Ночь девятая. Джинн и его проказы

— О, повелитель правоверных, свет очей моих и властелин моего сердца, — начала Шахерезада, когда луна поднялась над башнями дворца, подобная золотому щиту, упавшему с пояса небесного воина, — позволишь ли ты мне продолжить повесть о тех, кого любовь сделала бесстрашнее львов, а бегство — мудрее древних звездочетов?

Султан , приподнялся на подушках и кивнул, ибо нетерпение уже грызло его душу, словно мышь, пробравшаяся в мешок с зерном.

— В прошлую ночь, — молвила Шахерезада, опуская длинные ресницы, подобные крыльям диковинной птицы, — мы оставили наших беглецов в пещере, куда они укрылись от гнева визиря и его псов. Но знай, о царь, что ночь эта была не просто ночью спасения, а ночью величайшего из даров, какие только могут получить двое влюбленных. Ибо судьба, что порой бывает милостивее матери, послала им не просто убежище, но встречу с тем, кто старше самого Шайтана и мудрее царя Сулеймана, да будет мир над ним. И встреча эта перевернула их души, словно ураган переворачивает шатер, обнажая самое сокровенное.

Позволь же мне поведать тебе о Джинне, заточенном в кувшине, о том, как любопытство юной принцессы разбило древнюю печать, и о том, какое удивительное знание получили влюбленные из рук освобожденного духа. Ибо то, что произошло между ними в ту ночь, не снилось даже поэтам, воспевающим райские гурии.

=====
Бегство их было подобно полету испуганных ласточек над самой землей. Еще слышен был лязг клинков стражников визиря, затихающий в предрассветной мгле, когда они нырнули в расщелину скалы, словно лисицы, спасающиеся от своры собак.

Пещера приняла беглецов в свое прохладное нутро. Малика, чье дыхание рвалось из груди подобно трепету пойманной горлицы, прижималась к Мураду. Сквозь тонкую ткань её рубахи он чувствовал, как бешено колотится её сердце — будто дикий зверь бьется о прутья клетки. Фарид, тяжело дыша, опустил Ясмие на песок, и та сразу же прильнула к нему, ища защиты и тепла.

Когда погоня отгремела и стихла, как летний шквал, в пещере воцарилась тишина. Тишина, пахнущая сыростью, древностью и страхом, который понемногу сменялся сладостью спасения. Они вновь познавали друг друга, ощупывая взглядами, касаясь пальцами, словно убеждаясь: ты жив, ты здесь, запах твоей кожи не унесла смерть.

В самом темном углу, куда не достигал свет угасающего факела, Мурад наткнулся ногой на глиняный бок кувшина. Горлышко его было запечатано черной смолой, на боках танцевали письмена, древнее тех, что высечены на стенах мечетей.

— Смотрите, — выдохнул он, и голос его дрожью отозвался под сводами.

Малика, движимая любопытством, которое было сильнее страха, подошла ближе. Её пальцы, похожие на лепестки жасмина, коснулись шероховатой поверхности. Фарид попытался остановить её, но было поздно — печать треснула.

Из горлышка потянулась струйка дыма, не едкого, а сладкого, как мирра. Дым сгущался, клубился, наполняя пещеру ароматом сандала, амбры и чего-то запретного, щекочущего ноздри. И когда он обрел плоть, перед ними предстал Джинн.

Он не был уродлив, как шайтан. Он был прекрасен той текучей, изменчивой красотой, какую принимает раскаленный воздух над песками пустыни в полдень. Глаза его горели углями, а улыбка обещала и наслаждение, и погибель.

— Тысячу веков, — прошелестел он, втягивая воздух ноздрями. — Тысячу веков я не чуял дыхания юности и чистоты. Вы пахнете страхом, но за этим страхом я чую нектар любви, еще не распустившейся, но уже налившейся сладостью.

Малика и Мурад прижались друг к другу, но Джинн простер руку, останавливая их.

