Рождественский ангел

Аннотация:
В громадном холодном городе, где с бескрайнего озера дует ледяной ветер, маленькая Ронни вынуждена в одиночку решать проблему собственного пропитания. В её мире Рождество — это не праздник, а лишь очередные тоскливые сумерки, которые нужно ещё суметь пережить. Пьяница-мать выставляет её из дома и Ронни отлично знает что надеяться она может только на себя. Она привыкла быть невидимой, привыкла быть одной, привыкла к голоду и равнодушию улиц. Она спускается в метро чтобы отправиться в путешествие по городу, не подозревая что это путешествие закончится для неё тяжелым испытанием. Столкнувшись с безжалостными людьми, правящих этим городом, Ронни придется пережить страшную ночь, где её единственной надеждой будет случайный проходимец, которому нет до неё никакого дела.


   1.
   
   Ронни вышла из подъезда на улицу. От холодного воздуха защипало в носу, и она потерла его ладошкой. Так её учила бабушка Нэнси, когда была жива. Это было уже совсем давно, тогда они жили на Эрвинг-Авеню, в квартире, где было тепло и чисто. В те времена мать почти не пила, и к ним в гости часто заходил высокий темноглазый мужчина с бородой. Мать называла его Бобом и говорила Ронни, что это её отец. Она плохо помнила Боба внешне, но помнила, что он играл с ней и всегда приносил большую, ароматную, невероятно вкусную пиццу с грибами и сыром. Сейчас всё это в прошлом. Бабушка Нэнси умерла, они переехали в тесную и холодную квартирку в Аптауне, на Норт-Сайде, Боб больше не приходил, мать почти постоянно была пьяная, и Ронни уже не могла вспомнить запах пиццы. Мысль о пицце сейчас была особенно мучительной. Она ничего не ела с самого утра, а вчера вечером поужинала только половиной банки холодной запеченной фасоли из консервов и засохшим куском хлеба. Больше в доме ничего не было. Мать спала пьяная в соседней комнате, и мысли о голодной дочери её не тревожили. А сегодня к часу дня к ней пришел какой-то неприятный пожилой мужчина с волосатыми ноздрями, «новый хахаль», и мать выставила Ронни за дверь, велев ей идти «погулять» и не возвращаться домой до девяти вечера. И Ронни отлично знала, что даже если она вовсе не вернется сегодня домой, мать переживать не будет. Скорее всего, она этого просто не заметит, занятая своим «новым хахалем». Называть мужчин, которые иногда приходили в гости к матери, «хахалями» Ронни научилась у своей лучшей подруги Миры, которая была старше её на целый год и знала уже очень много всякого такого, что бывает между мужчинами и женщинами.

   До Рождества осталось три дня. Но большой радости по этому поводу Ронни не испытывала. Она знала, что праздник, как обычно, пройдет мимо неё. Ни зеленой ёлки, ни нарядных сверкающих ёлочных украшений на ветках, ни разноцветных огоньков гирлянд на окнах, ни пузатого добродушного Санта-Клауса, ни толстых шерстяных носков, набитых сладостями, ни подарков, упакованных в глянцевую бумагу с пышными бантами, — ничего такого у неё не будет. Не будет ни пряничного домика в сахарной глазури, ни кружки горячего какао с тающим маршмэллоу, ни праздничной индейки на столе. Даже обычного полосатого леденца-трости ей, скорей всего, и то не видать. А если мать и получит какие-то лишние праздничные деньги на том гигантском складе, где она работала сортировщицей, она либо их пропьёт, либо отдаст в уплату долга за аренду и за отопление. Мать вечно орала, что эти гребаные счета такие, будто они не в дырявой халупе в Аптауне сидят, а живут прямо в Овальном кабинете и, заодно, обогревают жопы всем белым медведям на Аляске. На простодушный вопрос Ронни «Зачем нужно обогревать жопы белым медведям?» мать хмуро посоветовала ей «не умничать».

   Но дело было даже не в том, что у Ронни не будет ёлки, сладостей и подарков, — на это ей было, как она сама считала, глубоко наплевать. Гораздо сильнее её беспокоило то, что на рождественские каникулы два её старых знакомца, холод и голод, станут ей совсем уж закадычными друзьями, не желающими расставаться с ней ни на минуту. Почти все дни каникул мать будет сидеть дома, а значит, ей, Ронни, соответственно, все больше придется проводить время на улице. Даже если в квартире не будет «хахалей», мать всё равно будет выпроваживать её из дома, потому что у неё болит голова, когда Ронни топает по полу, кричит и смотрит телевизор. И хотя ничего из этого Ронни обычно не делает, это всё равно скверно, когда дети целыми днями сидят дома — это вредно для здоровья, дети должны гулять на свежем воздухе, играть и веселиться, тем более на каникулах. Объяснять матери, что гулять и веселиться не очень-то получается, когда на улице около ноля по Фаренгейту, а с Мичигана дует ледяной «Ястреб», было бесполезно. И в преддверии каникул Ронни с тоской думала, как она будет шляться по промозглым стылым улицам в своём замызганном пуховичке, из которого повылезал весь синтепон, старых почерневших снизу от грязи джинсах и в дешевых кроссовках, подошвы которых давно лопнули, впитывая серую соленую жижу с тротуаров. Каникулы, как обычно, превратятся для неё в битву за то, чтобы не превратиться в ледяную статую на углу Уилсон-авеню.

   Впрочем, Ронни не унывала и не считала холод своей главной проблемой.
   Да, конечно, это очень здорово — сидеть дома у огромной чугунной батареи, покрашенной в несколько слоев облупившейся серебрянки, и, слушая, как она, словно некое странное животное, лязгает, урчит и шипит, когда в подвале включается газовый котел, читать книгу про китобоев, которую ей дал мистер Хендриксон с первого этажа. А если даже котел не работает и батарея холодная, то всегда можно пойти на кухню, включить на полную мощность газовую духовку, открыть дверцу и сидеть в теплом сонном мареве, завороженно глядя на волшебные синие язычки пламени и мечтая о чем попало. Но даже если тебя отправили на улицу, найти управу на холод обычно всегда возможно. Во-первых, ты никогда не забываешь надеть две пары носков и вставить в кроссовки стельки, вырезанные из толстого гофрокартона от упаковочных коробок «Амазона». Во-вторых, этому её научила бабушка Нэнси, ты можешь обмотать ноги пластиковыми пакетами поверх носков, прежде чем обуться, и тогда твои пальцы останутся сухими даже в самой дырявой обуви. Правда, тогда при ходьбе ты будешь смешно шуршать этими пакетами в кроссовках, и, возможно, ты будешь этого стесняться. Ну а, в-третьих, в огромном городе всегда полно мест, куда ты можешь зайти и погреться и откуда тебя не выгонят, даже если ты не выглядишь как дочь испанской королевы.

