Иллюзионисты

В последнее время всё чаще слышу утверждения от представителей народа, которые гласят, что многие общественные деятели, вроде националистов или служителей различных религий или коммунисты действительно верят в свою пропаганду. Ну, как можно допустить, что папа Римский допускает чудо непорочного зачатия девы Марии и воскресения Иисуса? Для народа доказательством этого допущения римских пап служат их публичные заявления о том, что это определённо так. Но дело в том, что служители религий отнюдь не идеалисты, идеалистам в религиозной иерархической организации делать совершенно нечего. В этих организациях люди работают и для этой работы нужно быть прагматичным и практичным, целеустремлённым и без всяких завихрений в голове. Мой опыт неформального общения со служителями различных религий вынудил меня сделать вывод о том, что им совершенно безразлично, есть бог или нет, тех, кто подобными вопросами интересуется, они считают ненормальными, то есть материалом для своей работы. Для этих людей, как и для всякого предпринимателя — главное прибыль, максимальная прибыль при минимальных издержках, иначе смерть от рук конкурентов.

Когда я пришел на курсы дикторов на радио, на первой же лекции первым же делом нас спросили, для чего нужно радио. И ни один из тридцати с лишним человек не ответил на этот вопрос правильно. Да и вариантов было не много. Люди говорили о том, что радио нужно для того, чтобы приносить людям радость, для того, чтобы говорить правду, образовывать людей, совершенствовать этот мир. Бывалый диктор устало вздохнул и сказал, что радио нужно для того, чтобы приносить прибыль владельцу. У многих возник вопрос, зачем нужно тогда государственное радио. Ответ оказался немного сложнее, предприниматели платят государству часть своей прибыли для того, чтобы оно создавало им благоприятные условия для получения этой прибыли, и СМИ — это один из инструментов для создания этих условий. Религии и политические партии, различные учения, идеологии, как и радио — это либо инструмент для создания условий получения прибыли, либо просто инструмент для её получения.

Некоторые люди с уровнем развития ёжика в социальной сети возражали мне, что пекарь тоже ест свой хлеб, так же и священник может утешать сам себя верой в то, что он проповедует людям. Во время подготовки священников, их учат ни сколько тому, как мир устроен в действительности, сколько тому, как вести диспуты с противниками религии, что говорит о том, что не важно, как устроен мир, главное победить в споре и в результате получить деньги от прихожан, которые получили утешение. Некогда религиозные организации курировали науку, если кто-то хотел вообще что-то знать, чему-то научиться, кроме самых примитивных ремёсел, то ему надо было идти в монахи, как это было в средневековой Европе. Но верхушка церкви покровительствовала науке и искусству не потому, что её это интересовало, а потому, что она хотела единолично контролировать эти важные вещи. В интересах религии было просто запретить науку, что христиане поначалу и делали, то есть жгли учёных на кострах. Но потом до тех же римских пап дошло, что запрещая науку и искусство они не могут их исключить, они делают их нелегальными, тайными, подпольными, а потому не могут их контролировать. А если взять искусство и науку под свой контроль, можно сделать так, что именно церковь в первую очередь будет получать ту самую прибыль от новых технологий и искусство сможет поставить себе на службу. Пусть художники пишут картины исключительно на библейские темы, поэты славят церковь в своих стихах и песнях, прозаики пишут летописи славящие священников и крестоносцев, композиторы путь пишут музыку для богослужений, философы пусть помогают проповедникам переспорить оппонентов и написать те же проповеди для прихожан. А механики пусть изобретают мельницы для монастырей и ткацкие станки, чтобы монастырские наёмные работники ткали материл не только для пошива ряс для монахов, но и на продажу.

В исламе пророк уже сразу заявил, что религия должна контролировать всё, не только науку с искусством, но и финансы, что, правда в итоге сильно навредило исламским государствам. Но к двадцатому промышленному веку, когда народные массы переехали в города и от них потребовалось выполнять более сложную работу, которая требовала грамотности, как и неграмотному человеку весьма трудно развлекаться в замкнутых пространствах города, уже не годились такие религии, как ислам или христианство, и к тому же индуизм. С ростом производительности труда, вдруг возникла проблема безработицы, и её начали решать путём запрета детского труда. Но тут же возникла проблема того, что делать детям, которые не работают и находятся в замкнутом пространстве города. И решили их отправить в школы, заодно пусть и учатся учиться обращаться со сложной техникой. Ранее для широких масс процесс обучения был чем-то из ряда вон выходящим, потому что технологии до двадцатого века менялись очень медленно. И вот, дети в двадцатом веке уже имели какие-то познания в физике, химии, астрономии, анатомии, и тут им говорят о непорочном зачатии, о воскресении пророков, о страшном суде. Для средневековых пастухов эти легенды годились, а для подростка, который с семи, а то и пяти лет научился читать, и учился десять лет — это не годилось совершенно. Конечно, старые религии пытались как-то адаптироваться к современности, отдавали одну догму за другой на растерзание науке, но возникла потребность в религии нового типа в основе которой лежит не беременная девственница.

