Ухо Ленина

         Я когнивистику не читал, но скажу. Самая устойчивая память не только на запахи вроде земли после дождя, но и на звуки, на первый взгляд не всегда выразительные, например — "Витька", стоит зажмуриться — вижу нашу бабку Анну Григорьевну (царство ей небесное, светлое место, известной больше как Глиниха, чтобы не путать со Степанихой, тоже Анной) с поджатыми губами, вот она вытянула их трубочкой и кричит через весь немалый огород под картошкой с огурцами и полную воды реку:
 
       — Витька-а-а! — фонетически это — У-и-тч-коо-у! — она знала, что Витька только что был и не мог уйти далеко, а он уже ползал на том берегу в белой полыни и ловил перед рыбалкой сикарашек — серых курчумских эндемиков — смешных круглобрюхих кузнечиков на толстых ножках. В оклике бабки слышится много — сикарашки, шум воды на перекате, переклики удодов в забоке, туча за лесом.

        Память подсовывает оттуда и пронзительное сопрано первого льда в морозный день, когда трещина убегает из под ног и возвращается щелкающим эхом от покрытых густым инеем ив с того берега.

        И густой небритый бас с баяном в тихую ночь про снова цветущие каштаны.

        Или марсианские мелодии перестукивания камнями на дне заводи с камнем в трусах для балласта.

        Лягушачьи мистерии в мае, под самое свежее утро, когда курсовая написана, постель распахнута, окно раскрыто и осталась короткая минута перехода в иную реальность.

        Хлопки ладонями по воде, по поднимающимся пузырям, ладонями же устроенным, дифтонги выходят самые небесные.

        Эти всплывшие по случайности артефакты память дополнила еще одним относительно свежим феноменом - неповторимым звоном отколовшегося уха у Ленина во время демонтажа его самого посредством кранового ремня под мышками и вокруг шеи. Это было в Марьиной роще, в скверике перед первой общагой МИИТа, где должна была появиться Аллея Звезд КВН, а пока здесь мирно щурился на солнце мраморный вождь мирового пролетариата, оттенка rosa aurora. Я был единственный свидетель этого унижения идей борьбы с капиталом, но после девяностых годов удивляться обыденности таких контрреволюционных актов было уже не с руки, тем более в сумке у меня лежали чертежи Аллеи Звезд и прибавочную стоимость за них я еще не получил. Звон был негромкий, его скорее было видно, чем слышно, вибрирующее в сурдинку контральто, гаснущее в траектории падения. Сам Ленин никак не заметил потери, плавно проплыл на ремнях меж теряющих листву лип и тихо лег за бортом грузовика.

        Я подобрал упавшее розовое ухо, еще теплое, завернул в лоскут вчерашней вечерки и отдал крановому. Ленин был небольшой, не парковое нэцкэ, конечно, однако его ухо легко поместилось в початой пачке "Беломора", крановой как раз закуривал.