   Можно зайти в «Данкин Донатс», где всегда пахнет горячим кофе, сладкой глазурью и жареным тестом, и долго стоять у стойки с салфетками, пока бариста не попросит тебя что-нибудь купить или уйти. Можно заглянуть в публичную библиотеку. Это настоящий рай на земле. Там всегда тепло, есть бесплатный интернет, книги, полки с комиксами, и никто никогда тебя не выгонит, если ты ведешь себя тихо. Еще есть залы ожидания в госпиталях: туда легко войти, там всегда много людей, можно сесть в мягкое кресло в углу и спокойно сидеть, делая вид, что кого-то ждешь. Скорей всего, никто не обратит на тебя внимания. Всегда под боком круглосуточные аптеки и магазины: там можно долго бродить между рядами с шампунями и зубными щетками, делая вид, что выбираешь. А еще можно пойти в прачечные самообслуживания. Там сильно пахнет порошком, Ронни нравился этот запах, в нём было что-то ужасно домашнее и уютное. И там очень жарко от сушильных машин. Так жарко, что через полчаса тебе самой захочется на улицу. Ну или, наконец, просто сесть в вагон «L-поезда» Красной линии и кататься кругами по городу. Главное — незаметно проскочить через турникет за каким-нибудь толстяком или прошмыгнуть через аварийную дверь, когда кто-то воспользуется ею. А иногда достаточно просто попросить какого-нибудь доброго взрослого, и он приложит для тебя свою безлимитную карту, видя, что ты замерз и хочешь уехать. Внутри вагона тепло, хотя иногда и неприятно пахнет. Садишься в самом конце, прижимаешься лбом к холодному стеклу и смотришь, как улетают назад ржавые стальные конструкции эстакады и проносятся мимо серые стены безликих зданий и бетонных заборов, кое-где изукрашенных граффити. Так ездить можно часами, если только патрульный офицер на одной из станций не заподозрит неладное и не выставит тебя обратно на мороз.

   Огромный город всегда готов был щедро поделиться своим теплом, если ты знаешь, где его искать. Так что Ронни разумно полагала, что её главной проблемой на предстоящих каникулах, как обычно, будет голод. И с ним совладать в сто крат сложнее, чем с низкой температурой и пронизывающим ветром. Она уже по опыту знала, что надежного источника бесплатной еды для такой, как она, в городе практически не найти. И здесь почти всегда всё зависит от удачи. Именно поэтому ей было так грустно в школе в последний день перед каникулами.

   Вообще Ронни не любила школу. «Государственная начальная школа имени Джона Рэбшона» (John Rabshon Elementary School) представляла из себя большое массивное здание из красного кирпича, с решетками на окнах первого этажа и окруженное высоким забором из сетки-рабицы. При виде неё Ронни всегда почему-то вспоминала жуткий Сайлент-Хилл из одноименного фильма. Внутри — тусклое освещение, старые коридоры, скрипучие полы, почерневший треснувший линолеум и запах хлорки, разогретого жира из столовой и чего-то кислого, застоявшегося. В окна был вставлен небьющийся матовый плексиглас, который со временем поцарапался и пожелтел. Из-за этого всегда казалось, что на улице сумерки, даже если светило солнце.

   В школе было очень шумно, тесно и много грубости и несправедливости. Среди учеников верховодили самые сильные и наглые, издеваясь над теми, кто не умел или боялся отбиваться. Уставшие, перегруженные, равнодушные учителя ни на что не обращали внимания. Правда, к самой Ронни особенно никто не цеплялся. Взять с неё было нечего, карманных денег ей почти не давали, планшета или мобильного у неё не было, да и вообще ничего такого, что могло бы заинтересовать местных задир и хулиганов. Кроме того, она почти всегда была в компании с Мирой, чья старшая сестра гуляла с парнем, который, как все знали, состоит в безбашенной банде «Мрачные Жнецы» (Grim Reapers). «Жнецы» контролировали местные кварталы, занимались торговлей наркотиками на перекрестках, угонами машин, рэкетом, «охраной» и очень жестоко карали за любое неуважение к ним или к их району. Так что саму Миру никто никогда не трогал. Ну а заодно и её лучшую подругу.

   Но школу Ронни всё равно не любила. Всё школьное окружение, и сами стены, и сами люди вызывали у неё либо тоску и уныние, либо тревогу и страх. Это начиналось с самого утра, когда она стояла в очереди у металлоискателя на входе в школу и затем подходила к рамке, где сонный охранник проверял её тощий обтрепанный рюкзачок. Рамка противно пищала на её дешевые молнии, и охранник с неприязнью глядел на Ронни, словно она злостная преступница-рецидивистка. Это унижение было первым уроком каждого школьного дня. А дальше её ждут сумрачные коридоры, заполненные гудением, ором и толкотней; мутные пожелтевшие пластиковые окна, из которых вид такой, словно школа на Венере; раздражающий скрип мела по доске, от которого сводило зубы; противный гул люминесцентных ламп, похожий на рой пчёл; жесткие пластиковые стулья, на которых немеет спина; а главное — тотальное всеобщее равнодушие всех ко всем. Ронни вообще не понимала, зачем и для кого всё это нужно. Что хорошего в том, когда в одно мрачное место сгоняют толпу детей, которых с души воротит и от всего этого места, и друг от друга, и какие-то хмурые надломленные взрослые люди с серыми лицами и стеклянными глазами монотонно бубнят что-то, что не интересно ни им самим, ни этим детям.

   Однако, тем не менее, у школы всё же было одно огромное неоспоримое преимущество, которое перевешивало если не все, то почти все её недостатки. В школе бесплатно кормили. Еда была очень простой и такой же унылой, как и само помещение: размороженная пицца, которая на вкус напоминала мокрый картон, дешевые липкие оранжевые макароны с сыром, обязательная коробочка молока, иногда какие-то фрукты, сморщенное холодное яблоко или подгнивший мандарин или апельсин. Но для Ронни эта еда была спасением, позволяя ей чувствовать себя вполне сытой до самого вечера. Именно поэтому ей было так грустно в последний день перед каникулами. И, съев до последней крошки свой обед, она еще долго облизывала пластиковую вилку, с унынием размышляя о том, что следующая «гарантированная» порция еды появится в её жизни только через две недели. И что отныне собственное пропитание становится исключительно вопросом её личной инициативы и смекалки. Ну и, конечно, везения.

   Несмотря на все свои грустные предчувствия того, что её ждет в предстоящие дни, в её душе все равно никогда не угасал слабый огонёк надежды на какое-то рождественское чудо, на частицу того доброго волшебства, которым, как ей казалось, проникнут весь этот город накануне великого праздника. А ещё бабушка Нэнси ей рассказывала, что в это волшебное время на землю приходят особые ангелы, рождественские ангелы. Они выглядят как самые обычные люди, может, даже как совсем бедные и незаметные. Ангелы ходят по улицам и совершают маленькие чудеса для хороших людей. Но людей очень много на земле, а ангелов мало, и время для их волшебства ограниченно, поэтому, конечно, не все люди встречают такого ангела. «Но ты, Ронни, никогда не должна забывать, что на Рождество ангелы всегда где-то рядом, и очень даже возможно, что ты встретишься с ним, и он совершит для тебя какое-то маленькое чудо. Не забудешь, милая?» И Ронни, хоть и уже не особенно сильно надеялась на такую встречу, но всё же, как и обещала бабушке, не забывала о том, что она возможна.
   
   2.
   
   Выйдя из пропахшего сыростью, жареной едой и кошачьей мочой подъезда на обледенелое крыльцо их обшарпанной кирпичной трехэтажки, Ронни огляделась по сторонам, прикидывая, что она может предпринять. Отправляя её «погулять», мать дала ей два доллара, пробурчав: «Поешь что-нибудь, не ходи голодной весь день». Объяснять матери, что два доллара — это абсолютно ничтожнейшая сумма, наесться на которую на весь день можно только при условии, что ты мышонок или воробей, было бессмысленно. Если только, конечно, Ронни не хотела в очередной раз выслушать нудный рассказ о том, какая она неблагодарная маленькая дрянь и обнаглевшая паршивка, о том, как мать рвёт свою чертову задницу на трех работах, чтобы они могли жить как приличные люди, и о том, как у матери жутко болят суставы, ноет спина и разламывается голова. Выслушивать Ронни не захотела. О том, что она дрянь и паршивка, а мать — святая больная женщина, она знала примерно лет с пяти.

