Горячие игры холодных сердец. Глава 57

                Глава пятьдесят седьмая

   Данилов лежал на полу в осколках брошенной им недавно бутылки; взрыв, что напугал Жгунтина – застал его в кресле, когда он перечитывал сообщения, полученные от Вероники Кисмановой. Оглушительная волна, ворвавшаяся в номер, то ли выбросила его из кресла, то ли он сам вывалился из него – он уже толком не помнил. Сейчас, превозмогая страх, он по-пластунски подполз к окну, стараясь сообразить, что произошло, а взрывы, между тем, продолжали звучать с удвоенной силой, окрашивая вечернее небо яркими огнями распадающихся искр. Наконец до него дошло, что эти сменяющие друг друга глухие хлопки (а вовсе не взрывы как ему представлялось), не что иное, как – фейерверк. Эта мысль успокоила его; медленно приподнявшись, он ухватился дрожащими руками за подоконник и выглянул в окно, каждый раз вздрагивая, когда очередной раскат врывался в помещение, оглушая сознание предчувствием опасности. Но то, чего он опасался, на его счастье – не подтвердилось. Стоя на коленях, опираясь ладонями о край подоконника, он осматривал площадку и раскинувшееся позади шоссе: ни армии вооружённых до зубов солдат – пришедших взять отель штурмом, чтобы доставить его к Вере, ни «адской машины» под его окнами – готовой произвести огненный залп – он не заметил.
   Отирая пот со лба, он, вытянув вперёд руку, взял одну из бутылок, что стояли на подоконнике и, поднявшись на ноги, вернулся к столу. Влив в себя пару свеженьких бокальчиков, чувствуя, как горячая волна удовлетворения пробегает по всему нутру, он закурил сигарету, сделал три глубокие затяжки – выпуская дым через нос – влил в себя ещё бокал и только после этого успокоился.
   Сняв джинсы, он отбросил их в сторону и надел халат, не выпуская из воображения её образ, столько раз виденный на фотоснимках, видениях и снах. Теперь, после рецензий Вероники Кисмановой и только что пережитым, он вновь взглянул на неё другими глазами, а именно – он снова… полюбил её. Или, ему это только казалось, но сейчас, он не испытал к Вере того, что питал до того, как прочитал рецензии Вероники; с каким сарказмом, граничившим с презрением и обыкновенной завистью – она отзывалась о ней. Как издевалась она над той, кого он всё-таки любил. Он не мог, не хотел простить нахалке этого пренебрежения и решил так же использовать, как и Эву Шервуд, чтобы после расквитаться с ними обеими одним ударом – каким, он пока не решил.
   «Скинешь ты, ****инка, свой заграничный костюмчик, оденешь платьице служанки и полетишь из своего кабинета с дубовыми панелями прямиком к ея сиятельству баронессе Саврасавай – будешь жить в комнатке для прислуги и служить у неё на посылках», – думал Данилов, устраиваясь в кресле, да поглаживая горячую плоть, что торчала сейчас в его кулаке, так приятно покалывая мошонку.
   «Верочка, прости! – писал он, не выпуская член. – Иду к тебе с повинной. Я имел неосторожность снова валять дурака. Прости мне это хамство. Сегодня Вероника Киссска мне в рецках такого понасочиняла. Я в ужасе. Прошу тебя не будь к ней слишком строга. Прости и её, ибо она сама не ведает, что творит. Высечь и отправить к тебе девкой на побегушках. Я говорю серьёзно – прости. Забудь, что я до этого писал. Я в ужасе...» Это сообщение он отправил ей в 21:46, после чего принялся ждать ответ, гуляя по просторам портала и открывая для себя то, о чём раньше и подумать не мог – всё это касалось её «главных фаворитов» и тех, кто случайно заглядывал в её мир, не соприкасаясь с её тайной, которая, если всмотреться в неё более внимательно – лежала перед глазами. Но Данилов не был достаточно внимательным, а потому, многое проходило мимо него.
