Фёкла

               Шел четвертый год войны. Фекла Михайловна брела со станции неспешным и сбивчивым шагом. Слез уже не было, казалось, что выплакала всё без остатка. А в голове путались разные мысли. Да, теперь она вдова, хотя и похоронку с фронта не получала, как все бабы деревенские. Но всё же грудь жгла казенная бумага с круглой печатью о том, что её муж Лобанов Василий Петрович помер.
               На фронт Васю не взяли. Не годен он был, как сказали, к строевой службе. И ростом мал, и здоровьем слаб. Сказывала как-то свекровь, что в детстве еле выжил. А его брат-близнец покинул этот мир сразу после родов. И даже не успели окрестить дитятку.
               И жених Василий был незавидный. Замуж Фёкла пошла за него только из-за того, чтоб не остаться в старых девах. К 23 годам все её подруги уже были выданы замуж, и нарожали малышей.
               Красивая она была, ладная и по хозяйству хорошо управлялась. Спасибо за всё маме – Марии Сидоровне. Но приданого за ней не было. У батьки да мамки Фёкла уродилась не одна. Шестеро ртов, и все девки – батьке не помощники. Эх, что там говорить! Самые бедные они были в округе. Видно, не зря фамилию носили Бессоловы.
               Так и оказалась она в чужой деревне. Жениха разглядела только на свадьбе. Ростом он был не выше невесты. Только потом Фекла узнала, что в сапогах находились подкладки для росту. Бабы говорили: «туфли внутри сапог». Но это они брехали.
               Мужа она своего любила. Дружно жили. Не перечила Васе никогда. И детишек нарожать успели шестерых. Вернее, выжили столько.
               У Петра Наумовича, свекра ее, и свекровушки Анастасии Артемьевной было крепкое хозяйство. И лошади, и коровы, и даже пчелы. Трудолюбивые они были. Всего своим трудом добивались Лобановы, и людей не нанимали на них работать. Потому и не раскулачили их. Да, и в колхоз вступили одни из первых, а Петра сразу поставили бригадиром.
               Даже зимой её новые родители находили работу по дому. А бывало и в город ходил свекр на шабашку. Многому её научила и свекровь. Мудрая была женщина. «До смерти ее не забуду», – думала Фёкла. Слова мамы Василия, сказанные ей на ушко, навсегда остались в памяти: «Барыня – это жена барина». А уж вслух вырвалось: «Дай бог им обоим доброго здоровья и многая лета! Благодаря их помощи мы новый дом поставили». За зиму молодые сруб сложили. А следующую уже зимовали отдельно.
               Это не родители Феклы, которые всю зиму играли в карты. Никогда она не понимала, что это за игра такая «сека»? Стыдно за них. В особенности стыдно было и за щербатый порог, на котором дрова рубили зимой прямо в избе, чтобы печь протопить. Вот, у Петра Наумовича дома всё ладно и красиво. И она в замужестве стремилась делать так, как говорил Вася.
               Долгое время держали корову – кормилицу. Но пала Зорька в 1932 году, аккурат весной, когда была съедена прошлогодняя солома с крыши сарая. Сезон выдался такой неурожайный, что люди пухли с голоду. Каждый день, или почти каждый день, были слезы в деревне. А погост разрастался и разрастался. Казалось, что живых уже меньше в деревне, чем в сырой земле за околицей.
               И все же сколько было у них счастливых дней! Взять хотя бы появление первенца Володи. Это ли не счастье?!!! Ведь помощник отцу родился. Девки они что? Выкорми их, а они фамилию сменят. «Эх, Володя! Володя! Касатик мой! Поди, не сладко ему сейчас», – думала Фекла. Вот ведь, окаянный, что удумал: годков прибавил в комиссариате. «Хочу», – говорит, «фашистов бить». Тихий-то тихий, но упрямый, как отец. Что удумает – всего добьется.
               И ещё она до сих пор вспоминает с улыбкой, как её сын Толя ел мед ложкой у деда на пчёльнике и плакал оттого, что дед заставил ложку держать правой рукой. И затих только тогда, когда разрешили ложку взять в привычную левую руку. А как сама втихую мед ела, хотя он всегда был на столе? Ложку по пути зацепить. Долго не могла наесться.  Сейчас смешным это кажется.
               В голове до сих пор звучали слова фельдшера: «Фёкла Михайловна, мы похороним Вашего мужа за счёт государства. Ступайте к своим детишкам. Вы им нужнее сейчас". Какой уважительный дядька! Никто её в деревне по имени и отчеству не величал.
               И прав был медик. Надо идти к детям и думать о них. «Как там мои ребятишки»? Прошло уже два дня и две ночи, как они одни остались на хозяйстве.