Уже в конце восемнадцатого века до многих мыслителей начало доходить, что народу нужна справедливость, то есть, справедливое устройство общества. И появились пророки нового типа, которые опирались уже не на некие чудеса, свидетельствовавшие о том, что у них прямая связь с неким загадочным богом, а те, кто проводят вполне земные исследования и находят оптимальный вариант устройства общества. Если пророки прошлого говорили, что проблемы людей заключаются в их взаимоотношениях с неким богом, то пророки промышленной эры заявили, что бог по крайней мере здесь не при чём, главное найти модель устройства общества, установить правильные законы, и все будут счастливы. Если ранее законы падали некому козодою с неба на каменных табличках, то в промышленный век, законы писали образованные и гениальные люди на основе множества наблюдений за обществом, чтения философской литературы и практических экспериментов.

Однако, в новые законы, которые уже даны не богом следовало верить так же, как в христианские заповеди и не сомневаться в них. И если властям надо было принять какие-то меры, которые не нравились народным массам, противоречили их интересам, то служители новых религий, принимались цитировать утверждения этих пророков нового типа, то есть учёных экономистов и доказывали при помощи этих цитат необходимость этих мер. И народ должен был просто поверить в то, что для всеобщего счастья ему и его соседям следует лишиться частной собственности и отправиться работать бесплатно в таких условиях, при которых можно прожить максимум пару лет.

Если в средневековье торговые связи даже между разными деревнями одного и того же королевства или империи были очень слабыми и не обязательными, в силу того, что товары первой необходимости изготавливались непосредственно на местах в тех же деревнях, и большей части человечества какие-то товары из городов нужны были раз в год, а то и в десять лет и процент городского населения был ничтожно мал, то в промышленную эру, началась интенсивная постоянная торговля не только между городом и окружающими его деревнями, но и между группами городов. И именно на основе этих торговых связей между группами городов начали возникать национальные государства, в которых люди были объединены не религией и подданством монарху, а правом избирать власть. В некоторых государственных образованиях осталась наследственная монархия, но над монархами там был парламент, который избирался гражданами. В национальных государствах в отличии от государств в основе которых лежала религия нового типа, то есть идеология, тоже была некая религия нового типа имевшая в своей основе тоже устройство общества, законы. Однако лидерам национальных государств всегда хотелось показать, что они совсем не такие, как диктатуры на основе идеологии. И главное, чем гордились национальные государства — это уважение прав индивида, ценность каждого гражданина для государства в целом.

К примеру в СССР, одном из первых идеологических государств, считалось, что надо постоянно жертвовать интересами части граждан, ради интересов большинства граждан. На практике, правда, получалось, что большая часть советских граждан не особо рационально приносилась в жертву, ради интересов меньшинства — партийной номенклатуры, представители которой получали «специальное питание», «специальное жильё» и всё у них было специальное, а тем, кто в партии занимал невысокое положение и беспартийным всегда доставалось всё обычное, некачественное, в ограниченных количествах, а то и вообще ничего. Наивные представители народа порой вопрошали, почему этому парторгу всё специальное, а мне всякая дрянь, а то и вообще ничего, и тогда парторг, как средневековый монах нищему крестьянину, объяснял, что он служит идее равенства, потому ему надо жить в комфорте, а этот представитель народа — существо не вполне сознательное, Маркса не читал и не может его понять, раб своего живота, потому ему сойдёт и что-то третьего сорта или он должен вообще обойтись минимумом.

В национальных государствах формально все должны были быть равны, точнее все граждане, перед законом, но на практике у фабриканта денег больше, чем у его рабочего и в случае конфликта их интересов, фабрикант может нанять себе хорошего адвоката, а может дать денег политикам, чтобы они приняли закон, который выгоден ему. Конечно, если закон этот совсем не выгоден большинству рабочих, то политики не смогут его принять, иначе это большинство за них не проголосует, потому фабрикант должен считаться с интересами того же рабочего, не может его высечь по праву сильного. Однако в первом национальном государстве США далеко не всё население получило избирательное право, представители коренного населения рассматривались, как животные дикие, рабы, как животные домашние, и женщины избирательным правом не наделялись, ибо тоже рассматривались, как некие домашние неразумные животные. Потом, конечно, национальные государства начали друг с другом конкурировать и для того, чтобы эту конкуренцию успешно выигрывать, надо было иметь, как можно больше граждан, ведь в национальных государствах были в основном не профессиональные наёмные армии, усиливаемые рекрутами, как в том же средневековье, а мобилизационные. Наконец производственная мощь долго зависела от количества рабочих рук, так что гражданство многие государства начали давать всем желающим.