   Прошло полчаса, но она так и не ответила. В списке авторов её тоже не было. Рецензии оставались без ответа. «Где она? Что делает?» – эти вопросы не выходили у него из головы. А может, она совершает один из тех ритуалов, которые частенько он видел в своих ночных кошмарах. Эта мысль заставила его задуматься, и он перебрал в памяти всё, что видел во сне и преследовавших его видениях. От напряжения в голове застучало, словно в ней заработал отбойный молоток, он почувствовал неприятное урчание в животе и вспомнил, что с обеда ничего не ел. Можно было спуститься вниз и перехватить что-нибудь, но покидать номер не хотелось – в любой момент могла позвонить Вера – в этом он не сомневался. Часы показывали без четверти одиннадцать. Чтобы чем-то занять себя он «пробежался» по страницам: Вероники, лжеграфини («отметившись» на её стихах несколько раз), «русалки» Салбиной, и закончил «путешествие» на Вериной – она так и не ответила на пришедшие за день рецензии. Снова наполнив бокал, он вышел из-за стола, подошёл к камину и смакую «горячую» жидкость – ждал.
   Когда телефон подал сигнал – это произошло в 22:56 – Данилов вскрикнул, отбросил бокал и, ринувшись к столу схватил трубку, на мгновение задержав на ней ладонь, словно обдумывая то, что собирался сказать. Потом, глубоко выдохнув, снял трубку, приложил к уху и прокричал:
   – Верочка, родная, спасай – я в ловушке…
   – Ну, что опять не так? Я тебе говорила, чтобы ты по бабам не шастал? – услышал он её усталый голос. – Предупреждала? Вот и получи, везде отметился, кобелина. В армию бы тебя, там бы так уму-разуму научили, как шёлковый бы стал! Давай, не верещи, как порося. Быстро успокоился! Я тебе приказываю! Умой лицо водой, а лучше свячёной. И крестик тебе нужно купить. Небось, ещё и некрещёный. И не ходи к этой Кисмановой, у неё энергетика плохая. Скоро всё пройдёт. Отвлекись, фильм смешной посмотри, и не думай об этом!
   – Верочка прости, что я там говорил. Это всё бес, – лепетал Данилов умоляющим тоном. – Видала что эта висельница понасочиняла. Говорит, мои новеллы я беру у Флобера и Эжен Сю. Во, фантазии. Вяжи её, и к себе в девки на побегушки, да сперва к конюху. А как она тебя назвала, это даже в мыслях боюсь произносить. В армию мне нельзя, у меня психическое состояние не в порядке. Лучше воспитывай ты меня. Милая не буду больше. Крещёный я. В деревне. Давно. Но креста нет. Там оставил видимо. Кино смотреть уже не могу и писать не буду. Милая выручай.
   – Ложись спать, всё проходит, пройдёт и это, – говорила Вера тоном заботливой мамочки. – Не накручивай себя, она тебя хвалит, сравнивая с великими писателями, а ты не так понял. Больше к ней не заходи и отправь в ЧС, иначе она тебя не оставит и будет опутывать своими сетями. Не вижу ничего страшного, главное – не накручивай себя, всё будет хорошо. Я создаю тебе стену от этих тварей, и с каждым разом ты будешь защищенным от них. Спокойной ночи, Любимый.
«Создаю стену», что она имеет в виду?», – подумал Данилов, но не стал задавать, этот как ему казалось, глупый вопрос. Вместо этого, он отложил трубку, поднял с пола бокал и вернулся к столу.
   – Милая, ты сердишься? Возьмёшь её в оборот? Дай ей хорошенько, чтобы не выступала. Не уходи, – канючил он, как капризный ребёнок.
   – Я здесь, рядом с тобой, – успокаивала Вера, но по её голосу, он заметил, что этот разговор раздражает её, или, она просто устала. – Плюнь на неё и разотри. И забудь о ней. Она никто и звать её никак. И не ходи к ней больше. Послушай меня. Делай как я. Не бойся, я ведь с тобой и не покину тебя. Люблююю, хоть и рычу. Я защищаю свои владения и никому не позволю тебя увести от меня.