Жалела женщина только о том, что опоздала. Не успела простится. Когда она зашла в эту холодную комнату, где лежал её Василий, и упала ему на грудь, рука почувствовала, что он был теплый, и Фёкле показалась, что он живой. «Вася! Милый мой вставай! Я приехала...» - запричитала она. Но Василий Петрович уже не дышал и глаза не открыл. Душа его тело уже покинула и наблюдала эту трагическую сцену где-то сверху.
               И вот идет вдова со станции этим утром и думает о старшем Володе, который ушел добровольно на фронт бить немцев, и о малых, которые ей ещё не помощники. Правда старшая Маша, которой было уже одиннадцать, работала в колхозе в бригаде и зарабатывала трудодни. Толе было девять лет. И он теперь остался за мужика в семье. Маленький был мальчуган от недоедания, худенький и плохо рос. Не зря кликали его татары «Белекей», что по-нашему значит «малыш». Но помощник во всем. Сегодня Анатолий пас табун коров односельчан. И это было хорошо потому, что он был сыт. Работал за еду, как говорится. По очереди его кормили сельчане утром и вечером. А некоторые и с собой давали: кто хлеба кусок, кто пару картошек, которые ребенок чаще всего приносил сестре Любе, братьям Михаилу и Николаю. И говорил, озорник этакий, что лисичку в лесу встретил, и это от нее гостинец. Правда Николай мог только титьку сосать.  А молоко пропало у Фёклы на третий день.  А с чего оно будет? С кваса? Коровы своей у них не было. Приходилось жевать ржаной хлебушек и через тряпку давать малышу сосать обманку. И ещё она вспомнила, как Толя ходил на базар лапти продавать. А на вырученные деньги купил фунт пряников. И ведь мужик он, а не «Белекей»: ни одного пряника по дороге не съел.
               Холодное было утро, но день солнечный. Десять километров лесом от станции Тюкунь через Кордон до Адвокатовки. Дорога знакомая. Хорошо, что лапти и обмотки просушила она ночью у сестры Дуси, что жила на станции. Там-то она и выплакала все слезы.
               Сейчас голова забита уже другими мыслями: Анатолий второй год бросает школу. Нет, табун он пас только летом. Причина была другая: снег выпал и ногам стало зябко. А школа была только в Липовке, в соседней деревне.  Его снова записали в первый класс. И снова ему дорога на печку.  А парень то смышленый. Буквы и счёт он выучил ещё в прошлом году. И читать умел.  Письма, которые приходили от Володеньки с фронта, он перечитывал ей по нескольку раз. Опять слезы подкатили к глазам.
               Но вот и кордон. Слава Богу, липовой коры припасли много в этом году, полная запруда. План по заготовке мочала будет выполнен. И норма по сдачи ржи в колхоз обеспечена. На трудодни только выдали меньше фунта за день. Нет, не хватит на зиму. Снова будем мороженую картошку по весне на пашне собирать и тюрю варить. Осенью то нельзя – могут посадить за кражу с колхозного поля. А те две курицы, что в сарае, столько ртов не прокормит. Да с них ещё и налог заплатить. С каждого клюва 100 яиц в год. Немыслимое дело!
               Мысли снова путались. И когда же эта проклятая война закончится? Который год от немца покоя нет. Вот и мужа забрала трудармия. А думала, что беда минует её избу. И слезы снова подступили...
               «Нет, нельзя мне плакать. Надо сильной быть. Дети на мне. Мой то бабий век закончился... 42 года уже. Не молодая. Бабий век, говорят, сорок лет. А как жить дальше?  Надо сначала дров во двор завезти. Лошади своей нет. В колхозе остались только хромые да старые. На них и пахать то боязно. Могут околеть от тяжкой работы.  Всех здоровых забрали на фронт. Опять бабы в соху впрягутся, и друг на дружке будут пахать. Завтра отправлю детей в лес на санках. Справятся. Все так делают. Уже большие. Лапти Толик уже всем новые сплел. Как он ловко кочедыком управляется. Фекла так не сможет.  Да, что там лапти?! А какой он рожок пастуший смастерил из коровьего рога и гусиного пера без инструментов, одним ножом. Любо дорого было смотреть, как коровы, телки и башмаки шли под музыку за этим важным пастухом.  Машу да Толю отправлю. Решено».
               Так и дошла до околицы. А вон (по левую руку) и виднелась крыша её дома. Из трубы шел дым. Молодцы дети! Сами растопили печь. Обычно Фекла, чтобы разжечь огонь, посылала Толю за угольком к тем, у кого уже коптил дымоход. А здесь они сами сообразили.
               «Ладно. Надо дальше жить. Дети подрастают. Я с ними не пропаду и им пропасть не дам. Сейчас обрадую тюрей из белой муки, что выменяла на лапти.  И откуда барышники берут такую муку? У нас в колхозе только рожь сеют».
               Фекла Михайловна услышала плач младшего и ускорила шаг.