Александра

В тёмном высоком коридоре белеют арки старинного здания 18… года постройки. На стенах в шахматном порядке расположены картины в позолоченных рамах. 
Словно не больница, а средневековый замок. Вокруг всё говорит об этом: узкие деревянные лакированные двери, вертикально-длинные окна и готически недосягаемые потолки. Этот огромный «старина» вписывается в уличный зеленый массив Кенигсберга с давних времён.

Александра, волей случая попавшая сюда из-за пошатнувшегося здоровья, стоит одна посередине уходящего в даль коридора. Она ожидает посетителя - старшую дочку.
Юная девушка, распахнув одну из дальних дверей, преодолела коридор с легкостью лани. «Ну, и забралась ты, мамуль, на самый верх! Здание  видимо для великанов?!», - спросила она, выдохнув.  Она была права. Лестничный винтовой  пролёт соответствовал высоким расстояниям перекрытий. Между черными узорами перил лестница уходила в нескончаемую ступенчатость этажей, растворяясь в полумраке больницы.
Они расположились на скамье  у большого зеркала похожего на «окно в прошлое» с тусклой  с дымкой, время в нём словно остановилось.
Девочка много говорила, стараясь охватить в разговоре всё, как ей казалось важное. Рассказала о звонком красном трамвае под номером 6, на котором она только что ехала, о внезапном морском ливне и первых весенних цветах в саду у дома. «Бабушка не смогла приехать, вспомнила, что не посадила новые саженцы, пожелала выздоравливать. Мамуль, зачем ей новые деревья?»,- спросила дочь. Александра в ответ улыбнулась: «Пускай, бабушка лучше чувствует себя, когда занимается садом». Нежность тронула внутри и коснулась важного.  Не ожидая наград, похвалы и чуда, Александра скромно воспитывала и растила своё дитя. Теперь, по прошествии долгих счастливых лет, она пристально посмотрела на лицо своей девочки и, шагнув в прошлое, увидела в нем свою мать юную, полную жизни и яркого света.
Смешные истории дочери о её любимой Тучке старом лабрадоре звонким эхом разливались в пространстве. «Пожалуй, это лучшее моё лекарство, её улыбка и смех»,- подумала Александра. Золотые веснушки ребёнка прятались под волнами мягких непослушных рыжих прядей.
Беззаботно облокотившись о деревянную спинку скамьи, она  крепко прижалась к  Александре и с детской безмятежностью прикрыла  глаза.
Мечта детства не покидала Александру, хотя она и позабыла о ней, как и многое другое, стёртое из памяти из-за переплетений этой удивительной долгой жизни: она хотела хоть на минуту увидеть своего родного человека, маму, снова юной и улыбающейся, прикоснуться до её красивых тонких рук,  медных густых прядей волос, теперь покрытых  поталью серебра, услышать голос нежный  и мягкий, увидеть простой и настоящей, с глазами полными тепла, без примеси нынешних качеств, не присущих ей, - все это было драгоценной мечтой.
Любить родителя нелегко, особенно когда в строгой матери было столько Саше непонятного и сложного. После многолетней тяжелой работы непосильной женщине, судьба не оставила и следа той красоты и женственности в любимом близком человеке. Не пощадила жизнь своими изломами маму, душа её потускнела от тяжкого бремени, глаза без печали и радости устало молчали, сухо и формально отвечала на вопросы о здоровье и каждый раз избегала сентиментальных бесед с Сашей.

Александра окутанная теплом и заботой дочери в больнице осознала, что мечту всегда слышал Кто-то. С любовью Он наблюдал свыше, аккуратно и молча вырисовывал добрую копию матери в её дочери.

Вечером после ужина оглушительно громко в узкое окно палаты влетели звенящие басы ударных инструментов. Там, разогреваясь, набивали биты музыканты клуба. Он располагался напротив больницы в подвале старого жилого дома. Незаметно сливаясь с потертой фасадной краской и асфальтом, «клуб намекал», что здесь он в тайне только для избранных ценителей музыки. Веселые мелодии заполняли двор каждый вечер до самого утра. Вероятно по этой хорошей причине в палате Александры никто не оставался на ночь и быстро выздоравливал.
На поправку пошла и Александра…