёные с капустой рёбрышки. В перспективе на Рождество особым образом приготовлю в микроволновке гуся с яблоками. На десерт — сладкую запеканку с миндальным печеньем. — В сознании звучат тысячи оркестров, — Выйду не спеша, в парадном халате, надену праздничный фартук. Солидно, красиво… — указательным пальцем вытирает мокрый нос. — Неплохо было бы всю жизнь проработать здесь или в уютной заводской столовой. А какие открываются перспективы: можно самому составлять меню, придумывать разные аранжировки первых, вторых, третьих блюд!»
     У Крамера тонкий, уникальный ум, способный превосходно оперировать здравой логикой. Она подсказывает, что творческий подход к разнообразным вкусным, полезным блюдам, приносящим радость людям, доставит и ему высочайшее удовлетворение.
     «Сколько я раньше терял времени: нужно заработать деньги, постоянно репетировать, концертировать и обязательно идти куда-нибудь покушать! А здесь всё есть, не нужно отвлекаться. Убираются два лишних звена в пищевой цепочке. Это значит, что я встану на две ступеньки ближе к Самому…, стану сильней духом».
     Маэстро не торопясь поднимает рассеянный взгляд, томно закатывает глаза и почти медитирует с приоткрытым ртом. Прищурив один глаз, словно прицеливаясь, он сосредоточенно смотрит на сытую зелёную муху, равномерно ползущую по белёному потолку, испускающую перламутровое свечение. Желания путаются в голове, одна аппетитная мелодия сменяет другую.
     Морщинистая тётенька в наглаженном рабочем халате, домашних тапочках размашисто вытирает стол, бесцеремонно смахивая крошки на пол, и что-то монотонно бормочет под нос. А Крамеру кажется, что она поёт джазовую песню очаровательной Мэрилин Монро.
     «Трудиться здесь — это мечта». От этой сладкой перспективы ноги подкашиваются, и маэстро проваливается в воздушную яму, словно нечаянно обледеневший самолёт. Падая, он сбивает бумажное полотенце, но успевает ухватиться за умывальник. Серый рулон туалетной бумаги разворачивается и скачками катится по залу, оставляя белую полосу между столов. Его движение решительно останавливает нога сердобольной женщины бальзаковского возраста, стоящая в очереди. Длинноволосая дама, одетая старомодно, но броско — в сиреневом ситцевом платье, держит под мышкой книгу «Критические замечания Гумилёва». Наклонившись, она подбирает рулон и начинает динамично сматывать бумагу, совершенно ненавязчиво, но громко интересуется, спрашивая через весь зал:
     — Как вы себя чувствуете?
     — Благодарю, нормально, — медленно отвечает маэстро.
     Приблизившись вплотную, она водружает бумагу на торчащий ржавый гвоздь и тихо предлагает:
     — Возьмите валидол и капсулу от расстройства желудка.
     — Спасибо, не надо, — отвечает бледный музыкант, но машинально берёт и глотает лекарство.
     Незнакомка достаёт из сумочки что-то завёрнутое в промасленную газету и кладёт Крамеру в карман. — Это котлеты, я сама готовила на вечер, вам сейчас нужнее. — В её глазах мелькает не просто сочувствие, а понимающее знание.
     — Мерси, — заикаясь, говорит музыкант.
     — Умойтесь, — советует дама, кокетливо покусывая уголок книги. — Уверяю, станет лучше. Поверьте, отравление — это не самое страшное, обычное дело. А как вы хотели: общепит, бесконтрольное частное предпринимательство, возведённое в ранг всеобщего благоденствия.
     Маэстро с умилением открывает кран с холодной водой, испытывая невероятный подъём, и без сожаления смывает слёзы счастья. Вытирает лицо мятой туалетной бумагой, розовеет, сбрасывает непомерный груз, накопленный годами, в мусорное ведро и, словно новорождённый, отмечает: «Какие здесь прекрасные люди! В тёмных концертных залах не разглядишь лиц и уж тем более не поймёшь, что у публики на уме».
     — Давайте я провожу вас на улицу, там свежий воздух, — заботливо предлагает незнакомка, берёт под ручку. Её глаза излучают здоровый свет, а красивые тонкие губы широко улыбаются.
     — Благодарю, сударыня, я уже в порядке, — сухо отвечает Крамер, а сам напряжённо думает, хлопая себя по ноге: «Что же я стою как идиот? Удача улыбается лишь тем, кто смело идёт ей навстречу.
     Так,
     Так,
     Так,
     … где волшебное приложение ГЛОНАСС-8?»
     Уверенно достав смартфон, он холодно отмечает 279 непринятых вызовов. «Это пустое, из прошлой жизни, — отмахивается маэстро. — Позже сменю симку».
     Отзывчивая техника мгновенно находит ближайший адрес: улица Грибоедова - 17, «Пищевой кулинарный техникум» с романтическим названием «Звёздный омлет».
     Яркое, необычное наименование отзывается в нём глубоким резонансом. Звёздный. Не «золотой» или «солнечный», а именно звёздный. Это слово — ключ в иной мир. Оно звучит как квинтэссенция, как желанное предложение. Освободившись от тесных объятий, маэстро выходит на улицу. Дождь кончился. Город сияет чистотой и свежестью, как хорошо вымытая тарелка. Блестящая лужами улица, как стрела, прямая, указывает верный путь. Заведённый до предела мужчина с силой сжимает кулаки. — Нужно действовать, пока не начался джаз.