Сброс

Нулевой День

&@!?» проснулся от тишины. В квартире было настолько тихо, что слышалось жужжание тока в лампочке. Он потянулся и вытащил руку из-под одеяла. Было холодно и вставать сегодня хотелось еще меньше, чем в другие дни.

Путь на работу прекрасно очищал сознание от остатков сна. Ржавый автобус, который давно пора было переплавить, пахнущий потом и гарью, вез его через город, где неоновые рекламы банков, сервисов доставки и микрозаймов боролись с утренней серостью. Он уткнулся в телефон. Чип за ухом отозвался легкой вибрацией, выводя на сетчатку уведомления. Новости пестрили заголовками о росте безработицы и сбоях в работе общественного транспорта. Где-то в центре города водитель автобуса перегородил дорогу, из-за чего другие автобусы не могли проехать. Объяснить свой поступок водитель не смог. &@!?» пролистал мимо. Сколько в мире чудаков.

Город из автобусного окна напоминал декорацию к спектаклю, который отменили. Смотреть на это было занятием на грани мазохизма – одновременно печальным и забавным. Когда-то он носил звание миллионника, конкурировал со столицей региона, а теперь съежился, высох, словно старый виноград, до скромных ста тысяч человек.
Широкие, в восемь полос, магистрали, спроектированные для бесконечного потока машин и символизировавшие безграничность будущего, лежали теперь в звенящей пустоте. Огромные торговые центры, стеклянные и бетонные великаны недавнего прошлого, стояли слепыми, половина витрин были затянутые серой пленкой, другая половина паутиной. Они отражали лишь друг друга и низкое хмурое небо. Ларьки и лавочки еще десятилетие назад бывшие признаком бурлящей жизни, теперь были захлопнуты наглухо, превратившись в уродливые металлические гробики, ржавеющие на тротуарах.

Власти, похоже, смирились. Их капитуляция была особенно наглядна на главной улице, носившей имя какого-то забытого политического деятеля далеких времен. Они устали бороться с реальностью. Вместо ремонта они просто огородили бетонными блоками две полосы из восьми, сдав остальные шесть на растерзание природе и времени. Асфальт трескался, из щелей прорастал упрямый, чахлый бурьян, и казалось, еще немного – и здесь будет пастись скот.
Но истинным памятником всеобщему краху, его архитектурным апофеозом, была станция метро. Не метрополитен, а именно станция. Одна-единственная. Ее начинали строить с размахом, как первый шаг к великому подземному царству, символ грядущего величия. Теперь же это величие пахло дешевым парфюмом и пылью. Ее просторные, отделанные когда-то мрамором залы, предназначенные для потоков пассажиров, были оккупированы убогим базаром. Торговцы, похожие на подземных жителей, торговали тут сломанными телефонами, потрепанными книгами, дешевой бижутерией и безделушками. Проходя мимо, &@!?» всегда задавался вопросом, да кто вообще это все покупает и на что живут эти успешные бизнесмены.
Ирония стала для жителей формой психологической защиты. «Добрался на работу по красной ветке», – с усмешкой говорил кто-нибудь, пробираясь к автобусной остановке через этот лабиринт прилавков. «Как удобно, что квартира у станции «Краснознаменная», – вторили ему. Эти шутки, горькие, как дым, но уже привычные, стали частью городского фольклора. Единственным, что здесь построили по-настоящему, был не метрополитен, а миф о нем. И этот миф был куда прочнее бетона и мрамора. Он был последним, что скрепляло это рассыпающееся сообщество – общая, горькая усмешка над самими собой и рухнувшим будущим.

Завод «Прогресс» встретил &@!?» не гулом, а тяжелым стоном, который исходил не от машин, а от самого здания – старого, из рыжего кирпича, почерневшего у фундамента от времени и дождя. Через массивные, никогда не закрывавшиеся наглухо ворота был виден гигантский цех, больше похожий на паровозное депо времен позапрошлого века. Стеклянная крыша была заляпана птичьим пометом и на треть заклеена листами ржавого железа, сквозь которые солнечные лучи пробивались пыльными столбами, выхватывая из полумрака клубящуюся металлическую пыль и масляный туман. 
Внутри мир сузился до шестеренок, проводов и чертежей, засаленных до прозрачности на сгибах. Воздух был густым и многослойным: едкая сладость перегретого машинного масла, освежающий запах озона от искрящихся электромоторов и неизменная, въедливая пыль, оседающая на языке. Здесь &@!?» был не просто винтиком, а ценным специалистом – старшим механиком, способным по звуку, едва уловимой вибрации, диагностировать неисправность в станке, который был старше его самого.
Завод работал. В этом было его главное достижение и главная убогость. Тотальной нищеты тут не было – была лишь вымученная функциональность. Станки, покрашенные в унылый защитный цвет, стояли, как ветераны, залатанные, с самодельными кожухами и табличками, на которых инструкции были написаны от руки. По бетонному полу, потрескавшемуся и залитому масляными лужами, тянулись желтые линии, ведущие к аварийным выходам. Краска на них давно стерлась, оставив лишь призрачные следы.
Люди двигались в этом полумраке не спеша, с привычной усталостью, без энтузиазма, но и без отчаяния. Их спецовки были чистыми, но застиранными до мягкости, с торчащими нитками и заплатками на коленях. Они пили чай из потертых эмалированных кружек в углу цеха, где на ящике из-под подшипников стоял вечно подтекающий электрический чайник, обмотанный изолентой. Это был мир, который не развивался, а поддерживался – с грехом пополам, на соплях и на скрутках, но держался. И в этой устойчивой, знакомой убогости была своя, извращенная красота. Пока станки гудят, пока есть работа, мир, несмотря на всю свою агонию за стенами завода, еще не рухнул окончательно. Здесь, в этом царстве мазута и металла, &@!?» был нужен, и эта нужность была его последним якорем.
Его мир на ближайшие 9 часов состоял из шестеренок, проводов и чертежей. Но сегодня к нему прикрепили стажера. Мальчишка, лет двадцати, вчерашний студент с еще воодушевленными глазами.