Никому! Помни – ты мой, только мой!
   Переложив трубку в левую ладонь, он прикурил сигарету, наполнил бокал и продолжил:
   – Вот это правильно – не давай увезти. Ты чего, гуляешь? Дискотека? Твои фейерверки? А меня тут кукушки травят. Ну, ничего, ты со мной теперь. Я чего-то не совсем всё понимаю, совсем поехал. Как ты живёшь сегодня?
   – Удали её рецензии, чтобы их не было у тебя. Пусть эта выскочка рухнет в ад, там ей и место. Увижу, что ты был у неё, не прощу! Делай, как я прошу. Слушай меня, а не эту лахудру, она не стоит твоих мучений, – переведя дыхание, она продолжала: – Все уехали, я, наконец-то одна. Завтра на работу. Пью вино и думаю о тебе, моё Золотце.
   – Пусть рецензии будут, чтобы видели, как я её круто опустил, – ответил Данилов, затягиваясь сигаретой, время от времени попивая из бокала. – У меня хорошее чувство юмора на этот счёт. Может, и читатели повалят. Милая, мне бы на эстраду. Ты там подёргай за ниточки, дай мне лимит. А ею займись, обязательно накажи, чтобы не строила из себя великую из особ. Вот бы её к тебе в обслугу! Может ты кого уволить хочешь, из своих? Так освободи место для неё. Верочка сделай это для нас. Мне это будет приятно. Не скучай. Я поостыну, и может завтра, войду в норму.
   – Зачем мне она? Пустышка. Пусть идёт к чёрту, там ей место. Я с такими, и знаться не желаю. Они мелочь под моими ногами, даже поломойкой не возьму к себе. И хватит о ней. Проехали. Отдыхай, мой любимый. Обнимаю тебя, мой Мятежный Океан. Береги силы, не выматывай их на всякую шваль, они этого не стоят.
   – Милая, будь спокойна, я их близко не подпущу к себе, – уверял Данилов, стряхивая пепел в лежавшую с краю пепельницу. – Будь ласкова со мной и не грусти. Спокойной ночи. Люблю очень.
   – И я тебя люблю. Не изменяй мне, мой Океан. Ты только мой, никому не отдам.
   – И ты будь верна мне, Сладенькая! – заливался Данилов соловьём, корча гримасы, как клоун на манеже.
   – Я твоя и только твоя. Больше мне никто не нужен, хочу, чтобы и ты был мне верен. Всё в твоих руках.
   – Хорошо. До завтра. Приснись мне мой Ангел! – говорил он с восторгом в голосе, давя в пепельнице окурок.
   – Постараюсь, любимый. Не отрекайся от меня, только я тебя здесь люблю. Больше никто. Помни об этом, моё Солнце! – после этих слов, Вера чмокнула губами – имитируя поцелуй и положила трубку.
   Был первый час ночи. После разговора с ней, он выпил ещё бокальчик, и с довольной улыбкой, застывшей на опухшем лице – отправился почивать.

   На другое утро Данилов проснулся в половине одиннадцатого – на удивление – в бодром, приподнятом настроении – чего с ним случалось не часто, учитывая образ жизни, который он вёл. Наверное, тому причиной был ночной разговор с Верой, который, как ни странно, примирил их. Соскочив с кровати, он принял душ, побрился, напевая услышанную недавно в кафе песенку, затем оделся, подошёл к столу, снял трубку и пропел в неё: – Девушка, здравствуйте, как вас звать? Тома? Милая, родная, жду, дыханье затая!.. Быть не может, повторите, я уверен, дома… А, вот уже ответили… Ну, здравствуй, это я, – это был текст песни Высоцкого переделанный им на свой лад. А звонил он, чтобы заказать завтрак в номер, решая не покидать его: с минуты на минуту, могла позвонить Вера.