— Не бойтесь, птенцы мои. За то, что разбили вы мой заточенный кувшин, я одарю вас знанием. Слышали ли вы о Книге Сладострастия, что была начертана на пальмовых листах в далекой стране, где слоны носят на спинах башни?

Они молчали, завороженные его голосом.

— В этой книге, — продолжал Джинн, проводя пальцем по воздуху и оставляя светящийся след, — описаны все позы, что доступны влюбленным. Слияние двух лун. Пальма, склонившаяся над ручьем. Кобылица и жеребец. Я мог бы принести вам этот свиток...

Глаза Мурада зажглись огнем, но Джинн усмехнулся.

— ...но чтение мертво без понимания. Скажи мне, юноша, хочешь ли ты узнать, что чувствует твоя возлюбленная в тот миг, когда ты входишь в её сад? Хочешь ли ты ощутить, как замирает её сердце перед сладостным взрывом звездопада?

Мурад сглотнул, чувствуя, как в жилах его закипает кровь.

— А ты, очарование солнца, — обратился Джинн к Малике, и голос его стал мягче лебяжьего пуха, — хотела бы ты хоть на миг ощутить в себе ту силу, что движет твоим избранником? Тот жар, что толкает его копье на штурм твоей крепости?

Малика покраснела так, что даже в полумраке было видно, как пылают её щеки. Но любопытство, этот древний женский грех, кольнуло её сердце острее кинжала.

— Мы согласны, — прошептала она.

Джинн рассмеялся, и смех его зазвенел каплями ртути по камням. Он дунул на них, и мир перевернулся.

Мурад открыл глаза и увидел... себя. Свое собственное лицо, с расширенными от удивления глазами, смотрело на него. Он опустил взгляд и увидел не свои сильные руки, а тонкие, нежные запястья Малики. Воздух коснулся его груди, и он ощутил тяжесть и нежность собственных округлостей, которые вдруг стали его плотью. А между ног, там, где привык чувствовать тяжесть, зияла пустота и влажная, сладостная тайна. Это было лоно Малики, её инжир и раковина, ставшие его храмом.

Малика же, оказавшись в теле Мурада, ахнула от нахлынувшей мощи. Она чувствовала, как тяжело бьется сердце в широкой груди, как напряжены мышцы, и, главное — она ощутила Его. Столп, нефритовый стержень, который жил своей жизнью, тяжелый, пульсирующий, налитый силой, как финик на солнце.

Джинн растаял в воздухе, оставив их вдвоем. Вдвоем, но в чужих телах.

— Мурад? — спросила Малика его голосом, и этот низкий тембр пробежал дрожью по коже, в которой теперь жил он.

— Я здесь, — ответил он шепотом Малики, и собственный голос, такой сладкий, коснулся его слуха.

Они стояли друг против друга, изучая самих себя в облике другого. Для Мурада мир изменился: одежда стала невесомой и грубой одновременно, каждое прикосновение ткани к соскам отзывалось острым импульсом внизу живота. Он инстинктивно свел бедра, и от трения родилась первая, томная, тягучая волна где-то внутри, в самом сердце лона. Это было похоже на далекое эхо наслаждения. Он понял: вот оно — то замирание, тот трепет, который он вызывал в ней.

Малика же, облаченная в силу, почувствовала неодолимое влечение. Она смотрела на свои собственные глаза, полные слез от нахлынувших ощущений, и в ней, в теле Мурада, взыграл жезл, требуя немедленного поклонения, немедленного погружения.

— Можно? — спросил Мурад её голосом, делая шаг вперед. Его походка была уже не походкой воина, а мягкой поступью пантеры, идущей на водопой. Каждое движение бедер отдавалось влажной истомой в его новом теле.

— Я хочу узнать, каково это — обладать тобой, — прошептала Малика голосом Мурада. — Хочу войти в свой собственный сад, но твоими руками.

Она подхватила его — себя прежнюю — на руки легко, как пушинку, и опустила на мягкий песок, который Ясмие и Фарид заботливо устлали своими плащами, деликатно отвернувшись и уйдя вглубь пещеры.