   Просить у матери каких-то лишних денег Ронни тоже не смела. Мать давным-давно отучила её от этого. В ответ на любую робкую просьбу Ронни дать ей в школу доллар или два мать ударялась в пламенно-визгливую проповедь о том, что «доллары не растут на деревьях, детка», и чтобы заработать этот доллар или два, которые дармоедка Ронни хочет потратить на жвачку и заколки, ей, матери, приходится горбатиться как каторжной от темна до темна, надрываясь, как сраный негр на плантациях в Алабаме в XVIII веке. Что она всю жизнь вкалывает как прихваченная, как проклятая загнанная кляча, которую пристрелят, как только она споткнется, а ведь она — белая женщина, которая заслуживает нормальной жизни, а не этой сволочной черной работы за гроши! И что у неё и кроме Ронни полно тех, кто разевает рот на её доллары. Далее обычно следовал надрывный спич о непомерной плате за аренду, которую с них дерёт «этот проклятый кайк Гринберг». При этом Ронни отлично знала, что мать врёт. За квартиру они платили только 30% стоимости аренды, а остальное владельцу дома, мистеру Моррису Гринбергу, доплачивало государство. Это происходило из-за того, что они считались бедняками и состояли в какой-то «Секции 8». Ронни не понимала до конца, что это значит, но искренне ненавидела дни, когда к ним приходил мужчина-инспектор, как-то связанный с этой «секцией», и проверял, как они живут. Мать перед его приходом строго-настрого предупреждала Ронни, что они должны выглядеть «бедными, но приличными белыми людьми, которые вовсю трудятся и учатся». Мать выносила из дома все пустые бутылки, делала уборку, прихорашивалась, включала на телевизоре какую-нибудь передачу про анализ финансового рынка, а Ронни приходилось тщательно умываться, расчесываться, надевать чистую футболку и, сидя за кухонным столом, делать вид, что она увлеченно делает уроки, пока инспектор с планшетом проверял, работает ли в туалете смыв.

   Ронни посмотрела на их пустынную серую улицу с потемневшими трехэтажными домами, многие окна которых были заколочены. Неприятный резкий ветер гонял по улице мелкий мусор и колючую снежную пыль. Ронни начала перебирать варианты того, где и как она может поесть. У неё есть два доллара. На это она может купить один полноразмерный батончик «Сникерс», или четыре банана, или маленький пакет острой кукурузной закуски «Хот Читос» (Hot Cheetos), или, скажем, пакетик соленых сухариков или луковых чипсов. Можно пойти в «Макдоналдс» и взять там либо самую маленькую упаковку картошки фри, либо крохотный яблочный пирожок. Но она прекрасно понимала, что это всё несерьезно. Такая скудная подачка могла бы помочь ей продержаться в обычный школьный день, но сейчас это — деньги на ветер. Она ничего не ела со вчерашнего вечера, да и вчерашний её ужин нельзя было назвать королевским: четыре ложки холодной фасоли и корка хлеба. И потому сейчас, к обеду нового дня, она была голодна, как большой серый волк из сказки про Красную Шапочку. Можно, конечно, купить целую буханку самого дешевого белого хлеба в «Альди» (Aldi), и если жевать его медленно, маленькими кусочками, то вполне можно обмануть желудок до самого вечера.

   Но, во-первых, неизвестно, что её ждет вечером. Домой её могут не пустить. Мать не откроет дверь, если «хахаль» еще не ушел или если она уже мертвецки пьяная и ничего не слышит. Своих ключей у Ронни не было — по мнению матери, это было ни к чему. И тогда она останется без еды до следующего дня. Ей придется проводить ночь, скорей всего, в круглосуточной прачечной на углу, снова изнывая от голода и с тоской глядя на автоматы с чипсами, при этом зная, что в доме, скорей всего, какая-то еда есть. Мать обычно старалась приготовить хоть какое-то угощение к приходу гостя, и, к тому же, иногда сам этот гость мог принести что-нибудь вкусное. И зачастую ни мать, ни её гость не уделяли большого внимания этим продуктам, в основном налегая на спиртное. А потому это всё или хотя бы часть из этого обычно на следующий день доставалось Ронни, заставляя её относиться к визитам незнакомых мужчин в их квартиру с некоторым одобрением.

   Во-вторых, двух долларов может просто не хватить на буханку. В Америке ценники всегда лгут. Они смотрят на тебя честными глазами, обещая тебе буханку хлеба за доллар восемьдесят девять, но стоит подойти к кассе, и бездушный компьютер накидывает сверху «налог штата», превращая твои два доллара в бесполезную макулатуру. Ронни часто видела, как люди перед ней на кассе судорожно выгребали из карманов мелочь, пытаясь наскрести эти проклятые десять-пятнадцать центов, а когда не находили — понуро оставляли пакет с молоком или хлеб на прилавке под презрительными взглядами продавцов и других покупателей. Ронни очень не хотелось оказаться в такой ситуации.

   Ну а, в-третьих, даже целая буханка хлеба не избавит её от волчьего голода надолго, тем более если ей придется терпеть до завтрашнего дня. И Ронни твердо решила спрятать два своих мятых доллара подальше, как неприкосновенный запас на совсем уж крайний случай, и рассмотреть другие варианты. Других вариантов было немного. Самым надежным и простым было пойти в гости к соседям. Попроситься посидеть до вечера, потому что мать куда-то ушла, ключей нет, а на улице холодно. И если ей разрешат остаться, то почти наверняка её и накормят. Но таких добрых соседей, которых Ронни хорошо знала и нисколько не опасалась, было всего двое.

   Первый — мисс Линда Гамильтон, жившая на третьем этаже в соседнем подъезде. Ронни очень нравилась эта улыбчивая, спокойная, добрая женщина с красивыми теплыми зелеными глазами. Её мягкая улыбка и лучистые глаза, как казалось Ронни, моментально согревали тебя не хуже чугунной батареи. Линда Гамильтон жила совершенно одна, если не считать большого нахального толстого кота Базона. У неё не было ни детей, ни мужа, ни, насколько Ронни могла судить, какого-то постоянного сердечного друга. Это удивляло Ронни. У мисс Линды была небольшая бородавка под нижней губой, и Ронни со смущением думала: может, именно поэтому женщина до сих пор одинока и мужчины обходят её стороной? Если так, то Ронни это представлялось верхом глупости со стороны мужчин. По её мнению, мисс Линда была одной из самых замечательных и прекрасных женщин из всех, кого она знала. Ей было за тридцать, она работала помощником медсестры в городской больнице и училась по вечерам, готовясь сдавать экзамены на должность медсестры. Проводить время у неё в квартире было для Ронни почти что отдельным маленьким праздником. Её всегда вкусно кормили: и тающими во рту крекерами, и ароматной пиццей, и лапшой в устричном соусе, а иногда даже самым настоящим беконом, от запаха которого у Ронни счастливо кружилась голова. Но, кроме этого, мисс Линда вполне охотно проводила с ней время, и этим окончательно покорила сердце Ронни. Она уже и не помнила, когда кто-то из взрослых общался с ней для чего-то еще, кроме как для того, чтобы указать ей, что и как она должна делать. Последним, наверно, был её отец Бородатый Боб, но тогда она была совсем маленькой. А мисс Линда играла с ней в карты, в монополию, в шашки, и при этом она по-настоящему увлеченно болтала с Ронни, словно они две закадычные подружки. Для Ронни это приравнивалось к самому настоящему чуду. Еще она помогала мисс Линде в её учебе. Линда просила Ронни проверить её по карточкам с терминами — это были, например, названия лекарств или частей тела. Ронни вслух читала сложные слова, Линда отвечала перевод и функцию, а Ронни проверяла по тексту на карточке. Но сегодня такого чудесного вечера повторить не получится. Ронни знала, что мисс Линда вместе с толстяком Базоном на все каникулы уехала к родителям в Огайо.