   – Доброе утро, господин Данилов! – послышался в трубке голос администратора. – Вы уже проснулись? Рановато вы сегодня. Чего желаете? Кстати, у вас отличный тембр! На эстраду поступить не думали?
   – Саша, дорогой, будь любезен, распорядись, пусть мне завтрак поднимут в номер, – попросил Данилов шутовским тоном.
   – Вы заболели? – произнёс дежурный с сочувствием.
   – Да нет, звонок жду срочный, – соврал Данилов. – Итальянцы контракт подписывают с моей фирмой. А мобила полетела, – при этих словах он посмотрел в сторону камина, куда не так давно зашвырнул свой телефон и, только теперь заметил: почтовый ящик на каминной полке горел розовым светом. – Чего там на завтрак подают?
   – Так, понедельник 5 февраля… – заговорил дежурный будничным тоном, будто читал по бумажке. – Завтрак: омлет с беконом приправленный белым соусом, сосиски домашние, круассаны, варенье вишнёвое – полевое, кофе, сливки и сахар – по выбору.
   – Во, тащи всё сюда, – с воодушевлением проговорил Данилов, включая ноутбук и вытаскивая сигарету. – И горчицы. Да, если пацана пошлёте, пусть наденет белое платье – это мой любимый цвет! Чао, – последние слова Данилов произнёс шутя, прикуривая сигарету.
   Положив трубку, он первым делом вышел на страницу портала. Сообщений в личку не было, зато его ждали две рецензии, написанные Георге Браничем; одна на его новеллу о похождениях графа Д., вторая – на недавнее стихотворение, посвящённое Вере. Первое гласило: «Баран, баранесса – всё относительно уважаемый Карлос. С интересом, Б». Второе ему вторило: «Ох уж эти женщины, дай им волю, они превратят страну в центральное кладбище. С интересом, Б».
   Состроив на лице дебильную улыбочку, он вывел ответ: «Доброе утро, Бранич! Да, всё так, Вы правы, именно, что в центральное кладбище! Спасибо. До свидания». Затем подошёл к почтовому ящику, стоявшему на каминной полке, встряхнул его, наблюдая за вывалившимся из узкого отверстия листом – это было письмо от «русалки» Салбиной. «Карлос, Вы негодяй, я разочарована Вами! Что Вы себе позволяете? Вера добрая, ранимая женщина, а Вы, с Вашими дурацкими шуточками только понапрасну выводите её из себя. Я читала её рецензии от 3 февраля! Посмотрите, до чего Вы её бедняжку довели. А ведь до Вас она была другой. Имейте ум, и оставьте её, наконец, в покое. Наташа».
   Дочитав сие послание, он всё с той же идиотской ухмылкой, смял его и бросил на полку, присоединив к остальным посланиям – от той же особы.
   Ожидая завтрак, он не удержался и набросал Вере в личку сообщение: «Привет, моя Сладость! Как ты сегодня будешь жить вдали от меня? Молись за меня, чтобы опять не попал под влияние строптивых кукушек. Если бы не ты, я бы устроил им всемирный переворот». Русалке решил не отвечать, чтобы не давать ей лишний повод лезть к нему со своими глупыми нравоучениями. Он давно понял: чем человек глупее, тем больше в нём желания поучить других.
   Покончив с завтраком, который принёс грязный оборванец в тугой ливрее, обращаясь к Данилову не иначе как «пан», он снова приступил к «изучению» Вериной страницы. Первое, на что он обратил внимание – было появление новых имён – помимо генерала Топорова, Сергея Синицына, Яна Урбанова, Анатолия Красильщикова, Георге Бранича, Юлия Бертольца – всплыло доселе ему не встречавшееся – Александр Ненашев, к которому Вера обращалась не иначе как «дорогой Саша» посылая «искреннее уважение», «тепло души», да «обнимашки сердечком». Правда сердечком она обнимала почти всех своих фаворитов, но к Ненашеву – и это было видно невооружённым глазом – обращалась как-то особенно. Это вновь посеяло в нём ревность, и он со злостью подумал: «Меня ревнуешь к каждой залётной кукушке, а сама вон какую малину устроила». Он так же отметил исчезновение Вероники Кисмановой из списка её избранных.
