Сорока-ворона. 17. Огненный шар

С чего начался день, вы знаете: я встретился с Ниной.

Ночевкин просил меня поехать с ним после обеда в поселок. Он говорил, что ему надо купить бритву. Моя - его не устраивала. Она грязная, и когда он в прошлый раз брился, то его начало тошнить. Учитывая его патологическую брезгливость, возможно, что так и было. «Да и ты засиделся», - продолжал он, имея в виду то, что я полдня не вставал с кровати. «Может, и засиделся, - согласился я. – Хорошо, еду».

Я не так наивен, чтоб думать,что тот поверил моей жалобе и пожалел меня. Может, жалобе и поверил, но не пожалел. Меньше всего я хотел, чтоб меня жалели.Тут у него были свои соображения, своя выгода.

Разговор был вечером. Я посчитал, если завтра все равно нечего делать: Анны и Степана нет, они у тети, Ночевкин пойдет к Алине - утром я искупаюсь, позагораю, а после обеда можно поехать в Лазурное, почему бы и не поехать.

Я все равно не смогу быть один. Еще полдня ладно, но весь день.

Откуда я знал, что будет Нина, с которой не скучно. Конечно, одно и то же: поцелуи под палящим солнцем, купание в море и снова поцелуи – тоже надоедает, но, во-первых, мне с ней еще не надоело целоваться, а, во-вторых, уж лучше это, чем смотреть, как целуются другие (я имею ввиду Ночевкина и Алину). Тем более, что Нина сказала, что у меня получается, и продолжала: «Хорошенькая, видно, была учительница. Расскажи, кто она?» - не то шутя, не то серьезно. Но если серьезно, то никакой учительницы не было. Я этого, конечно, не сказал. «Расскажи, расскажи», - не отставала она от меня. «Ну, что тебе рассказать? Была одна бабушка семидесяти лет», - начинал я. «Фу, фу», - фукала она и кривилась, а когда я хотел продолжить, закрывала мне рот ладонью.

Мы договорились встретиться в семь.

В столовой Ночевкин промолчал о том, что с нами едет Алина. Может быть, потому, что боялся, что тогда я откажусь от поездки. Может, думал, что она не придет. Скорее всего, второй вариант. Если б она не пришла, он остался бы один. И тогда что делать? Ехать в поселок только из-за одной бритвы? Много радости! Это такая скука. Такое мучение - трястись в автобусе в тридцатиградусную жару. Идти на пляж? Но где меня искать: я могу быть там, а могу и не быть. Он взял меня с собой на всякий случай.
 
На ней голубой сарафан из льна на тонких бретелях. Открытые плечи и широкая юбка - в нем она уже худая и будто выросла, стала выше, хотя на ней были те же босоножки, что и позавчера в автобусе, с глубокими царапинами на каблуках. Комбинезон портил ее фигуру, добавляя объем. Я не должен был интересоваться Алиной, тем более босоножками, но они меня раздражали.

В тот день Алина предстала передо мной в другом свете: она преобразилась, совершенно изменилась, стала еще красивее.

Всю дорогу она проболтала. Женщина не задумывалась, когда говорила. Слова лились из нее, как вода из трубы. Пока мы ехали по степи, где ничего не было, кроме песка и кое-где жиденькой травки, она восхищалась красотой местных пейзажей. Какие пейзажи? Песок и небо. И по небу катится раскаленный шар, который послали в море, как в лузу.

Я устал от нее. И хотел тишины. Меня уже устраивал натужный шум мотора, но она умудрялась его перекричать.

«Вова, где ты ее взял, такую разговорчивую?» - спросил я его. Он обиделся.

Поселок – это громко сказано. Разве могут быть поселком несколько низеньких домов за пыльными заборами с пустующим двухэтажным универмагом посередине? Оказывается, Алина тоже  хотела сделать кое-какие покупки. Бритва для Ночевкина была поводом, цель поездки определила Алина.

За то время пока она рассматривала прилавки, нюхала дезодоранты и выбирала цвет помады, Ночевкин перестал на меня обижаться и даже выкрикнул: «Какие черти нас забросили в эту степь!?» - что было воспринято мною, как первый шаг к примирению. «Наконец-то», - подумал я и кивнул на Алину, которая шла впереди нас, мол, вот какие. «Разве можно это выдержать!» - не переставал возмущаться он. «Молодец, - похвалил его я про себя. – Конечно, нельзя: жара, а мы уже ходим здесь полчаса, хотя столько ходить по пустому магазину уже неприлично». «Сейчас, сейчас», - успокоила его женщина. Он тяжело вздохнул. Я тоже. «Все!», - наконец, сказала она, и мы вышли из магазина: она первой, а мы за ней, как утята за уткой.
 
Мы обошли с ней весь поселок. Она продолжала восхищаться местными красотами, находя даже в скудной и уродливой природе свои плюсы. Не знаю, как Ночевкин, я видел только минусы. Магазин у нас занял полчаса, еще полтора часа мы сидели под навесом на остановке и слушали ее болтовню. На турбазе мы были в шесть часов вечера.

Я проклинал все на свете: Ночевкина, его подругу и себя (себя за то, что согласился ехать в поселок). У меня уже не было ни сил, ни желания идти на свидание. Я, как был одетым, упал на кровать и заснул.

Мне снилось, что на меня, как по зеленому сукну бильярдного стола, катится огненный шар. И это уже не шар, который мог быть солнцем, а горячая, нет, горящая, буквально, пылающая машина, в салоне которой двое - мужчина и женщина. Я  бегу и понимаю, что ничего уже сделать нельзя, что меня раздавят. Мне жарко, скоро конец, и тут я в ужасе просыпаюсь.

Я чувствовал себя разбитым: усталость, которая после сна должна была уйти, никуда не ушла, она была скорее эмоциональной, сравни душевной пустоте, чем физической.