   Вторым соседом был мистер Хендриксон — высокий старик с рыжевато-пепельными волосами, угрюмым суровым широким лицом и маленькими голубыми глазами. Большую часть жизни он провел в море, сначала отслужив полный срок контракта в военном флоте, а затем работая в торговом. Родом он был из Норвегии. Поначалу, когда они только переехали сюда, Ронни боялась мистера Хендриксона и старалась не попадаться ему на глаза. Он казался ей мрачным, злым, желчным стариком, который ненавидит всех и всё вокруг. Кроме того, он умел совершенно чудовищно сквернословить. Мира утверждала, что он ругается на пяти языках: норвежском, английском, испанском, немецком и русском. Откуда Мире это было известно, Ронни не могла точно сказать, но она давно привыкла, что старшая подруга знает обо всём на свете, и нисколько не сомневалась в её словах. Как мистер Хендриксон ругается, Ронни сама слышала несколько раз. И действительно, начиная с английских слов, причем самых грязных и похабных, он быстро сбивался на какие-то непонятные языки, которые звучали так жутко и яростно, как будто он древний черный маг, громогласно насылающий проклятья на своих врагов. Первый раз Ронни это услышала, когда вошла в подъезд дома, собираясь подняться в свою квартиру. Мистер Хендриксон в этот момент обнаружил розовый листок на своей двери — напоминание о возможном выселении за неуплаченную аренду. И разразился такой громовой бранью, что Ронни от неожиданности испуганно вжалась в стену. Мистер Хендриксон сначала яростно костерил на английском «эту жирную плешивую крысу с 79-й» (Ронни догадалась, что речь о владельце их дома мистере Моррисе Гринберге, чей офис находился на 79-й улице и о котором мать отзывалась примерно так же), дармоеда шерифа, кровососов из мэрии, ворюгу губернатора, всех проклятых демократов и республиканцев вместе взятых и какого-то рыжего клоуна, который горазд только трепаться, а затем перешел на неизвестный язык, очень грубый и резкий, который по сравнению с английским звучал как ржавая пила по сравнению с арфой. Ронни казалось, что от этих звуков сейчас начнет осыпаться штукатурка. Но именно тогда у неё впервые закралось подозрение в том, что мистер Хендриксон — не такой злой и страшный человек, как ей представлялось. Подозрение возникло в ту секунду, когда он вдруг заметил её, тут же умолк, и ей даже показалось, что он смущен. Затем она слышала, как он ругался, едва не поскользнувшись на обледенелом крыльце. Снова досталось мистеру Гринбергу, который на этот раз был поименован как «гребаный жадный ублюдок» и «этот сучий потрох, который скорее удавится за цент, чем купит мешок соли», и было озвучено искреннее пожелание, «чтобы на том свете черти вертели его на раскаленной кочерге, вставив ему её в его жирный еврейский зад». А также досталось мэру города, «губастому прощелыге и проворовавшейся скотине, которая всерьез озаботилась тем, чтобы все жители Аптауна к весне передохли» и «дерьмовой погоде, которая, клянусь старыми вонючими панталонами моей прабабки, хуже, чем в сопливом Бергене в середине ноября». На этот раз Ронни не вжималась в стену и вообще не испугалась. Она внимательно всё выслушала, запоминая «сучий потрох», «раскаленную кочергу», «панталоны прабабки» и «Берген», и пошла по своим делам.

   Однажды в магазинчике на углу мистер Хендриксон помог Ронни. Затем, проходя мимо его квартиры, дверь в которую была приоткрыта, и услышав, как он страшно чертыхается, пытаясь сделать заказ по телефону и, видимо, столкнувшись с роботом-автоответчиком, Ронни настолько расхрабрилась, что постучалась, зашла, сказала, что у него открыта дверь, и предложила помочь с заказом. Мистер Хендриксон улыбнулся и протянул ей телефон. С тех пор они стали друзьями. Ронни очень быстро привыкла к старику и пристрастилась бывать у него в гостях. Мистер Хендриксон, чье имя, как выяснилось, было Гуннар, оказался очень добродушным и по-своему веселым человеком. Это для Ронни было целое открытие, словно она нашла ограненный бриллиант в грязи на тротуаре. Гуннар Хендриксон курил старомодную трубку, обожал играть в нарды, читал много книг, знал кучу необычных историй и приготавливал себе на обед и ужин столь странные резкие рыбные блюда, от одного запаха которых Ронни воротило с души, даже если она была голодная. Но, по счастью, у него всегда в доме была и нормальная, с её точки зрения, еда в виде консервов, которым он отдавал предпочтение, замороженной пиццы и горы печенья и крекеров. А также бесчисленные виды чая. Мистер Хендриксон любил держать в доме большой запас непортящегося продовольствия. Так, на всякий случай. И Ронни с удовольствием проводила у него время, даже если ей не нужно было прятаться от холода или потому что ей нечего было есть. Она выучилась играть в нарды, и они целыми часами азартно резались в эту замечательную игру. А ещё ей нравился запах его табака и нравилось слушать его странные истории, многие из которых, как она подозревала, выдуманные, ибо были слишком фантастичные. Но даже если ему было не до неё, она могла прийти к нему, взять одну из его больших книг, сделать себе горячий чай и, забравшись с ногами в кресло, сидеть, укрывшись пледом, читать книгу и пить чай с тающими во рту крекерами. Кроме того, он иногда давал ей деньги, обычно по пять долларов, но однажды дал целых десять. Она пыталась отказываться, но он сурово велел ей «не кобениться и не гнать волну». «Всем божьим детям нужны деньги», — заявил он. Она не знала, что на это возразить.

   Но сегодня мистера Хендриксона не было дома. Из-за какой-то старой морской травмы его забрали в специальный госпиталь для ветеранов. Он был там уже почти месяц. И потому ей часто было грустно, когда она проходила мимо двери его квартиры, от которой больше не пахло табаком и жареной рыбой. Больше ни к кому из соседей напроситься в гости она не могла либо не хотела. На третьем этаже в их подъезде, правда, жила еще чернокожая девушка Триша Холл, и Ронни иногда бывала у неё. У Триши обычно было полно еды из фастфуда, и она вполне могла до отвала накормить свою юную соседку. Кроме того, у неё можно было даже поиграть в игровую приставку на большом телевизоре. Но всё же Ронни опасалась лишний раз ходить к Трише в гости. У неё в квартире часто бывали нахальные молодые мужчины, многие в татуировках, с золотыми цепями и перстнями и, как Ронни пару раз видела, даже с огнестрельным оружием. Сама Триша вроде бы нигде не работала, при этом деньги у неё явно были. Триша много курила, практически не выпуская сигарету изо рта, пила пиво, была очень говорливой и громкоголосой и любила наряжаться и краситься. Собственно, она и саму Ронни частенько усаживала перед собой и с удовольствием делала ей прическу или яркий макияж. Мать Ронни называла Тришу «шлюхой» и «прошмандовкой» и запрещала дочери бывать у неё. Но Триша нравилась Ронни своей беззаботностью, беззлобностью и вроде как широтой души. А поскольку запреты матери, касающиеся жизни вне стен квартиры, для Ронни были пустым звуком — ибо мать ни капли не интересовалась, чем дочь занимается и где вообще находится, выйдя из квартиры, — Ронни ходила к Трише, когда хотела. Другое дело, что Триша часто отсутствовала, а если и была дома, то с какими-то опасными мужчинами, так что Ронни редко заходила к ней. И она уже знала, что Триши сегодня нет — она утром куда-то уехала на большом внедорожнике.