   В 12:52 номер снова прорезал оглушительный звон, от которого Данилов вскрикнул, что частенько случалось с ним в последнее время, а затем быстро схватил трубку, запевшую лилейно-сладким голосом:
   – Аве, Моя Любовь. Я рядом с тобой, моё сердечко! Всё будет хорошо! Не ходи к ним, не хочу этого. Не распыляйся на этих ничтожеств. Береги себя, Мой Океан. Люблю тебя до безбрежности. Только не предавай меня.
   – Бранич мне рецензию написал, – ответил Данилов, уже не млея от её коварно-ласковых слов; её ответы на утренние рецензии – вновь открыли ему затянувшиеся пеленой глаза. – А у тебя смотрю, всё фавориты прибавляются. И фантазёрку эту опять удалила. Дать бы ей в нос. Вера, почему вы девочки такие коварные? Это, кабы не моё чувство юмора, я давно бы пребывал в психиатрической клинике.
   – А зачем ты с ней связался? – зло бросила Вера. – Не вступал бы в перепалку, молчал бы в тряпочку, а то нет – кинулся в ноги. И пачкатню её не удалил. Или тебя это заводит? Сам виноват. Девочки бывают разные. Я всегда спокойна, но ты умудряешься довести меня до кипения. Не делай этого. Прошу тебя, не рви нить, связывающую нас.
   – Вера, ответить ей дело моей чести! – говорил Данилов, наполняя бокал. – Я таких, возомнивших о себе чёрт-те что, опускаю не задумываясь. Я, говорит, птица высокого полёта и мне не по зубам. Ишь, фантазии какие. Ну, попадись она мне – я ей крылья то сломаю! Кофе мне на коленях подавать будет! Я ради тебя не травлю её сегодня. Это я на фотке мальчик красивый, а на самом деле... Милая, топтать буду! На ленточки пущу! В подвал брошу в цепи, с шариковым кляпом во рту! Ну, девочки. Я вам устрою Армагеддон! Что эта строительница лабиринтов говорит обо мне? Скажи ей, я ещё поквитаюсь с вами. Прав Бранич – в центральное кладбище превратили бы вы страну. Вера, держись. Я ещё вступлю в противоборство с вами.
   – Опять за своё? Если так будет продолжаться, я расстанусь с тобой. Бешеный и мстительный ты мне не нужен. Не нужен. Последний раз предупреждаю. Я тебя хочу спасти, поберечь твоё душевное спокойствие, но, ты сам этого не хочешь.
   – Спаси меня! Я доверяю тебе, – пел Данилов, попивая из бокальчика, продолжая гулять по страницам Вериных фаворитов.
   – Хорошо. Слушай меня, я плохого тебе не посоветую. Ведь ты же мужчина – должен быть сильным. А этим ты только показываешь свою слабость.
   – А я никогда и не говорил, что я сильный, – признался Данилов. – Я слабый Верочка. На улице ты на меня и внимания не обратила бы. Сиятельная Особа. Как ты там вчера сказала: пока живи, ущербный. Вот как после того как ты меня так опустила, можешь мне ещё и в любви признаваться? А как я могу называть тебя любимой, зная, что ты ни во что меня не ставишь. И нужен я тебе, чтобы ты мною тешила своё самолюбие. Ты уж очень командовать любишь. А мужики любят слабых, нежных баб. Давай расставим точки.
   – Опять начинаешь? Не выводи меня. Сначала на себя посмотри, на своё обращение со мной. Сплошная матерщина. Я ни разу тебя не обматерила, в отличие от тебя. Моё самолюбие ты не тешишь, наоборот – унижаешь беспрестанно, причём, перед всеми. Уже многие из-за этого перестали меня посещать, но мне это до лампочки. Чем меньше их будет, тем лучше для меня. Я не гонюсь за известностью – мне это не надо. Вот мои точки.