Однако, при создании национальных государств и в процессе их конкуренции друг с другом, национальные лидеры, в интересах которых было собрать со своих граждан, как можно больше налогов, начали бояться, что эти граждане могут мигрировать в другие государства, где налоги меньше, свобод больше, законы удобнее. Как этих граждан удержать на месте, продолжая с них брать высокие налоги? К тому же, если два национальных государства начинали воевать друг с другом из-за каких-то ценных ресурсов или территорий с теми же гражданами, то надо было как-то убедить своих граждан в том, что они должны убивать, рисковать быть убитыми, терпеть лишения, остаться калеками. В государствах на основе религий нового типа, как СССР или фашистская Италия, помимо угрозы наказания можно было сказать, гражданам, что они умирают за более комфортные условия для себя или защищают своё общество, которое устроено правильно от тех, которые устроены неправильно. Лидеры национальных государств тоже говорили своим гражданам, что они защищают свой дом, своих близких, но если вражеское государство предлагает более низкие налоги и гарантии безопасности, то мобилизованные граждане могут дрогнуть и сдаться.

И вот тогда-то и была изобретена национальность, которая подразумевала, что гражданин одного национального государства никогда не сможет стать гражданином другого государства, потому что он говорит на другом языке, хотя часто случалось такое, что у воюющих национальных государств был один и тот же государственный язык, как у Боливии и Чили, к примеру. И тогда национальные лидеры принялись за создание национальной идентичности, которую лепили из чего попало, в неё сваливали иногда несколько религий, иногда только одну, иногда несколько этнических групп, иногда только одну, в неё валили локальные произведения искусства, годовщины различных событий, создавали на коленке всякие ритуалы и наверх набрасывали слово «ментальность». То есть у граждан Чили и Аргентины разная ментальность! Они оба католики, потому празднуют рождество и другие религиозные праздники, оба говорят на испанском, у них может быть похожая внешность. И как же у тех и других найти такие особенности, которые никогда изменить не получится? Что может помешать чилийцу стать аргентинцем, как и его потомкам? И если бы правители этих стран обратились к германским национал-социалистам в двадцатых — тридцатых годах двадцатого века, то те бы без проблем напечатали теорию о том, что в крови каждого чилийца есть часть крови одних племён индейцев, а в крови аргентинцев других, и это делает их принципиально разными людьми, которые по-разному себя ведут, думают, чувствуют, воспринимают этот мир. К тому же чилийцы живут выше в основном в горах и это тоже повлияло на их особенности, а ещё особенными их сделало постоянное потребление некоторых специфических блюд их кухни.

Кстати, национал-социалисты, как и японцы попытались создать некий гибрид из идеологического и национального государства. И в этом государстве носители одной крови были полноценными гражданами общества устроенного правильно, социалистически, а все прочие должны находиться на положении рабов, некого рабочего скота. Если итальянские фашисты, при завоевании Эфиопии и Ливии, обещали завоёванному населению едва ли не права римских граждан и подъём на социальном лифте в светлое будущее, то национал-социалисты завоёванным народам такого даже не обещали. Национальный социализм может сгодиться для того, чтобы выиграть выборы в моноэтнической стране, где начались проблемы с экономикой и граждане боятся трудовых мигрантов, но для завоевания новых территорий не подходит. По мере завоеваний национал-социалистов, они то и дело признавали истинными арийцами то один, то другой народ, что раздражало самых первых истинных арийцев, а новые истинные арийцы к этим признаниям относились с неким недоверием.

И тут уместно будет задаться вопросом о том, верят ли национальные особенности своих наций, верили ли коммунисты в то, что они построили справедливое идеальное общество с идеальными законами, верят ли в такого бога, про которого рассказывают своей пастве проповедники разных религий? Нет, в него верят лишь потребители этого контента. Проповедники религий, идеологи, националисты в отличии от пекаря или слесаря создают не материальные продукты, а иллюзии, потому их следует сравнивать с фокусниками. Вы можете представить себе фокусника, который искренне верит в то, что он волшебник, который творит невозможное, а не иллюзионист?