   Конечно же, самым лучшим и самым простым вариантом было пойти в гости к Мире. Она жила в трех кварталах от Ронни в старинном, совсем уж мрачном пятиэтажном кирпичном доме в относительно большой квартире с высокими потолками. У Миры была полная семья. Мать работала горничной в отеле, отец — механиком в автомастерской. И денег, по крайней мере на еду, им вроде как вполне хватало. С другой стороны, и расходов у них было гораздо больше, чем у матери Ронни. Во-первых, семья Миры должна была платить полную стоимость аренды за свою квартиру, и, по словам Миры, эта сумма составляла 2500 долларов — сумма, которая Ронни представлялась каким-то совсем уж запредельным богатством. Во-вторых, у них в семье было всё-таки четыре человека, и отец Миры, если был не в духе, часто ворчал, что лучше уж иметь трех пацанов, чем двух девок, считая, что расходы на дочерей такие же астрономические, как и плата за квартиру. И он с нетерпением ждал, когда старшая дочь закончит школу и пойдет работать.

   В доме Миры все относились к Ронни очень тепло и практически по-родственному. Её мало того что кормили как свою, но мать Миры еще и частенько давала ей что-нибудь вкусненькое с собой, а иногда даже заставляла Ронни брать какие-то предметы одежды. И это было не что-то ношеное и стиранное, а новое из магазина, что якобы было куплено на распродаже, но не подошло ни Мире, ни её сестре. Ронни, конечно, подозревала, что это купили специально для неё, ибо все видели, в чем она ходит, и хотя ей было стыдно, она не знала, как отказаться. Да и не хотелось. Она боялась обидеть мать Миры, а кроме того, в её жизни так редко случались обновки, что у неё просто не хватало духу отказываться. Кроме того, если Ронни уходила из гостей вечером, мать Миры всегда допытывалась, точно ли она идет домой, и пристально, испытующе глядела на неё. Если в ответе Ронни ей чудилась хоть малейшая фальшь и увертливость, она заставляла её оставаться в их квартире и ночевать на одной кровати с Мирой. «И без разговоров, юная леди!» Ронни не сопротивлялась. Она понимала, что все в семье Миры, конечно же, знают, что мать Ронни, мягко говоря, «закладывает за воротник» и её дочери приходится порой ночевать где попало.

   Несмотря на всю любовь и заботу, которую Ронни чувствовала по отношению к себе в доме Миры, она всё же старалась не бывать у них слишком уж часто. Она не хотела злоупотреблять их расположением и надоедать им, а кроме того, как ни крути, она чувствовала иногда сильную неловкость в доме Миры, словно она бедная дальняя родственница, которую все жалеют, потому что она такая несчастная неудачница.

   Но в любом случае пойти к Мире сегодня она не могла. На все рождественские каникулы семья Миры уезжала к родителям отца Миры в Индиану. И потому, спустившись с крыльца дома и направившись по улице на юг, Ронни констатировала тот неприятный факт, что никаких простых вариантов на пропитание и, возможно, ночлег у неё сегодня нет. И всё, что у неё есть, — это два доллара в кармане куртки и исполинский, угрюмый, безжалостный Город, выщербленный временем, покрытый копотью и глядящий на неё тысячами тысяч черных пустых глазниц. А с Мичигана уже летел пронзительный, влажный ветер; он по-хозяйски гулял по безлюдным переулкам, выдувая остатки тепла из подворотен и неся с собой запах большой воды, ржавчины и грядущей ледяной тьмы, в которой никому не было дела до одной маленькой девочки, оставшейся один на один с этим миром.
   
   3.
   
   Но Ронни, как обычно, не позволила себе долго унывать. Шагая по разбитому тротуару и глазея по сторонам, она начала перебирать более сложные и опасные варианты собственного пропитания. Их было совсем немного, но всё-таки они были и требовали всестороннего взвешенного подхода и рассмотрения, ибо какой-то из них ей так или иначе придется выбрать. Она могла пойти в одну из бесплатных столовых для бедных, которые называли «Суповыми кухнями» (Soup Kitchens). Но у них было строгое расписание, чаще всего часов с 10–11 до 14–15, и она может не успеть. А главное — там всегда огромная очередь из бездомных: усталых, угрюмых, заторможенных людей, чьи серые, будто присыпанные пеплом, оцепенелые лица не выражали никаких эмоций, кроме обреченной животной покорности своей безрадостной убогой судьбе. Ронни очень угнетало стоять среди них. Там всегда царил неприятный особенный запах — тяжелый дух немытых тел и застарелых болезней, смесь застарелого пота, сладковатой гнили, дешевого табака и какой-то кислятины, которая, казалось, впитывалась в тебя и твою одежду, как вода в губку, неизбежно превращая тебя в одного из них. А их застывшие и часто тупые взгляды навевали ей мысли о живых мертвецах. Ей было страшно и неуютно в очереди. Она старалась не смотреть на чужие руки, покрытые грязными бинтами или темными корками язв, и чужие лица, на которых часто присутствовали отвратительные болячки и нарывы. К тому же там было полно психов и наркоманов, которые в любой момент могли начать орать какую-то дичь или даже кого-то ударить. Быть невидимой, не дышать, не касаться — вот была её стратегия, но каждый раз после такой очереди она чувствовала себя оскверненной и подавленной, словно бы увидела в этой очереди своё будущее. Но, может, болезненней всего было то унижение, которое она испытывала, находясь здесь. Мира как-то сказала ей, что «стоять в очереди за супом для нищих — это совсем уж для конченых отбросов». Она знала, что Ронни иногда ходит в «суповые кухни», и Мире это не нравилось, она пыталась отговорить подругу. Но Мире легко было быть гордой, зная, что дома её ждет полный холодильник и дверь в квартиру для неё всегда открыта. Ронни не спорила с подругой, но за себя всегда решала сама. Она привыкла к этому с малолетства — самой решать, как ей поступать и что делать, чтобы не остаться голодной.

   Но в столовую ей сегодня уже точно не успеть, решила она с облегчением. Ронни подумала о церквях и церковных приютах. Например, в церкви Святого Бенедикта два раза в неделю сердобольные монашенки раздавали горячий суп и сэндвичи с индейкой. Это был неплохой вариант: суп у монашенок был густым и наваристым, а сэндвичи — увесистые, сочные и вкусные. После такого обеда не будешь чувствовать голода до самой ночи. Но сегодня они не работали, да к тому же там тоже была бы очередь из вонючих стариков в грязных одеялах, растянувшаяся на два квартала. Можно пойти в миссию на Райбер-стрит. Но в их маленькой столовке всегда нестерпимо воняет кислым тряпьем, и нужно два часа слушать нудную проповедь из трескучих старых динамиков, прежде чем тебе нальют миску пустой похлебки, в которой плавает один несчастный кусок моркови. Но хуже всего был местный священник. У него были странные, водянистые, словно смазанные маслом глаза, которые всегда блестели, и неестественно маленький, почти детский нос на гладком бархатном, как у девушки, лице. У него был вкрадчивый, елейный голосок, липкий как сироп, которым он, сверля Ронни взглядом и сладко, благодушно улыбаясь, мог начать задавать всякие неприятные въедливые вопросы: «Сколько тебе лет, дитя? Откуда ты пришла к нам? Почему такая красивая девочка совсем одна? Кто твои родители? Знают ли они, где ты? Что ты знаешь о спасении души через смирение?» В этот момент Ронни отчетливо понимала, что лучше стоять в толпе вонючих грязных бездомных стариков, психов и наркоманов в очереди в честную столовую, где никто тебя ни о чем не спрашивает, чем сидеть на скамье в этой церкви под цепким липким взглядом этого улыбчивого служителя божьего. В миссию на Райбер-стрит она точно не пойдет.