– Меня зовут Алексей, – представился стажер, нервно улыбаясь.
&@!?» кивнул, стараясь запомнить. Имя тут же выскользнуло из головы.
– Ладно. Покажу тебе процесс. Смотри внимательно.

Работа спасала от навязчивых мыслей. Монотонный ритм, ясность действий. Не нужно было ни о чем думать. Только делать. Во время обеденного перерыва &@!?» сидел один в столовой, разминая в руке кусок черствого хлеба. Он поймал себя на том, что смотрит на пару напротив. Молодой рабочий что-то шептал на ухо девушке из отдела кадров, и она смеялась. В горле у &@!?» встал комок. Он резко отвел взгляд, уставившись в свою тарелку.

Вечером он вернулся в свою квартиру-коробку. Включил свет. Взглянув на часы, он понял, что стрелки застряли на 2:10. На полке в прихожей аккуратно стояла пара его старых кроссовок. На кухне он разогрел не самого высокого качества полуфабрикат. Запах дешевого масла и мокрого картона заполнил квартиру. Его взгляд упал на холодильник. На его дверце не было ни рисунков, ни фотографий, ни глупых магнитов из путешествий. Только счет за электричество, прилепленный на подарочный магнит из супермаркета.
Перед сном он зашел в комнату, которая когда-то была кабинетом. Сейчас там стоял только диван, накрытый покрывалом, и картонная коробка в углу. Давно уже пора бы ее разобрать, стоит тут с самого переезда. Не сегодня.
&@!?» лег в постель, повернувшись спиной к комнате. Завтра будет таким же днем, как и этот. И послезавтра. И всегда. Он закрыл глаза, пытаясь не думать о том, почему жужжание холодильника в пустой квартире звучало для него громче, чем гудение всего завода. Его последней мыслью перед сном было: «Надо не забыть завтра купить молока. Только на этот раз стоит его все-таки выпить, а не ограничиться одним стаканом, а остальное отдать унитазу».
 
День 1.

&@!?» проснулся с тяжестью в висках и неприятным, горьким осадком на душе, будто выпил во сне несвежего кофе. Он лежал неподвижно, уставившись в потолок, пытаясь понять, что именно его гнетет. И тогда воспоминание врезалось в сознание четко и холодно, как по лезвию ножа: позавчерашний вечер. Ссора.
Глупая, беспричинная, идиотская ссора из-за пустяка, который он уже и вспомнить не мог. Какая-то мелочь, чепуха, вырвавшаяся из уст в момент усталости и раздражения. Но тон был неправильным, слова – заостренные, готовые вонзиться в самое уязвимое место. Он помнил вспыхнувшие искры в глазах Лии, ее сжатые губы. Помнил, как его собственный голос сорвался на крик, грубый и чужой. И тот самый, оглушительный хлопок двери, прозвучавший как выстрел. Он так и заснул, отвернувшись к стене, в ядовитой атмосфере неправого гнева. А утром ее половина кровати была пуста. Холодная, нетронутая простыня ясно говорила: она не возвращалась. Он потянулся рукой через широкий холодный простор, коснувшись накрахмаленной ткани. У нее была эта раздражающая, детская привычка — уезжать к маме после скандалов. «Остыть», как она говорила. Обычно это бесило его, вызывало новую волну раздражения.

Он прошел на кухню, его шаги гулко отдавались в пустой квартире. Включил свет. Автоматическими, выученными до скрипа в суставах движениями поставил чайник, насыпал в чашку гранулы дешевого быстрорастворимого кофе. Он выпил кофе, почти не ощущая вкуса. Горячая жидкость обожгла язык, но не смогла прогнать внутренний холод. Перед выходом он снова проверил телефон. Все та же пустота.
Перед выходом он осмотрел полку в прихожей. Ее сапог, по обыкновению стоявших там, не было, видимо она все же возвращалась ночью и забрала их.

Работа, как и всегда спасала от навязчивых мыслей. Монотонный ритм, ясность и четкость действий. Включить, проверить, подкрутить, отключить. Не нужно было думать, нужно было делать. Сегодня он с головой ушел в этот ритм. Сегодня день прошел в легком отупении. Стажер – как его, Алеша? Артем? – снова пытался заговорить, но &@!?» часто отмахивался, погруженный в свои мысли. Он говорил резко, отрывисто, и парень смотрел на него широко раскрытыми глазами, стараясь не упустить ни слова. &@!?» видел этот взгляд – смесь страха, уважения и желания понравиться. И ему стало стыдно за свою грубость. Но извиниться он не смог. Слова застревали где-то в горле, закупоренные комом другого, невысказанного извинения.
Он несколько раз доставал телефон. Ни новых сообщений, ни пропущенных звонков. Обычно после ссор Лия первой шла на примирение, отправляла смешной стикер или смску «Мир?». Сегодня тишина с ее стороны была оглушительной. «Ладно, – уговаривал он себя по дороге домой. – Дай ей остыть. Вечером позвоню».
Дорога домой была мучительной. Автобус шел медленнее обычного, а он сидел, уставившись в запотевшее стекло, за которым плыли серые, безликие улицы. Он перебирал в голове обрывки ссоры, пытаясь собрать их воедино. Из-за чего? Из-за денег? Из-за ее желания съездить в отпуск, на который не было средств? Из-за его усталости и ее обид? Картина расплывалась, оставляя лишь ощущение собственной вины и ее укоризненный взгляд.

Дома его встретила знакомая пустота. Он позвонил. Абонент временно недоступен. Не долгие гудки, а именно «недоступен». Странно. Он разогрел пельмени, съел их перед телевизором. Они оказались почти безвкусными. Его взгляд снова и снова возвращался к телефону. Взгляд его снова упал на неразобранную коробку. Надо бы все-таки ее хотя бы убрать туда, где ее будет не видно. Не сегодня.
Он лег в постель, повернувшись к стене. Тишина в квартире была иной, не привычной одинокой, а натянутой, как струна. Он слушал ее, пытаясь уловить эхо слов, сказанных на повышенных тонах, но ссора расплывалась в памяти, оставляя лишь чувство вины и смутную тревогу. Не из-за ссоры. Из-за этой звенящей тишины в ответ. «Наверное, просто очень сильно обиделась», – последняя ясная мысль промелькнула перед сном. Но навязчивое ощущение, что он упускает что-то важное, что-то очевидное, не отпускало.
 