   – На *** я тебя не посылал, – вырвалось у него со злобой. – Это я точно помню. А чего это тебя посещать перестали? Хочешь сказать, они читают мои рецензии? Да больно им это интересно. Они завидуют. Мне вот никто не пишет, и не говорит, чтобы я перестал обижать их Веру. Ага, обижать. Вера сама кого хочешь обидит.
   Данилов лукавил: только что он как раз и получил такое сообщение от Салбиной, а может, он уже забыл о нём.
   – Читают, и мои – тоже, – заверила она, тем же тоном. – Мы тут как на арене ристалища, и многим это интересно. Вот так-то.
   – Тебе кто-то, что говорит? – произнёс он задумчиво. – Моя рецензия, написанная тебе утром, уже днём будет так далеко, что её и не найдёшь. Тебе единственной пишут, чуть ли не каждый час. То-то я думаю, почему меня читать перестали – это от того, что я, видите ли, Веру ихнюю унижаю морально. На себя бы посмотрели, прежде чем на меня смотреть. Вон Салбина перестала читать. А то гений я видите ли. А Афродита эта... Понастроит лабиринтов. Вера, честно говорю, скажи им, чтобы читали только нас с тобой. Так и скажи: читайте маво гения, иначе хрена лысова дождётесь от меня рецензий. Давай, продвигай меня в литмире, мииилая.
   – Опять двадцать пять. Рецензии нужно писать взаимно, чтобы и впредь писали. Бранич тебе две написал, ты ему ни одной. Это нехорошо и неуважительно по отношению к нему. У него прекрасный, кстати, юмор, такого здесь ни у кого нет. Как я буду тебя продвигать? Насильно, что ли? Кто меня продвигал? Сама, потому что уважительно отношусь к людям и не вступаю ни с кем в перепалки. Если перегибают палку – удаляю рецензии, а автора отправляю в ЧС.
   – Вера, самый лучший юмор – у меня. Хваля Бранича, ты унижаешь моё достоинство. Он пришел ко мне сам, с иронией (читай рейки), я его не звал. Делать ему ответный визит и ставить рецку – это лицемерие. Я циник, но не лицемер. Но ради тебя, прочитаю его. Что у него там тебе понравилось?
Почему Ненашева ты называешь Саша? Это снова унижает моё достоинство. Будь осторожнее, когда флиртуешь с другими. Я могу взорваться. Я вот если читаю других баб, так рецки им не пишу и никого Ирочкой, Маничкой, Танечкой не называю, и в личку не лезу. Я верен и предан тебе, любимая! – переведя дыхание, он добавил: – Требуй, чтобы меня читали. Отправь ко мне Салбину и вашу Афродиту, только без лабиринтов.
   – Салбина мне даже не ответила на написанную мною рецензию, и я ей не могу приказывать – говорила Вера, и по её голосу было понятно, что эта тема давно наскучила ей. – Мы с ней стали холоднее. С Ненашевым я не флиртую, ибо я его ценю не как мужчину, а как автора. Он редко появляется здесь, и я давно его не читала. Так, что, твоя ревность ни к чему. Извини, у меня обед.
   «Давно не читала? А недавняя рея?» – подумал Данилов, чувствуя, как к голове снова приливает горячая кровь.
   – Вообще-то мужиков я не читаю, – признался он, мусоля сигарету. – Это как-то не этично. Я же не гомосексуалист. Вот девчонок – да. Но в любви никому не признаюсь. Только на рецки отвечаю, чтобы не слыть хамом. Только пишут они всё равно хуже мужиков. Ты единственное исключение, моя лапочка. Но я пишу интереснее. Писал, во всяком случае. Для тебя – мой юмор самый лучший здесь! Советую тебе это запомнить! Обед тебе в кабинет подают? А я только позавтракал. Круасары – это, оказывается булочки, а я думал гурманы так называют креветки, уже и кетчуп заказал к ним, а это, блин… – и, как бы меняя тему, добавил: – А Салбина, видимо ревнует, что это не её любит этот красивый мальчик на фотке. Ну, блин, точно, и ваша фантазёрка того же мнения. И заметь –  почитывают меня – а в избранные не берут. Это опять унижает моё достоинство.