   Поджав губы, Ронни подумала о «Благотворительных ангелах». Это были обеспеченные люди, которые в преддверии Рождества, воспылав христианским милосердием и состраданием, приезжали на огромных внедорожниках на заправки или парковки магазинов и, открыв багажник машины, устраивали раздачу пакетов с едой для бездомных и бедняков. Ронни никогда не нравились эти богатые тётеньки на сверкающих джипах. Тётеньки всегда слишком широко улыбались, нарочито сильно пахли изысканным дорогим парфюмом, сочувственно глядели на тебя сверху вниз и протягивали тебе свой пакет с безвкусными сэндвичами так, будто вручали ключи от рая. По лицу этих женщин сразу было видно, что они и правда уверены в том, что они — ангелы Господни, спустившиеся с небес, чтобы оказать великую милость несчастным и обездоленным, которых мудрый бог почему-то вверг в юдоль нищеты и страдания. И для Ронни казалось очевидным, что эти «ангелы» не столько оказывали помощь, сколько упивались сознанием собственного благополучия, достатка и везения. Но с голодом не поспоришь. И когда в пустом животе начинала, как выражалась бабушка Нэнси, «кишка с кишкой разговаривать», гордость сдавалась первой. Ронни брала пакет с сэндвичами, бурчала «спасибо», глядя в асфальт, и быстро уходила, пока «ангелы» не начали задавать вопросы о том, где её мама. Это был еще один неприятный момент в общении с ними. Случалось, что попадалась особенно ретивая и настырная тётя-ангел, которая начинала расспрашивать Ронни: «Почему ты одна?», «Где твои родители?», «Ты ходишь в школу?». Для Ронни это была прямая угроза того, что её могут передать в службу опеки, откуда такие, как она, уже не возвращаются. Городской департамент по делам детей и семьи был для неё сродни жуткому ночному демону, ужасному Бугимену, который приходит по ночам за непослушными детьми. Она видела, как это случалось с другими: к дому подъезжает белый седан, из него выходят женщины в строгих пальто с пластиковыми зажимами для бумаг, а через час детей выводят за руку, запихивают на заднее сиденье и увозят в никуда. А за этим следует безжалостная «фостерная система» — череда чужих домов с чужими запахами, где тебе выделяют койку и заставляют молиться перед едой или, что еще хуже, запирают в комнате в приюте, пока не найдут тебе новых «родителей». Ронни до смерти боялась оказаться в одном из тех приютов, о которых рассказывали старшие ребята: с решетками на окнах, казенной овсянкой и надзирателями, которые все как один — садисты и педофилы. В такие моменты Ронни особенно остро чувствовала, что она очень любит и пьяницу-мать, и их убогую квартирку в Аптауне, и дорожит ими как самыми величайшими сокровищами в мире. Это был дом, это была семья, в этом месте и для этой женщины она, Ронни, всё-таки была человеком, была чем-то особенным и важным.

   И про «ангелов» она думала с большим сомнением. Она, конечно, может поторчать у заправки Shell на углу. Обычно они приезжают туда после обеда. Но сегодня очень холодно, «Ястреб» разгулялся не на шутку, в такие времена «ангелы» предпочитали оставаться в своих больших теплых домах, препоручая милосердному богу сегодня как-нибудь самому позаботиться о голодных бедняках. Так что она может прождать два часа на заправке, совершенно закоченеть — и всё зазря. Это будет очень неразумно с её стороны. Ронни по опыту знала, что в тяжелые времена свои силы следует расходовать экономно и что, когда ты голодная, ты еще быстрее вымерзаешь изнутри, да ещё и постоянно будешь хотеть в туалет по-маленькому, что на холодной городской улице тоже становится проблемой.

   В этот момент Ронни проходила мимо магазина Старого Али, и в памяти тут же всплыл случай, который окончательно сдружил её с мистером Хендриксоном. Однажды в этом самом магазинчике, голодная как волк, Ронни стояла перед стеллажом, где на самой нижней полке, между заветренными батончиками и пачками дешевых чипсов, лежали прямоугольные куски пирогов с различной начинкой, обернутых в пленку, и боролась с желанием преступить закон человеческий и стать воровкой. Уже было около десяти вечера, мать куда-то пропала, в запертую квартиру не попасть, денег у Ронни не было ни цента, а есть хотелось до безумия. Сегодня в школе произошла какая-то техническая авария, и их не кормили, как обычно, а выдали только булочку, полугнилой банан и пакетик молока. И к вечеру Ронни просто осатанела от голода. Она стояла и убеждала себя, что её не поймают. В магазинчике старого Али не было никаких рамок, пищалок и меток на товарах. И Ронни отлично знала, что всё, что ей нужно, — это находиться в «слепой зоне» для «рыбьих глаз», больших выпуклых зеркал под потолком и дешевых видеокамер по углам. Она уже не раз прежде обдумывала возможность воровства, но это были скорее фантазии. Всё-таки обычно она приходила в магазин, имея в кармане хотя бы полдоллара. Тем не менее она изучила расположение зеркал и камер и в теории представляла, как это всё могло бы быть. Старый араб Али, владелец магазина, был и правда старый, и к тому же ещё и кривой на один глаз, и очень много и громко разговаривал по мобильному телефону на своём непонятном языке. Оплачивая покупки на кассе, Ронни постоянно видела, что Али никуда не смотрит: ни на монитор для видеокамер, ни тем более в зеркала в зале, ему не до этого. Ей казалось, что она не то что маленький шоколадный батончик может спокойно вынести не заплатив, но и целую связку бананов, и мистер Али ничего не заметит. Но воровство всё же пугало её. Если её поймают, мистер Али наорет на неё и, возможно, даже побьет. А может, даже вызовет полицию. Но, и кроме того, ей было просто стыдно — настолько стыдно, что она этими мыслями не делилась даже с Мирой, которой, казалось, рассказывала обо всём на свете, не скрывая от неё ни одной своей даже самой сокровенной девчачьей тайны. Но не про воровство. Хотя, возможно, она стыдилась не самого воровства как такового, а того, что она доведена до такого состояния, что задумывается об этом. И сейчас она наконец решилась. Услышав, что старый Али опять что-то орет в телефон, и зная, что здесь она в слепой зоне, она присела, делая вид, что завязывает шнурок, и быстро стянула с прилавка черничный пирог за 99 центов. Через пару секунд она уже прижимала прямоугольник пирога к животу под курткой, вставая на ноги. Но, встав, она увидела, что слева из-за стеллажей на неё угрюмо глядит мистер Хендриксон. Сердце Ронни загрохотало. «Он всё видел!» Он медленно подошел к ней, как ей казалось, мрачно и с презрением разглядывая её с высоты своего роста. Она была уверена, что он сейчас позовёт Али. И, чувствуя, как у неё защипало в глазах, готовилась уже умолять его не выдавать её. Он залез в карман куртки и, вынув несколько купюр, протянул ей пять долларов. «Возьми и заплати». Ронни долго колебалась, не зная, как поступить, глядя то на широкое застывшее лицо старика, то на пятидолларовую купюру. Нельзя брать деньги у чужих. Но голод был так силен, что все эти тонкости взаимоотношений сейчас представлялись глупой ненужной шелухой. «Возьми», — повторил он. Она взяла деньги и пробормотала: «Спасибо, мистер Хендриксон». Он кивнул и пошел к кассе. Ронни вытащила пирог из-под куртки, немного подумала и добавила к нему ещё и пирожок с вишней, и пирожок с курицей. Расплатившись на кассе, она выбежала на улицу и догнала старика. «Вот, возьмите, мистер Хендриксон», — сказала она, протягивая ему два оставшихся доллара. «А остальные я потом вам отдам», — она опустила глаза, понимая, что три доллара появятся в её жизни еще не скоро и расстаться с ними ей будет тяжело. Но он не взял. «Это ни к чему. Оставь себе. Голодному человеку еду не дают в долг. Идём домой». И они молча пошли к своей трехэтажке. Там он сказал: «Мать-то дома? Свет не горит». Только Ронни собралась сказать, что дома, конечно, просто легла спать, как старик холодно предупредил: «Только не ври!» И Ронни, оробев, отрицательно покачала головой.
   В тот вечер она впервые была у него в гостях. Она напилась горячего какао, съела все свои пироги, а потом еще и две банки рыбных консервов с белым хлебом, и, поскольку мать так и не вернулась, Ронни, абсолютно сытая и счастливая, укрытая тяжелым шерстяным пледом, заснула на упругой кушетке в его квартире, уже и не в состоянии вспомнить, что она когда-то боялась его настолько, что не решалась пройти поблизости.