День 2

Тишина в квартире наутро уже не казалась натянутой. Она была густой, тяжелой, как вата. &@!?» проверил телефон первым делом. Ничего. Статус «доставлено» под вчерашним сообщением так и не появился. «Наверное, отключила телефон, чтобы я не доставал», – мелькнула мысль, от которой стало не по себе.

На улице что-то витало в воздухе. И дело было не в смоге. Автобус ждал на остановке непривычно долго. Когда &@!?» зашел, водитель, мужчина лет пятидесяти с уставшим лицом, сидел, уставившись в никуда стеклянными глазами.

– Эй, мужик, поехали уже! – крикнул кто-то с задних рядов.
Водитель вздрогнул, обвел салон растерянным взглядом.
– А… куда? – тихо спросил он.
В салоне повисло недоуменное молчание.
– На «Прогресс»! Конечная! – подсказал &@!?», садясь на ближайшее сиденье.

Водитель кивнул со странной, заученной вежливостью и тронулся. Он ехал медленно, на каждом перекрестке задумчиво останавливаясь, будто заново прокладывая маршрут.

На проходной завода охранник, обычно бойко проверявший пропуска, сегодня долго и пусто смотрел на удостоверение &@!?», будто видел его впервые.

– Пропуск… – наконец произнес он, протягивая руку.
– Он у тебя в руке, дядя Витя, – вздохнул &@!?».
Охранник посмотрел на пластиковую карточку с искренним удивлением и махнул рукой:
– Проходи.

В цеху царила легкая неразбериха. Станки работали, но люди двигались как сонные мухи. Мастер, обычно четко ставивший задачи, ходил от одного станка к другому с записной книжкой, тыкал пальцем в чертежи и переспрашивал: «А, это мы уже делали?» Его стажер, Анатолий, сидел на ящике и смотрел в одну точку. Когда &@!?» окликнул его, парень вздрогнул.

– Все в порядке? – спросил &@!?».
– Да вроде – стажер неуверенно улыбнулся – Просто голова какая-то тяжелая. Все забываю. Не могу вспомнить закрыл ли входную дверь. Сам знаешь какие сейчас времена.

Вечером, вернувшись домой, &@!?» включил телевизор. Шли новости. Диктор, женщина с идеальной прической, читала с суфлера о новых санкциях. Внезапно она замолчала. Ее взгляд стал пустым и потерянным. Она несколько раз моргнула, губы ее шевельнулись, но не издали ни звука. Камера резко переключилась на заставку, а через секунду в кадре был уже другой человек.
Он снова попытался позвонить Лие. «Абонент недоступен». Он написал еще одно сообщение: «Лия, все хорошо? Прости за ту ссору. Дай знать, что с тобой все в порядке». Отправил. Сообщение зависло с статусом «отправляется». Он подошел к окну. Город горел огнями, но казался безжизненным. Нигде не было видно привычной суеты. Только одинокий автомобиль, который стоял на перекрестке с включенными поворотниками и не двигался. Тревога за Лию, до этого отстраненная и досадная, вдруг сжалась в тугой, холодный комок в груди. Это была уже не обида. Это был страх. Что, если с ней что-то случилось? Не из-за ссоры. Что-то другое. Он обернулся и посмотрел на свою пустую, тихую квартиру. Впервые за долгое время он почувствовал здесь не одиночество, а панический, животный ужас.
 
День 2.5. Царь зверей

Лев Вершинин отложил планшет с отчетом о новом патче для прошивки «Мнемо-7» и потянулся. Очередной кривой костыль от сторонних разработчиков, из-за которого чипы перегревались. Десятый за этот год. «Пора бы уже ввести сертификацию» – с легким раздражением подумал он, отправляя конверт в отдел контроля качества.
Именно в этот момент система мониторинга выдала предупреждение. «Аномалия целостности данных. Кластеры долговременной памяти. Уровень 3». Лев вздохнул. Опять. То ли перегрузы в сетевой инфраструктуре, то ли еще один баг в алгоритмах дефрагментации. Случалось раз в несколько месяцев. Процедура была отлажена: локализовать сектор, сделать дамп, откатить на предыдущую стабильную версию архива, устранить уязвимость, передать отчет наверх.
Он открыл детализацию. Тысячи инцидентов по всему городу. Многовато для рядового сбоя. Но всякое бывает. Пиковая нагрузка, возможно. Он запустил глубинную диагностику на тестовом аватаре.
Логи побежали по экрану. Все как обычно: проверка индексов, верификация цепочек, пока его взгляд не зацепился за одну строчку.

*[14:32:02] Кластер [Эмоц_Маркер: ID_88943]… ОТСУТСТВУЕТ. ОШИБКА ВОССТАНОВЛЕНИЯ: ИСХОДНЫЕ ДАННЫЕ НЕ НАЙДЕНЫ.

Лев нахмурился. «Отсутствует»? Так не бывает. Данные могли быть повреждены, но они всегда оставались в секторе, помеченные как «битые». «Отсутствуют» – значит, их стерли. Но команды на стирание не было. Он проверил логи безопасности. Чистые. Он пролистал отчет дальше. Десятки, сотни таких же записей. «Отсутствует». Не «поврежден», а именно «отсутствует». Как будто кто-то аккуратно вынул отдельные кирпичи из стены, и она молча стояла, не падая, вопреки законам гравитации. Это было ново. Этого не должно было быть.

Его внутренняя тревога боролась с годами наработанного профессионального цинизма. Он набрал номер Алмазова, начальника службы безопасности.