   – Обедаю в столовой, я пока не генерал, чтобы мне в кабинет приносили, – отозвалась Вера, игнорируя его слова. – Но наверняка им стану. Осталось два звания до него. Я молодая, у меня всё впереди. И Сашка мне поможет, он сейчас разводится с женой. Переживаю за него, ребёночка хочу от него! – и добавляет, снова меняя тон: – Ты был в избранных у моей сестры, но, когда ты её облаял, она с испуга убрала тебя.
   – Вот так значит. Признаёшься мне, что хочешь ребёнка от другого, – выпалил Данилов, сжимая кулаки. – Я вот ни от кого ребенка не хочу. Мне запрещаешь читать баб, а сама ребёнка хочешь. Молодая значит. Генерал впереди. А я что старый? И не впереди ничего? Ну, Веррра, а говоришь, я тебя унижаю. Ну да, испугаешь эту вашу сестрёнку. Я, во всяком случае, не грожу никому ядерным взрывом.
   – Признаюсь, потому, что мы с тобой близки духовно. И что с того, что я хочу ребёнка? Это предназначение женщины! почему я не должна этого хотеть? Что, я хуже других? И причём здесь бабы? И мой будущий ребёнок? И не надо сравнений. Я говорю про себя. А ты про себя молчишь.
Я даже не знаю, откуда ты.
   Данилов усмехнулся, раздавил окурок в пепельнице, потом сказал:
   – Я уже достаточно наговорил на себя. И я не гомосексуалист. Может мордочка у меня и смазливая, но я не голубой. А то, что иногда наговариваю на себя, так это вы – куропатки довели меня до этого. Вон вчера вылезла кукушка. Кто её звал? Сама хер знает что пишет, а меня сравнивает. Ну, я опущу и её. Узнает как перед мужиками выёбываться. Блин, вы таки разбудили во мне зверя. Думал, успокоился. Ну теперь ждите, выступлю со своей лучшей ролью.
   – Именно – с ролью. А не с душой. Тебе только покрасоваться, да распушить свой павлиний хвост. На вид симпатичный, а внутри одна гадость.
   – У меня нет души. Вы всю её вытравили.
   Она молчит.
   – Ну, что, затаилась? Опять войну затеяла против меня? Всё тебе не так. Я прежний. Не меняюсь.
Разберись в себе. Ты единственная у меня здесь. Не предавай меня. Такой бушующей и мстительной я тебя не приму. Не приму, – передразнивал Данилов её слова.
   – Я не могу писать тебе каждую минуту. Я на работе, и к читателям не могу зайти. Еле копошусь здесь. И я тебя не предаю. Мне надоели постоянные выяснения. Оправдания. Бушевания. Безумия. Бичевания. Линчевания… – она снова замолчала, словно переводя дыхание. – У нас с мужем никогда не было разборок! – продолжала Вера, стараясь держать себя в руках – это было заметно по её голосу. – Никогда за шесть лет, что мы прожили в браке. А с тобой за неполные три месяца каждый божий день. Не хочу больше ничего. Я уже ничего не могу писать для развития творчества, даже вдохновение покинуло меня. Только грызня на первом месте. Зачем? Зачем мне это надоооо? – последние слова она буквально прорычала. – Вот и подумай, как нам с тобой – быть или не быть, – подвела она итог с горькой иронией в голосе.
   – Опять дуешься? – глумился Данилов, словно стремясь вывести её из себя. – А может Лера Карповна чего там насудачила про меня? Или строительница лабиринтов? Я ещё навещу её с ответным визитом. Ну, девочки, за всё расквитаюсь с вами.