   Ей пришло в голову, что сейчас, имея два доллара в кармане, её мелкое воровство практически стопроцентно сойдет ей с рук. Она спокойно возьмет один пирог в руки и еще штуки четыре или даже пять под куртку. На кассе уверенно заплатит доллар за один пирог и спокойно уйдет. Не помня, откуда она это усвоила, она твёрдо знала, что в краже главное — это уверенность в себе. А с двумя долларами в кармане она чувствовала себя вполне уверенной. Но мысль появилась и исчезла. Ей жалко было тратить неприкосновенный доллар, а кроме того, она чувствовала, что ей будет очень стыдно в душе и перед мистером Хендриксоном, и перед старым Али, даже если они никогда не узнают об этом. «Видимо, я еще недостаточно голодная», — хмуро решила она и прошла мимо магазинчика.

   Был ещё очень простой и с виду вполне безопасный вариант с дегустацией. Можно было поехать в один из крупных нарядных супермаркетов типа Whole Foods или Mariano’s, и там практически всегда есть столы, на которых разложены «сэмплы» каких-нибудь новых продуктов, сыров или колбасы. Надо сделать вид, что ты вроде уже что-то купил, взять в руку зубную щетку или пачку салфеток, и уже идешь к кассе, и, проходя мимо столов, не спеша, равнодушно начать пробовать эти «сэмплы». Обычно никто из работников магазина за этими столами не стоял, чтобы не смущать пробующих, и потому никто не станет сверлить её подозрительным взглядом. Но проблема была в том, что в таких супермаркетах куча охранников, и они за милю чуют таких, как Ронни. И это снова грозит ей тем, что её не просто выведут из зала, но почти наверняка начнут спрашивать о родителях, откуда она, почему здесь одна, и вполне могут передать полицейскому. А значит, перед ней снова может замаячить Бугимен опеки. Полиция, увидев грязного, голодного ребенка одного в центре города, сочтет его «безнадзорным» и будет обязана передать его в лапы опеки. Откуда не возвращаются. И хотя она несколько раз занималась такой дегустацией, она очень ясно отдавала себе отчет, что цена за эти крохотные кусочки мяса или сыра на зубочистках может оказаться непомерно высокой.

   Ещё можно было попытать удачу, проверив мусорные баки у Dunkin' Donuts или крупных пиццерий. Ронни знала, что рестораны выбрасывают еду, у которой истек срок реализации: например, пончики, испеченные утром, вечером уже выбрасывали. Но часто там всё сразу же заливали хлоркой, чтобы бродяги не копались в мусоре. А если даже не заливали, то там вполне можно натолкнуться на этих самых бродяг, которые вовсе не будут такими смирными и заторможенными, как бездомные старики в очереди в столовую. Это будут обозленные, жестокие люди, которые вполне могут схватить Ронни, позарившись даже на её жалкие пожитки, и забрать у неё старый рюкзачок, шапку, куртку и, конечно, два её доллара. Еще и хорошенько побить, если им что-то не понравится. Не говоря уже о том, что копаться в мусоре на помойке — это крайне унизительное занятие. И, как сказала бы Мира, это совсем уж для конченых отбросов.
   
   Ронни стало грустно. Как ни пыталась она бодриться и не унывать, мысли о том, что у всех вокруг праздник, радостные встречи с родными, веселые застолья, счастливая сытая жизнь, а у неё — глухое одиночество и убогие размышления о том, как ей добыть какой-нибудь жалкий сэндвич или крошечный черничный пирожок, который она сможет быстро проглотить либо на холодной улице, либо в жаркой прачечной, просачивались в её голову, наполняя душу тоской и унынием, оседая на сердце тяжестью отчаянья и безысходности. О ней некому позаботиться, всем на этой громадной планете плевать на неё, никого не волнует, где она, что с ней, и так, скорей всего, будет еще очень-очень долго. А может, и всегда. Ронни просто не знала, на что ей надеяться. На то, что она вырастет и когда-нибудь у неё появится любимый муж, который будет по-настоящему дорожить ею? Но эта перспектива была столь туманной и далекой, что не играла никакой роли в настоящем дне, где она всего лишь маленький, никому не нужный ребенок на пустынных серых улицах равнодушного города, и безжалостный ветер с огромного озера то и дело забирается под её тонкий заношенный пуховичок и скребет своими ледяными пальцами, казалось, по самому её сердцу.

   И Ронни вдруг твердо решила, что она не пойдет обкрадывать Старого Али, проверять вонючие мусорные баки за пиццерией или ждать богатую тётеньку на заправке. Сегодня она поедет в центр, туда, где город сверкает веселыми гирляндами новогодней суматохи, где снег искрится от яркого света фонарей, где воздух наполнен смехом, рождественскими гимнами и звоном колокольчиков на дверях магазинов, где пахнет сдобной выпечкой, дорогим кофе, жареным миндалем и корицей, и нарядные счастливые румяные от мороза люди спешат по своим радостным предпраздничным делам. Там ей станет легче, она может прогуляться по Великолепной миле, поглазеть на сверкающие витрины, зайти в огромный Macy’s на Стейт-стрит, посмотреть на красивую обувь и одежду и помечтать не о том, как бы поесть, а о том, как ощущается настоящее счастье, о том, что у неё тоже может быть такая жизнь с пушистыми свитерами, горячим какао в бумажном стаканчике и уверенными шагами по чистому тротуару, о том, что и она однажды станет частью этой яркой, теплой, праздничной толпы, о том, как она, нарядная, счастливая, с пакетами в руках, с улыбкой на лице будет спешить на встречу с близкими людьми, туда, где её очень любят и ждут. Ну а когда голод совсем уж доконает её, она либо потратит два своих доллара, либо рискнет пойти на дегустацию в супермаркет. Но сначала надо выбраться из Аптауна.
   
   4.
   
   Целью своего путешествия Ронни избрала универмаг Macy’s на Стейт-стрит. Девять этажей невиданной для неё роскоши и изобилия, самое сердце Рождества в городе. Самый простой и очевидный путь к этой цели лежал через метро. Дойти пешком до станции «Лоуренс» (Lawrence) на Красной ветке (Red Line), сесть на поезд и доехать до станции «Лейк» (Lake). Подняться по длинному эскалатору из подземного мира метро, чуть пройти по Стейт-стрит — и вот она прямо перед громадным зданием «Маршалл Филдс» (Marshall Field’s), в котором и размещается легендарный магазин. Поездка на метро стоит два с половиной доллара, и это, конечно, не вариант для неё. Ей придется ехать «зайцем». В этом не было ничего страшного или сложного, она проделывала это множество раз. На таких тихих станциях, как «Лоуренс», обычно никто из полиции или охраны не дежурил прямо у турникетов. И только слева от них, в помещении за толстым стеклом, находился дежурный, но, как Ронни подозревала, ему было глубоко на всё плевать, а может, он был совсем уж ленивым и сонным. Она никогда не видела, чтоб он выходил из своей комнаты. Риски практически нулевые, нужно лишь дождаться «паровоза» — подходящего пассажира, к которому она сможет пристроиться хвостиком.