– Алмазов, Вершинин. Массовый инцидент, уровень 3. Похоже на глубокий сбой в алгоритмах архивации. Выдаю в работу, - он говорил привычные, доведенные до автоматизма фразы, но его голос звучал чуть более скомканно, чем обычно, как будто в легких заканчивался воздух.
– Временные рамки устранения? – последовал немедленный вопрос.
– Стандартные. Двадцать четыре часа на анализ, еще двенадцать на откат, – Лев сказал это почти на автомате.
– Держите в курсе. Конец связи.

Лев откинулся в кресле. На экране тестовый аватар улыбался с заставки, ее память была чиста и упорядочена. Но Лев смотрел уже не на нее. Он смотрел на строку в отчете, которая нарушала все правила его вселенной.
«Исходные данные не найдены».

Он достал из ящика стола личный планшет, не подключенный к корпоративной сети. Открывал главное меню и просто начал листать его вверх-вниз чтобы убить время. Список. «Пароль от квартиры… день рождения Маши…». Он знал, что это глупо ставить в пароль день рождения жены, однако ничего не мог с собой поделать, другую последовательность чисел он постоянно забывал.
 
День 3

Автобус на остановке сегодня не появился. Вообще. &@!?» простоял двадцать минут, глядя на полупустую дорогу, пока к нему не подошел пожилой мужчина в помятой куртке.

– Молодой человек, вы не в курсе, сорок пятый… он идет до базара? – спросил он с искренней растерянностью.
– Никогда не ездил на нем, не знаю, – буркнул &@!?».

В итоге до завода он кое-как добрался на первом попавшемся автобусе, пришлось правда идти пешком еще двадцать минут. Проходная была пуста. Пост охраны стоял непривычно безлюдный. В цеху, где всегда было даже слишком светло, царил полумрак и тишина. Половина станков не работала. Люди, которые были, стояли небольшими группами и о чем-то тихо, с беспокойством говорили.

– Андрей, ты слышал? – как бы собирая вокруг себя людей сказал фрезеровщик Николай. Его лицо было слегка взволнованным. Этот вечно молодящийся оживший кризис среднего возраста всегда любил бурно рассказывать все новости, которые только услышал или прочитал. Если бы сплетни были человеком, их звали бы Коля.
– Говорят, в этих чипах наших баг. У людей память отшибает.
– Что? Какая память? Да уж скорее бы тебе отшибло, достал со своими историями.
Общающиеся начали хохотать, разговор оживился язвительной шуткой.
– Не смешно, люди вроде как забывают все подряд, по мелочи, то телефоны дома забудут, то еще всякое. Мой зять по связи работает, так он вчера звонил, сказал, в корпорации «Нейро-Интерфейс» черт знает что творится. Но они там, говорит, исправляют. Обещали к вечеру все починить.

Слово «починить» прозвучало так же нелепо, как если бы кто-то обещал починить погоду. Как никак мы все-таки люди, а не станки, хоть мы все и на радостях сначала приобрели себе эти железки и поставили в голову. Сначала это была игрушка для гиков. Ничего важного в этих чипах для обычного работяги не было. Сначала чипы интегрировались с банками. При оплате через чип ты получал кэшбек 0,5%. Потом дали возможность записаться к врачу с помощью чипа, после этого отняли возможность записаться иначе кроме как через чип. Наличные деньги и пластиковые карты перестали печатать. Оплатить что либо можно было только через железку в голове.

&@!?» огляделся. Стажера нигде не был. «Не пришел», – подумалось ему с внезапной, леденящей душу ясностью. «Он вчера говорил, что все забывает. Только устроился и уже забыл дорогу на работу. Или забыл, что у него есть работа?».

Мысль ударила с такой силой, что он прислонился к холодному корпусу станка. Верить Коле хотелось меньше всего, однако это было единственное объяснение почему она не берет трубку. Думать о том, что все кончено и верить в это хотелось меньше чем в сплетни фрезеровщика. Если чипы и вправду глючат… Лия. Ее молчание, ее недоступный номер. Возможно, это не обида и не ссора.

Вдруг она могла забыть. Забыть его. Забыть свой номер. Забыть, где она живет. Паника, до этого тлевшая где-то глубоко внутри, прорвалась наружу. Он лихорадочно достал телефон, пролистал контакты. Нажал «Тетя Тамара», мама Лии. Трубку никто не взял. Потом позвонил Вале, подруге Лии. Он редко с ней общался, но сейчас она могла что-то знать. Трубку взяли почти сразу.

– Алло? – голос Вали был усталым и раздраженным.
– Валя, это &@!?», – выпалил он – Прости за беспокойство. Ты не знаешь, где Лия? Я ее второй день не могу найти.
В трубке повисла пауза. Слишком долгая.
– Валя? Ты меня слышишь?
– Слышу, – наконец ответила она. Голос ее был пустым. – Какая еще Лия?
У &@!?» перехватило дыхание. Ему показалось, что пол уходит из-под ног.
– Лия! Моя девушка! Твоя подруга! Вы же в университете вместе учились! – он почти кричал в трубку.
– Извините, – голос Вали стал отстраненно-вежливым, как у оператора колл-центра. – Я не знаю никакую Лию, вы ошиблись номером.
Щелк. Короткие гудки.

&@!?» опустил телефон. Он стоял посреди полупустого цеха, и до него доносились обрывки таких же растерянных разговоров. Но он уже не слышал слов. Он слышал только нарастающий звон в ушах и смотрел в пустоту. Они не просто поссорились. Возможно, мир рушился. И Лия где-то там, одна, возможно, не помнящая даже своего имени. Он развернулся и побежал к выходу. Работа, станки, зарплата – все это потеряло смысл. У него была только одна задача: найти ее, пока сам не забыл, зачем это делает.
 
