Сергунька Колтун

Сергунька был инвалидом детства – хром, горбат, с искривленными, словно вывернутыми, ногами. Лицом безобразен – скуластый череп, обтянутый пергаментной кожей, белёсые, глубоко посаженные глаза и высоко поднятые, почти до ушей, плечи. Умом он был, однако, ясен. Слыл молчуном.
Мамка его давно померла, а батьки, кажись, отродясь не было. Жил он один в запущенной хате, на краю села, у реки. Прозвище ему было Колтун.

Сергуньку сторонились, но если кому по хозяйству помочь надо было – звали, не стеснялись. А тот и рад – дров наколоть или огород вскопать. За стол его не сажали, брезговали. Давали с собой. В такие дни торопился Сергунька домой, заваривал крепкий чай и устраивал пир, включив радиоточку. Ел он жадно и некрасиво, вытирая рукавами рот. Потом заваливался на кровать и раскрывал непременную книгу. Читал он много. Книги были его завсегдашними спутниками. А ещё был телевизор, кот Мартын да герань в горшке на подоконнике.

Соседи его, Дорошенки, Сергуньку жаловали не шибко. По-уличному: здравствуй-до свидания. Великовозрастные братья Гриня и Андрюха посмеивались над ним. Всегда уколоть норовили, ехидничали. За обидным словом в карман не лезли. Сергунька улыбался кроткой усмешкой, потупив взгляд. А пуще, избегал встречи с ними.

Дом у Дорошенок ладный, с подвалами и погребами. Ворота кованые. За ними каменный гараж. А в конце сада, у реки, мостки к бане на сваях. От неё к воде сходни. Разомлел с жару – охолонись.

В прошлом годе на Пасху, ближе к полудню, когда сидя перед телевизором Сергунька предавался разговению, кто-то его позвал. Сергунька прислушался.
- Колтун, до тебя дело, – кричали с улицы.
Сергунька хлебнул чаю, смахнул со стола крошки, накинул жупан и вышел на двор.

У забора стоял крепко выпивший Андрюха. С трудом держась на ногах, набычившись, он смотрел мимо Сергуньки, обращаясь к нему.
- Надо баню с братаном истопить. Бачишь, наддали. Зайди до нас часа через полтора дров наколоть. Сегодня Пасха. Будешь гостем. Христос воскресе, Сергунька!
Андрюха высморкался, махнул рукой и пошел шатаясь к дому.
- Воистину воскресе! – пробормотал Сергунька и присел на крыльцо в лучах уже тёплого апрельского солнышка.

- Потянешь чарочку? – поинтересовался Гриня у Сергуньки, отворив ему дверь.

Сергунька не стал.

- Ишь, убогий. Христос воскрес, а он рыло воротит. Нехристь что-ли? К татарам подался чи к жидам? Иди вон дров наруби и протопи баню – недовольно буркнул Гриня и исчез в доме, рассерженно хлопнув дверью.

Сергунька привык к такому обращению. Он покорно заковылял к бане, вдруг остановился, присел на перевёрнутую бочку посреди двора. Сидел долго в задумчивости. Всякое мнилось ему в эти минуты. Однако мысли о домашнем обеде и жаркой парилке уничтожили все его обиды. Он встал и поплёлся дальше.

Печь дышала жаром, когда вдруг скрипнула дверь. Явились оба брата. Были пьяны. Похабно ругались. Выставили Сергуньку из бани, сунув ему свёрток с едой и распочатую пол-литровку.

Весна спустилась на землю в этот день. Ласковое солнце приветливо улыбалось. Птицы щебетали ему в ответ. Во дворах были накрыты столы. Где-то пели. И плыла эта песня над холодной ещё рекой, стелясь в дальних, уходящих за горизонт лугах.

Сергуньке так вдруг сделалось добре. Он аж крякнул от удовольствия. Тоска померла в нём, как старая баба. Хотелось жить и хотелось есть.

Он присел на мостках, прямо у бани, развернул тормозок и хлебнул глоток из бутыли. Водка была ледяной. Показалась вкусной. Сергунька крякнул сызнова и принялся за еду. Он улыбался сам себе, ел, выпивал, мечтал и был счастлив. Блаженная радость снизошла к нему вдруг с небес.

- Христос воскресе! - воскликнул он негромко, распластав руки.

- Христос воскресе! - закричал он снова, что было мочи.

- Воистину воскресе! - отвечали хором из других дворов.

Слеза покоя и умиления хрусталиком скользнула вниз по щеке, затерявшись в редкой его бородёнке.

Вдруг Сергуньке показалось –  из крошечного, едва приоткрытого окошка предбанника тонкой струйкой просачивается дымок. Да и не показалось вовсе. Его выдувало наружу тоненькой, чуть заметной полупрозрачной нитью, тут же растворявшейся в солнечных лучах. Сергунька мгновение любовался ею, но тут же, сообразив, подскочил, распахнул дверь предбанника.

Наверху клубился едкий дым, а внизу, у полоков, словно бездыханные, лежали оба брата. Сергунька вытащил их волоком за ноги, бросив на деревянном настиле у входа. А после истерично кричал о помощи. Голос его терялся, пропадал от волнения. Ему не хватало воздуха и сил. Люди, однако, услышали его. Гремели вёдрами, разматывали шланги. Кто-то позвал фельдшерицу Надьку, а та вызвала скорую из райцентра. Братьев забрали.

Много позже, аккурат на Вознесение, к вечеру, когда майское солнце обогрело уже землю нежными своими лучами, околачивался Сергунька у "Чайной", намереваясь взять портвейна и два беляша на закуску. Поднялся было на ступеньки. Вдруг дверь распахнулась. На пороге стояли оба брата уже в изрядном подпитии. Сергунька обрадовался и улыбнулся им:
- С Вознесением Господним!
- Вот божья рассада, - ухмыльнулся Гриня. Давай ещё целоваться.
Андрюха рассмеялся в лицо Сергуньке, выругался и вдруг толкнул его в грудь. Тот упал навзничь, но ничего не сказал братьям.

Повечеряв, выпив маленько, усадив Мартына на костлявые свои колени, поглаживал кота за ухом. Тот урчал громко и ластился. Сергунька глядел на закатывающееся за занавесками солнце. Долго глядел, пока оно не скрылось. А после пробормотал: "На всё воля божья! На всё!"