   – Мне плевать на твои угрозы. Плевать. Мои читатели требуют, чтобы я продолжала писать. Уже даже пишут напрямую. А я трачу время на тебя. На нелепые объяснения. И оставь Леру Карповну в покое, она тебе в матери годится. Посмей её только тронуть. Только посмей. Я тебя смету ударной волной, и ты перестанешь для меня существовать. Везде.
   – Пиши, дорогая, пиши. Но и про меня не забывай. Так, значит, Любимая?  Но нет, не ты меня, мы оба сметём друг друга... В матери говоришь годится. Ха-ха. У меня не было матери. Никогда!
Слышишь – никогда. Я дерьмо. Найденное на помойке. Смеяться, насмехаться надо мной решила. Мы оба друг друга сметём... – прокричал Данилов и бросил трубку.
   Часы на каминной полке показывали половину третьего. Выскочив из кресла, он наскоро оделся и, не выключая ноутбук, пошёл вниз. Там он пообедал и вернулся в номер. От Веры сообщений больше не приходило; её страница снова «молчала»: не было ни ответных рецензий, ни визитов к отметившимся у неё фаворитам. И тогда ему в голову закралась мысль: а если она и вправду не лжёт? Если она действительно его любит, а не играет с ним, как ему всё время казалось. Эта мысль вновь заставила его задуматься. Но внутренний голос тем временем твердил обратное – он как злой чародей, пытался оградить его от иллюзий и взглянуть на вещи хладнокровно что, в конце концов, он и сделал, решая впредь не вестись на глупую игру избалованной дамочки, привыкшей получать всё, что бы она ни захотела: богатый муж, квартира в «престижном» районе, машина за 600 лямов, поместье (чёрт знает где), вилла в Ницце, секретная служба (какая, он не помнил, дабы слушал её не внимательно) и многое другое, чего давно уже выветрилось из памяти и ушло в небытие, как и его любовь к ней. Оставшись при своём мнении, он задумал чертовски хитрый план, который давно уже зрел в голове, но который он по известным причинам откладывал – её сладкие рецензии, красивые слова, лилейный, чуть ли не умоляющий остаться с ней голосок – убивали его затеи в корне, заставляя вновь бросаться к её ногам «безумно влюблённым». И только после того, как некая Ирина Смольянинова, а вкупе с ней и Вероника Кисманова – открыли ему глаза на кое-какую не замеченную им ранее действительность (любовь прямо таки ослепила его), а внимательное прочтение её рецензий к главным фаворитам – заставили, пересилив свой страх и нерешительность – свершить то, что он и осуществит на следующий день.
   Так прошло полдня, которые он провёл гуляя по страницам рецензий уже знакомых ему авторов, пытаясь читать между строк и делать выводы из того, чего ему доселе было неведомо.
   В 00:23 от Веры приходит сообщение: «Сегодня я выпила последнюю каплю твоего горького океана. Он исчерпан до дна и совсем стал мне не нужен. У меня появилась аллергия на него, и я нашла противоядие от него. Моя каравелла с изумрудными парусами отчаливает от твоей обшарпанной пристани. Впереди у меня простор и свобода, которую я не променяю ни на что».
   Прочитав сие со злобной усмешкой окрасившей его опухшую от частых излияний и недосыпов физиономию, он снова решает промолчать – чтобы не распалять её ещё больше. А, впрочем, даже если бы он и хотел ответить, он всё равно не смог бы это сделать – отравив это признание, Вера заблокировала личку, что ввело его в ещё большую злобу.
   Немного поразмыслив, он принимается воплощать в жизнь свой дьявольский план: в 01:03 открывает в личке недавнюю переписку с Эвой Шервуд (страница её по-прежнему закрыта – коварная дамочка настолько сдрейфила перед дьявольским напором Веры, что до сих пор скрывалась), и пишет ей сообщение, греясь в лучах своей мести: «Эва, возвращайтесь на страницу. Сегодня я добился-таки того, что наша любовь закончилась чёрным списком. Не бойтесь её. Я поддержу вас…»