День 3.5 Немая угроза

Стандартные двадцать четыре часа на диагностику истекли. Лев Вершинин провел их практически без сна. Воздух в его кабинете был спертым и наэлектризованным. Все стандартные протоколы были испробованы. И все дали один и тот же результат: НУЛЕВОЙ. Он не мог локализовать источник, потому что источника не было. Не было точки входа, не было вредоносного кода, не было аномальной активности процессора, оперативная память работала исправно. Чипы работали в штатном режиме. Но их память… их память испарялась. Это было похоже не на взлом, а на испарение. Как будто некий фундаментальный закон вселенной, управляющий хранением информации, был отменен для определенных ее участков. Лев снова вызвал на экран логи тестового аватара. За последние сутки картина изменилась. Раньше это были точечные удары – в основном стирались небольшие, эмоционально окрашенные кластеры размером в несколько байт. Теперь же… Он увеличил масштаб. На временной шкале появились провалы. Целые блоки данных исчезали разом.

*[08:15:33] Кластер [Воспоминание: «Выпускной вечер. Смех.»]… ОТСУТСТВУЕТ. Размер: 48 МБ.

*[11:02:17] Кластер [Воспоминание: «Поездка с семьей. Запах сосен.»]…
ОТСУТСТВУЕТ. Размер: 62 МБ.

Это было уже не точечное стирание. Вирус – если это можно было так назвать – набирал силу. Он учился. Или просто проявлял свои истинные масштабы. Лев запустил симуляцию на тысяче виртуальных чипов. Через шесть часов 30% аватаров показали признаки тяжелой дезориентации – они забыли свои имена, базовые навыки. Через двенадцать часов эта цифра достигла 70%. Он откинулся назад, и его взгляд упал на фотографию жены. Он вдруг с предельной ясностью осознал, что та легкая тревога, которую он чувствовал вчера, была ничем иным как инстинктом. Инстинктом животного, которое почуяло землетрясение за секунды до того, как его почувствовали приборы. Он сглотнул комок в горле и набрал номер Алмазова. На этот раз его пальцы дрожали.

– Алмазов, – голос Льва был хриплым от усталости. – Стандартные процедуры не работают. Все. Это не сбой. Это…я не знаю… эпидемия.
– Эпидемия? Вы о чем? – в голосе Алмазова впервые появились нотки чего-то, кроме холодного профессионализма.
– Я не могу это остановить. Я не могу это даже замедлить. Оно распространяется по непонятным нам законам. Раньше оно стирало воспоминания. Теперь оно стирает целые пласты личности. Если тенденция сохранится, через 72 часа мы получим город, полный людей, которые не будут помнить, как дышать.
В трубке повисла мертвая тишина. Лев слышал лишь ровный гул серверов за стеной.
– Что вы предлагаете? – наконец спросил Алмазов. В его голосе не было паники. Его голос оставался спокойным.
– Я предлагаю, – Лев с трудом выговорил слова, – Тотальное отключение от сети, необходимо связаться с советом директоров. Во избежание несчастных случаев поместить людей на самоизоляцию, возможно провести эвакуацию.

Он положил трубку, не дожидаясь ответа. Эвакуация была бессмысленной. Куда эвакуировать людей от их собственных воспоминаний? От их самих? Он подошел к окну-экрану и включил трансляцию с уличных камер. Картинка была зернистой. Он видел, как люди бродили по улицам, не понимая, куда им идти. Тихий, методичный апокалипсис.  Лев обернулся к своему столу, к фотографии. Он взял рамку в руки и сжал ее так, что пальцы побелели. Он боялся не за проект. Он боялся, что скоро будет смотреть на это фото и не понимать, кто эта улыбающаяся женщина и почему у него сжимается сердце.
 
День 4.

Город напоминал муравейник. &@!?» шел пешком, обходя брошенные машины и странные, застывшие группы людей. Вчерашняя надежда на «починку» окончательно выветрилась. Он уже не искал транспорт – он пробирался к заводу по инерции, по старой привычке, потому что иначе надо было признать, что никакого плана у него нет.  Завод «Прогресс» был мертв. Ворота были распахнуты настежь. На территории царила тихая, бесцельная суета. Кто-то пытался завести стоявший на месте погрузчик, безуспешно дергая непонятные рычаги. Другие просто ходили по кругу. В главном цеху собралась небольшая толпа.

– Он че, забыл как блокировка работает! Просто сунул руку!
&@!?» протиснулся вперед. Возле пресса лежал молодой парень, зажимая окровавленную кисть. Его лицо было бледным от боли и непонимания. Рядом стоял седой мастер.
– Я… я же показывал ему… сто раз показывал… – бормотал он, глядя в пустоту. – Нужно позвать врача.
В этот момент по громкой связи, с дикими помехами, раздался голос, в котором &@!?» с трудом узнал директора:
– Всем… покинуть… территорию… Завод… закрыт… до дальнейшего… эээ ….. С вами свяжутся.

Для &@!?» это стало не катастрофой, а освобождением. Теперь не было никаких причин оставаться. Только одна цель.
Лия.

Он выбежал за ворота, и первая мысль, ясная и четкая, пришла сама собой: мать. После их ссоры Лия всегда уезжала к матери в соседний район. Он никогда не ездил за ней, давая ей остыть. Теперь это был единственный адрес, который он помнил. Добирался он больше двух часов. Район ее матери был тихим, спальным, но сегодня тишина здесь была могильной. Он поднялся на нужный этаж и стал звонить в дверь. Молчание. Он звонил снова и снова, пока палец не заныл. Ни звука из-за двери. Отчаявшись, он нажал на ручку. Дверь не была заперта. Он вошел в прихожую.
– Лия? Тамара Ивановна? – его голос гулко отозвался в пустой квартире.
Никто не ответил. В гостиной царил идеальный порядок, пахло пылью. Как ни странно, квартира походила на помещение на продажу. Какая-то мебель есть, но никаких признаков жизни и быта.

Сжав кулаки от бессилия, он уже собирался уходить, когда его взгляд упал на гостиную. Большое панорамное окно, выходившее на улицу, было выбито. Осколки стекла лежали и снаружи на балконе, и внутри, на ковре. Но не так, как будто в окно что-то врезалось извне. Создавалось впечатление, что его выбили изнутри. На подоконнике и на полу не было ни крови, ни признаков борьбы. Только осколки и ворвавшийся в квартиру холодный ветер. В сердце у &@!?» екнуло. Это было не похоже на кражу. Он выскочил из подъезда и, не раздумывая, побежал прочь от этого места. Ему нужно было домой. Не потому, что там было безопасно, а потому что это было единственное место, которое он еще помнил. И пока он бежал по пустынным улицам, в его голове стучала лишь одна мысль, навязчивая и безумная: «А что, если она уже приходила домой? И не узнала его?»
 