Первый поцелуй был странным. Малика целовала свои собственные губы устами Мурада, и это было похоже на то, как если бы источник пил сам себя. Губы были мягкими, как коралловые лепестки, и пахли медом. Язык её скользнул в рот, который был её ртом, но теперь отвечал ей с мужской жадностью. Мурад, находясь в теле Малики, стонал от этой ласки, чувствуя, как внутри разгорается жар, как жемчужная влага уже увлажняет створки раковины, делая их скользкими и готовыми принять гостя.

— Я чувствую твой жар, — выдохнул Мурад её голосом, когда Малика оторвалась от его губ. — Я чувствую, как там, внутри, все пульсирует и ждет. Неужели это больно?

— Иногда больно, — ответила Малика его голосом, и в этом ответе была вековая женская мудрость, открывшаяся ей только сейчас. — А иногда — это слаще меда. Сейчас, я чувствую, будет сладко.

Она раздвинула стройные бедра, которые так часто ласкала взглядом, и склонилась над заветным местом. Перед ней, в обрамлении темных завитков, раскрылись лепестки, влажные, трепещущие. Сердцевинка цветка, маленький страж врат, набух и просился наружу. Но Мурад, в теле Малики, отстранил её рукой, невесомой, но настойчивой.

— Нет, — выдохнул он. — Дай мне. Дай мне самой испытать то, что чувствуешь ты, когда я... когда ты... — он запутался в местоимениях, но смысл был ясен. Он хотел вкусить себя.

Малика замерла, глядя, как её собственные, такие знакомые руки касаются мужской плоти. Как тонкие пальцы обхватывают нефритовый стержень, как проводят по наливной головке, похожей на розовый кварц, увлажняя её прозрачной слезой желания. Мурад, глядя на свое прежнее тело глазами Малики, видел, как напрягся его собственный жезл в руках любимой, и от этого зрелища новая волна жара прокатилась по его новому телу.

— Иди ко мне, — позвал он, разводя стройные ноги шире, открывая врата рая. — Войди в сад.

Малика, движимая инстинктом и желанием, прильнула к ней. Головка копья уперлась во влажные лепестки, скользнула по ним, нашла вход и... Мурад в теле Малики закричал.

Это не было криком боли. Это был крик изумления. Тот самый миг, когда твое тело раскрывается навстречу другому, принимая его в самое сокровенное нутро. Он ощутил давление, наполнение, растяжение плоти, которое было невыносимо сладким. Он чувствовал, как нечто большое, горячее и живое входит в него, заполняя пустоту, о существовании которой он и не подозревал.

А Малика, находясь в теле Мурада, чувствовала обратное. Она чувствовала, как её плоть, ставшая плотью мужчины, погружается в тесноту, жар и влажность. Она чувствовала, как стенки лона сжимают головку, как они пульсируют в такт сердцебиению. Это было упоительное чувство власти и одновременно — полной капитуляции.

— О, звёзды... — простонал Мурад её голосом, выгибаясь навстречу каждому толчку. — Так вот она... Волна... Вот оно, это замирание...

Малика двигалась медленно, изучая. Каждое её движение отзывалось двойным эхом: в её новом теле от трения о стенки лона, и в сознании — от осознания, что это её тело сейчас принимает ласку. Она чувствовала, как нарастает внизу живота напряжение, которое требовало выхода. Она наклонилась, чтобы поцеловать свои собственные губы, и в этот миг ритм сбился.

— Я сейчас... — прошептал Мурад её голосом. — Эта судорога... она близко.

И она накрыла его. Сначала тело Малики выгнулось дугой, из горла вырвался крик, заглушённый поцелуем. Волна прошла по её новому телу, сжимая внутренности в сладком спазме. Мурад ощутил, как звёзды рассыпаются перед глазами — это был звездопад, о котором говорил Джинн.