День 4.5. Язык бога

Тишина в «Нейро-Интерфейсе» была уже не рабочей, а кладбищенской. Лев вышел из своего кабинета – впервые за несколько дней – и прошелся по коридору. Двери в соседние лаборатории были распахнуты. На столах стояли кружки, мониторы мерцали заставками. Ни души. Система оповещения о чрезвычайной ситуации молчала. Все либо сбежали, либо… перестали помнить, что у них есть работа.

«Как удобно что я практически живу на работе» – с издевкой над собой подумал Лев. Он вернулся к своему терминалу. Единственное, что ему удалось сделать – это изолировать крошечный фрагмент кода, который система логирования зафиксировала за мгновение до очередного стирания. Это был не исполняемый файл, а скорее… сигнатура. Отпечаток. Он вывел его на главный экран. Это не было похоже ни на один язык программирования, который он знал. Ни C++, ни Python, ни даже экзотические ассемблеры или квантовые языки. Это была не последовательность команд. Это была геометрия. Символы не просто следовали друг за другом. Они складывались в трехмерные структуры, вращающиеся и переливающиеся на экране. Одни элементы напоминали древние клинописные знаки, другие – схемы молекулярных соединений, третьи – капли, стекающие по стеклу. Код был статичным и живым одновременно. Лев увеличил масштаб, пытаясь найти начало, конец, переменные, циклы – хоть что-то знакомое. Бесполезно. Это был не текст для чтения. Это была иероглифическая запись. Он запустил все доступные ему декомпиляторы и анализаторы. Один за другим они выдавали ошибку или, что было страшнее, – зависали, выводя на экран бессмысленный шум. Один анализатор попытался визуализировать структуру. Монитор погас.
Лев в ярости ударил кулаком по столу. Он был одним из лучших умов в своей области, а этот код был для него как уравнения высшей математики для пещерного человека. Он видел сложность, но не мог понять ни принципов, ни цели. Он попытался позвонить Алмазову. Трубку никто не взял. Он набрал номер экстренной линии совета директоров – тишина. Он был отрезан. Не технически, а буквально физически. Мир за стенами центра переставал существовать. Он обернулся и посмотрел на стену с мониторами. На одном из них, с камеры наблюдения в холле, он увидел, как техник из службы безопасности медленно бредет к выходу, потом останавливается, оглядывается с абсолютно пустым взглядом и садится на пол, поджав колени. Он просто сидел и смотрел в стену. Гонка со временем была проиграна. Он не просто опаздывал. Он пытался догнать поезд, который уже ушел, используя для этого детский трехколесный велосипед. Лев откинулся в кресле и уставился на вращающиеся символы на экране. И впервые не как ученый, а как простой человек, он задал себе вопрос не «как это работает?», а «кто это написал?».

Ответ, который пришел ему в голову, был до ужаса простым: это написал не человек. Возможно, это написал кто-то, для кого человек – всего лишь носитель памяти. Временный и не очень ценный. Он закрыл глаза. В ушах стоял тихий гул. Он понял, что это не гул систем охлаждения. Это был звук приближающегося конца. Не взрыва, а тихого, как падение снега, забвения.
 
День 5

Утром &@!?» проснулся и несколько минут лежал, уставившись в потолок, пытаясь вспомнить, какой сегодня день. Понедельник? Четверг? Какая разница. Важнее было другое – вчерашняя ясная цель «найти Лию» сегодня казалась туманной. Он помнил сам факт, как математическую теорему: «Я должен найти Лию». Но почему? Образ ее глаз потускнел, стал расплывчатым.

Он вышел из дома, тщательно закрыв дверь. Спустился по лестнице. И на тротуаре обернулся, чтобы посмотреть на свое окно. И понял, что не помнит, на каком этаже он живет. Он смотрел на фасад серой девятиэтажки, и все окна казались ему одинаково чужими. Паника, острая и стремительная, ударила в виски. Он побежал назад, хватаясь за ручки подъездных дверей, пока не нашел открытую. Он поднимался по лестнице, заглядывая в замочные скважины, пока не узнал свою дверь по царапине рядом с замком, которую он сам когда-то оставил. Воспоминание об этом моменте нахлынули как цунами. Трясущиеся руки, слезы застилают глаза. Царапина. Он ворвался в квартиру, прислонился к двери и задышал, как загнанный в угол зверь. Он понял. Время кончилось. Он не просто забывает факты. Он теряет карту собственной жизни. Тогда его осенило. Если он теряет память о конкретных вещах, то и она теряет, это уже не вызывало сомнений. Но что, если память, которая подкреплена чувствами живет дольше. Царапина на замке, такая незначительная деталь дала ему ответ. Он схватил рюкзак, сунул туда воду и пачку печенья, и выбежал из дома, на этот раз не оглядываясь. У него был план. Хрупкий, безумный, но план.

Он побежал в парк, где они впервые встретились. Он помнил это – скамейка у озера. Он бежал, и улицы расплывались в его памяти, он путал повороты, но инстинкт, мышечная память, вели его. В парке было пусто, если не считать пары людей, бесцельно бродивших по аллеям. Он подбежал к скамейке. Она была пуста. Но он сел и закрыл глаза, вцепившись пальцами в холодное железо. Он пытался вызвать в памяти ее образ, ее смех. Вместо этого пришло лишь смутное ощущение тепла и счастья, лишенное формы. Он забывал ее лицо.

Следующая точка – кафе, где они отмечали ее день рождения. Он долго плутал, пока не нашел его по вывеске, которая показалась знакомой. Внутри было темно, стулья стояли на столах. Он постучал в стекло. Никто не ответил.
Он шел от одного места к другому, как паломник по древним святыням. С каждым шагом он чувствовал, как в его голове осыпается песочный замок. Он уже не помнил, зачем он идет в это кафе. Помнил только, что это важно. Потом забыл, почему повернул на эту улицу. Помнил только имя. Лия. Оно стало мантрой, якорем, единственным словом в его стремительно пустеющем мире.

К вечеру он брел по незнакомому району. Рюкзак с едой он куда-то потерял. Он был голоден, испуган и бесконечно устал. Он подошел к фонарному столбу, чтобы опереться, и увидел наклейку с рекламой кофе. И почему-то эта картинка вызвала в нем всплеск чего-то теплого. Он не помнил почему. Он просто знал, что это хорошо. Он шел дальше, уже не ища ничего. Он просто шел, бормоча одно имя, последний оплот своей личности. А вокруг него медленно сгущались сумерки, и в них терялись очертания города, который когда-то был его домом.
Он уже почти ничего не помнил. Но он все еще помнил, что кого-то ищет. И этого пока что было достаточно.
 
День 5.5 Личность

Лев Вершинин нормально не спал больше семидесяти часов. На столе перед ним лежали результаты последней симуляции – окончательный приговор. Через 12-24 часа процесс достигнет точки невозврата. Долговременная память будет стерта полностью. Архивы – обнулены. Но симуляция выявила и нечто иное.

Базовые инстинкты не затрагивались. Модели, лишенные всей памяти, всего жизненного опыта, продолжали демонстрировать реакцию на угрозу, искали воду при дегидратации, испытывали страх перед огнем. Такие функции как дыхание, сердцебиение работали безупречно. Мозг, как биологический компьютер, сохранял свою операционную систему после сброса до заводских настроек. Стирались только файлы пользователя. Впервые за много дней на губах Льва появилось нечто, отдаленно напоминающее улыбку. Это была улыбка скелета, нашедшего в своем шкафу другой скелет. Мы не умрем. Физически. Человечество не вымрет. Останется… популяция. Биологические организмы. Дышащие, пьющие, размножающиеся по инстинкту. Они забудут, как разжигать огонь, но будут греться у костра. Забудут язык, но будут издавать звуки. Это будет не конец вида. Это будет конец цивилизации. Рождение нового человечества, начинающего с чистого листа.

Также Лев выявил еще одну интересную закономерность. В некоторых случаях вирус удалял из системы файлы, которые он признал вредоносными, однако дальше его поведение не отличалось от общей картины. Большие объемы данных. Иронично. Вирус удалял вирус.

Он представил себе кого-то по имени &@!?» чей чип, один из множества, он просматривал, когда пытался найти закономерность. Он забудет обо всем важном также как и все вокруг. Во всем этом ужасе был единственный чудовищный, извращенный проблеск надежды. Жизнь продолжится. Пусть в форме, который он, Лев, не смог бы признать человеческой. Он откинулся в кресле, и его взгляд упал на ту самую, единственную строчку кода, что он успел сохранить. Вращающиеся геометрические символы. И он вдруг понял. Это не было враждебным актом. Это было апгрейдом. Хладнокровным, безразличным обновлением. Сущность, стоящая за этим, не ненавидела человечество. Она просто проводила техническое обслуживание. Удаляла устаревшие, ресурсоемкие и конфликтующие файлы – воспоминания, травмы, личности – чтобы оставить чистую, эффективную биологическую платформу. Может, для чего-то еще. А может, просто так. Потому что может.

«Человек – это его воспоминания», – прошептал Лев, и это прозвучало как эпитафия. Без памяти не было личности, не было любви, не было искусства. Не было самого «я». Оставался лишь инстинкт выживания, слепой и бесцельный. Он взял со стола фотографию Маши. Рассматривал ее лицо, стараясь впитать каждую черту. Он знал, что скоро забудет ее. Но, может быть, в том новом, пустом мире, он, встретив ее на улице, почувствует странное тепло. И это будет все, что останется от величайшей трагедии вселенной – любви, которая когда-то была. Он не нашел лекарства. Он нашел лишь горькое утешение на краю пропасти. Цивилизация умрет. Но вид выживет. И в этом не было никакой победы. Была лишь бесконечная, вселенская печаль. Он выключил монитор. В кромешной тишине своего бункера он сидел и слушал, как тикают его последние часы как мыслящего существа.
 
День 6

Он шел. Куда – не знал. Зачем – не помнил. Ноги сами несли его по асфальту, то ровному, то разбитому. Город был большим, серым и пустым. Иногда в его поле зрения попадали другие люди. Они медленно двигались, как мухи в паутине. Один мужчина сидел на корточках и плакал, уткнувшись лицом в стену. Женщина кружилась на одном месте, напевая обрывки колыбельной. Он проходил мимо, не останавливаясь. Их боль была чужой и далекой. У него была своя. Внутри него осталось только одно чувство. Тяжелый, теплый осколок на дне души, которого уже не было. Осколок этот звал его вперед. Время от времени из него всплывал образ. Не лицо, не имя. Всего лишь два пятна света. Глаза. Они были карими. Или серыми? Он не помнил. Но они смотрели на него. И в этом взгляде была вся вселенная, которую он потерял. Он свернул в парк. Его ноги сами понесли его к старому дубу. Он не знал, почему именно к нему. Но когда он подошел и прикоснулся к шершавой коре, камень на душе на мгновение стал легче. Здесь было хорошо. Здесь он когда-то… что-то делал. Что-то важное. Он сел на землю, прислонившись спиной к дереву, и смотрел на пожелтевшую траву. Глаза смотрели на него из темноты его сознания. Они были печальными. Или смеющимися? Он не мог понять. Они просто были. Он провел там несколько часов. Может, целый день. Солнце двигалось по небу, но он не следил за ним. Он следил за глазами. Они были его компасом, его единственной реальностью.
Когда стемнело, он с трудом поднялся. Ноги затекли. Он был голоден и хотел пить. Инстинкт выживания, глухой и настойчивый, требовал своего. Но он был слабее зова тех глаз. Он побрел дальше, выйдя из парка на незнакомую улицу. Фонари не горели. В темноте город казался еще более безжизненным. Он шел, спотыкаясь, и глаза плыли перед ним в темноте, как два призрачных огонька. Он дошел до какого-то моста. Остановился у перил, глядя на черную воду внизу. Вода была темной, как забвение. Он смотрел на нее, и глаза в его памяти смотрели вместе с ним. Он не знал, кто она. Не знал, где она. Не помнил ни одного совместного момента. Но он знал, что должен найти эти глаза. Потому что пока он их помнил, он был кем-то. Пусть неизвестным самому себе, но – кем-то. Он простоял так до самого утра, не чувствуя холода. А когда взошло солнце, он повернулся и пошел прочь от реки. Ведомый слепым, безмолвным компасом, который когда-то назывался любовью.
 