И в тот же миг Малика, в теле Мурада, почувствовала, как мышцы лона с невероятной силой сжимают её плоть, выдаивая, вытягивая из самого основания жезла нечто неудержимое. Горячая струя, подобная кипящему молоку, вырвалась наружу, изливаясь глубоко внутрь пещеры наслаждения.

Они замерли в объятиях друг друга, тяжело дыша, опутанные шелками, пропитанные потом, ароматами любви и взаимным изумлением.

— Теперь я знаю, — прошептал Мурад её голосом, уткнувшись носом в шею, которая была его собственной. — Я знаю, как ты любишь меня. Каждой клеточкой.

— А я знаю, — ответила Малика его голосом, гладя растрепанные волосы, которые были её волосами, — как невыносимо сильно ты хочешь меня.

Джинн появился бесшумно. Он смотрел на них с улыбкой снисходительной и мудрой.

— Ну что, дети мои, вернуть вам ваши тела? Или вы желаете ещё немного побыть в шкуре друг друга?

Малика и Мурад переглянулись. И в их взглядах, таких родных, но таких разных сейчас, читалось одно: они стали ещё ближе. Они познали не просто тело, но душу друг друга, войдя в неё через врата плоти.

— Верни нас, о мудрейший, — сказал Мурад устами Малики. — Но оставь нам это знание. Это понимание.

Джинн щелкнул пальцами, и мир снова перевернулся.

Мурад вновь ощутил тяжесть внизу и силу в руках. Малика — невесомость и ту сладостную ноющую боль в уставших бедрах, которая бывает только после настоящей близости. Они прильнули друг к другу, уже в своих телах, но с чувством, что впервые по-настоящему узнали, кого же они обнимают.

Вкус поцелуя был солоновато-сладким, как мирра и пот, смешанные воедино. Запах любви витал в пещере, перебивая сырость камней. А Джинн растворился в воздухе, оставив после себя лишь обещание вернуться на десятую ночь и принести ту самую Книгу Сладострастия, написанную на пальмовых листьях...
====

И Шахерезада умолкла, увидев, что небо за окном начинает светлеть той особенной, предрассветной белизной, что подобна жемчугу, растворенному в молоке.

Султан лежал неподвижно, устремив взгляд в потолок, расшитый золотом и лазурью. Грудь его вздымалась часто и неровно, словно он сам только что бежал от стражников и сам же только что познал свое тело в чужой плоти. Никогда, за всю свою жизнь и даже в фантазиях не слышал он ничего подобного. Мысль о том, что можно войти в сад возлюбленной не только своим копьем, но и собственной душой, вселившись в ее тело, потрясла его до самого основания, до тех глубин естества, где таятся самые сокровенные желания.

Он хотел крикнуть: «Продолжай! Немедленно! Что было дальше? Принес ли Джинн ту книгу, что обещал? И что еще показал он влюбленным в своем изменчивом волшебстве?» Но слова застряли в горле, спекаясь в комок, ибо он вспомнил о своем собственном указе, неумолимом, как закон пустыни: слушать сказки, только когда луна глядит в окна его опочивальни.

А луна уже устала. Она клонилась к краю земли, пряча свой лик за зубцами далеких гор, уступая место безжалостному солнцу.

— Клянусь небом, — прошептал султан пересохшими губами, когда Шахерезада уже бесшумно поднялась с его ложа, — если следующая ночь не наступит сию же минуту, я прикажу позвать колдунов, чтобы они привязали луну веревками к небосводу!

Но ночь не слушается приказов даже великих царей. И султану оставалось только лежать во тьме, перебирая в уме увиденные мысленным взором картины, и ждать, когда же наступит дозволенное время для новой сказки, ибо он не мог, не смел нарушить собственное слово.

А Шахерезада, выйдя за порог, улыбнулась той особенной улыбкой, какой улыбаются женщины, знающие, что нить их жизни спрядена не из песка, а из золота, ибо завтра, о, завтра ее ждет еще один рассвет.