День 6.5 Ноль

Лев Вершинин сидел за своим столом и смотрел на мониторы. Они были погашены. Он пытался вспомнить, зачем он их включал. В голове была густая, непроглядная пелена. Он знал, что это кабинет. Знакомое кресло, знакомый стол. Но связи между этими объектами и им самим не было. Он потянулся к рамке на столе. В ней было фото. На фото – улыбающаяся женщина. Кто она? Коллега? Актриса? Видение было приятным, но пустым. Он поставил рамку на место. Из любопытства какое сегодня число и какой сейчас год он взял газету. Рудимент старого мира. Один меценат, скучающий по старым временам продолжал печатать их в убыток себе. Цифры ни о чем ему не сказали. Он встал и вышел из кабинета. Коридор был длинным и пустым. Он шел, и двери по бокам казались ему одинаковыми. Он не помнил, откуда пришел. Он шел вперед, потому что это было единственное доступное действие. Он вышел на улицу. Свет ударил по глазам, заставив щуриться. Город был огромным и громким после оглушительной тишины офиса. Ветер, крики птиц – все это сливалось в один оглушительный, бессмысленный шум. Он стоял на ступенях большого стеклянного здания и не знал, куда идти. Он пошел направо. Почему направо? Потому что там было светлее. Он шел по улице. Его ноги сами несли его, обходя трещины в асфальте, переступая через какой-то разбитый ящик. Это была мышечная память, отголосок миллионов таких же прогулок. Но цели не было. Он почувствовал голод. Живот сжался от спазма. Он увидел витрину магазина. За стеклом лежали круглые, наверное, не очень свежие булки. Хлеб. Он знал это слово. Он знал, что это еда. Он подошел к двери, но она не поддавалась. Он потянул сильнее – замок. Он постоял, глядя на хлеб, потом развернулся и побрел дальше.
Он дошел до парка. Трава, деревья, скамейки. Все это вызывало смутное, теплое чувство. Он сел на первую попавшуюся скамейку, бросил рядом с собой газету и уставился перед собой. В голове не было мыслей. Был лишь поток ощущений: холод дерева под ладонями, солнце на лице, урчание в животе. Рядом на скамейке сидел другой мужчина. Такой же потерянный. Они сидели молча, не глядя друг на друга. Два пустых сосуда. Лев (хотя он уже не помнил этого имени) провел на скамейке много времени. Пока солнце не начало садиться. Стало холодно. Он поднялся и снова зашагал, движимый инстинктом найти укрытие. Он не помнил ни свой дом, ни свою работу, ни женщину на фотографии. Он не помнил код, чипы, вирус. Наверное, он не помнил даже, что такое память. Все, что у него осталось, – это сейчас. Дыхание. Шум ветра. Давящая тяжесть незнакомого мира. Он шел вперед, в наступающие сумерки. Последний человек, который понимал что происходит исчез.
 
День 7

Они сидели на одной скамейке, разделенные общей пустотой. Двое мужчин, которых свела на этом предмете уличного интерьера невидимая рука всеобщего забвения. Они не смотрели друг на друга. Их взгляды скользили мимо, уставившись в никуда – один в прошлое, которого больше не существовало, другой в будущее, которое не наступит никогда.

В какой-то момент &@!?» остался на лавке в одиночестве. В его существовании не было цели, лишь мышечная память, заставляющая тело искать движение там, где разум уже отказался от поиска. Рука наткнулась на что-то мокрое. Это была газета. Впервые что-то яркое мелькнуло в серости утра – цветная фотография на первой полосе свернутой газеты. И угол зрения сузился до размеров фотографии на первой полосе. Улыбка. Размытая дождем и временем, но живая. Темные волосы. И глаза.

Глаза.

Те самые. Те, что тлели в его памяти последним угольком. Те, что вели его сквозь пелену забвения, как единственная путеводная звезда в абсолютно черном небе. Он не вспомнил ни имени, ни голоса, ни прикосновений. Но в глубине его существа, под пластами забвения, что-то дрогнуло. Возникло чувство – острое, как осколок стекла, и беззвучное, как крик в вакууме. Чувство стопроцентного, безошибочного узнавания. И за ним хлынула волна горя, не имеющего ни источника, ни названия. Горя по тому, чего он никогда не сможет вспомнить, но что навсегда останется частью его отформатированной души. Его взгляд, преодолевая сопротивление отупевшего сознания, медленно пополз по заголовку, впитывая обрывки фраз, как проливной дождь впитывает в себя сухая земля.
«Год с трагедии…шла по тротуару… ДТП… несправедливо мягкий приговор пьяному водителю».

Он понял, что смотрит в лицо призраку. Что все его скитания, все его смутное, животное упорство были погоней за тенью, рассеявшейся задолго до того, как его собственный разум погрузился во тьму. Он сидел так, не двигаясь, пока ветер не начал метать мокрую бумагу у него в руках. Боль, схлынула, оставив после себя пустоту. Не сумев вспомнить зачем он вообще держит газету, он отправил этот клочок бумаги в урну. Потом он встал и побрел прочь. В его походке не было ни отчаяния, ни надежды. Было лишь медленное, неотвратимое движение – туда, где серое небо сливалось с серой землей в одну сплошную, бесконечную линию горизонта.
Впереди не было ничего. Впереди была только дорога.