   Придумав себе ясную, четкую цель, Ронни почувствовала себя бодрой и даже радостной. Она быстро дошла до Лоуренс-авеню, повернула налево и через пять минут была уже возле входа в метро. Вестибюль был совсем крохотным: три обычных турникета, справа один широкий — для мамаш с колясками, и слева аварийный вход/выход с железной решетчатой дверью. За ним — будка дежурного. В будке чья-то темная голова.

   Ронни отошла к стене справа, делая вид, что изучает схему метро. В вестибюле, кроме неё, никого не было, и теперь ей придется дожидаться подходящего «паровоза». Сами турникеты представляли собой одну единственную железную штангу примерно в метре от пола. Для Ронни не составило бы никакого труда поднырнуть под ней. Но это значило сделать из себя мишень, всё равно что закричать: «Я воришка!». Дежурный может заметить краем глаза это её резкое «подныривание» и как-то среагировать. Может даже выскочить из своей будки и броситься за ней вдогонку. Хотя это и крайне маловероятно. Ронни, наученная матерью, свято верила, что все эти государственные служащие — «ленивые, зажравшиеся, толстозадые дармоеды, которые и пальцем не шевельнут, если это не сулит им лишнего доллара». Никто за ней не побежит. Но зачем ей этот риск, если можно совсем обойтись без него? Проходя за каким-нибудь взрослым, она будет для дежурного всего лишь ребенком в сопровождении родителя. Если дежурный вообще обратит на это внимание. А если даже он поймет, что дело нечисто, то он всё равно слишком «ленивый дармоед», чтобы отрывать толстую задницу от уютного кресла и выходить на сквозняк платформы. Другое дело, что сам взрослый, исполняющий роль «паровоза», скорее всего, почувствует, что кто-то прижался к нему сзади. Когда «паровоз» приложит свою карту и толкнёт рукой, животом или бедром металлическую штангу, у Ронни будет две-три секунды, чтобы проскочить в тот же самый зазор, пока штанга не успела провернуться до конца и защелкнуться. Чтобы всё получилось, Ронни должна прижаться к человеку почти вплотную, буквально дыша ему в спину. И человек наверняка почувствует это. И в теории может как-то неприятно для Ронни среагировать на это. Но она уже по опыту знала, что большинство взрослых промолчат и сделают вид, что ничего не заметили. Она обманывала не их лично, она обманывала систему, которую они ненавидели так же, как она. Да, взрослый понимает, что его «использовали», чтобы не платить, но вступать в конфликт из-за двух с половиной долларов (которые он уже всё равно заплатил за себя) он вряд ли станет. Особенно если обернется и увидит, что это худенькая глазастая сопливая девчонка в заношенной куртке, грязных джинсах и стоптанных кроссовках. Но многие даже не оборачиваются, а просто ускоряют шаг, уходя прочь.

   Да, иногда попадались люди, которые могли резко обернуться и начать возмущаться и даже пытаться поймать «зайца» и передать дежурному. Чаще всего это прилично одетые офисные работники, «раздраженные праведники», которые не терпят никаких нарушений установленных правил. Ронни уже легко вычисляла таких и не приближалась к ним. Также она знала, что нельзя пристраиваться к нервным подросткам — те могут начать задираться и ловить её просто ради смеха. Нельзя выбирать слишком важных леди в дорогих шубах — они не терпят вторжения в своё личное пространство и поднимают крик на всю станцию. Идеальный вариант — усталая мать с парой пакетов из супермаркета или рабочий лет за сорок в заляпанном комбинезоне. Такие люди, почувствовав движение за спиной или услышав лишний лязг металла, почти никогда не оборачивались. Им глубоко плевать на убытки транспортной компании, у них своих проблем по горло. А если и оборачивались, то Ронни иногда даже казалось, что в их глазах мелькает сочувствие, тихая солидарность с её маленьким обманом. Несколько раз люди специально медлили у турникета, чтобы механизм не заблокировался слишком быстро и позволил Ронни пройти.

   Сегодня Ронни выбрала небритого мужчину в грубой рабочей куртке, в кепке с надписью «John Deere» и с татуировками на костяшках пальцев. Как только он приложил свою карту Ventra к синему кругу сканера и послышался короткий «писк», она шагнула вперед, почти вжавшись носом в его пахнущую табаком спину. Мужчина толкнул турникет, и Ронни как тень проскользнула следом, успев проскочить до того, как тяжелый металлический штырь со стуком встал на место. Мужчина почувствовал движение, замедлился и бросил через плечо хмурый взгляд. Но, увидев Ронни, он одобрительно хмыкнул и пошел дальше. Сердце Ронни быстро колотилось. Но не от страха, а от холодного, знакомого удовлетворения, почти азарта. Первый рубеж был взят. Теперь полчаса в грохочущем поезде — и она в центре праздничного города. Засунув руки в карманы, она уверенно зашагала к платформе.

   Ронни не боялась метро, но знала, что тут нужно быть начеку, держать «ушки на макушке», выглядеть ко всему равнодушной, по возможности ни к кому не приближаться, ни на кого не смотреть и, если понадобится, быть цепкой, юркой и быстрой как ящерица. Метро — это та же улица, но только здесь ты заперт с незнакомцами в тесном пространстве, и убежать так просто не получится. Но большинство пассажиров для неё ничем не опасны, считала она. Это усталые, погруженные в свои мысли люди, которым ни до чего нет дела и которые хотят только как можно скорее вырваться из этого вонючего грохочущего ада. Они вставляли в уши наушники, упирались взглядами в смартфоны или просто сидели прикрыв глаза, не желая иметь с окружающей действительностью ничего общего.

   Но были и те, кто мог представлять опасность. Она отлично понимала, что её явное одиночество в вагоне метро — это как поднятый плакат над головой: «Я маленькая, одинокая и беззащитная. Вы можете издеваться надо мной, и вам за это ничего не будет». И люди, которых такой плакат может привлечь, встречаются не так уж и редко. И Ронни знала, что если к ней кто-то пристанет, большинство пассажиров просто отведут глаза, не желая ввязываться в проблемы. В первую очередь следовало сторониться явных бездомных и бродяг, которые катаются в метро кругами, чтобы погреться. Среди них часто встречались люди с ментальными проблемами, проще говоря — «психи», от которых можно ожидать чего угодно. Начнет кричать, угрожать, проклинать, размахивать руками, пинать двери и сиденья. Он может легко ударить тебя и даже сильно избить, а потом выйти на следующей станции и как ни в чем не бывало отправиться по своим делам. Вторые — это нахальные подростки, группки парней по 14–16 лет, громко разговаривающие, хохочущие и задиристо глазеющие по сторонам. Для таких одинокая белая девчонка — отличный объект для насмешек и травли. Они могут забрать шапку, рюкзак, толкнуть, ударить. Но самые опасные — это «тихие» одинокие мужчины, которые могут долго разглядывать её, смотреть вокруг, убеждаясь, что она одна, а потом с «доброй» улыбкой начинать задавать вопросы.

   Но Ронни всё равно не боялась и даже почти не думала об этом. Она давно научилась буквально одним взглядом «сканировать» весь вагон, выявляя «хороших» и «нехороших» пассажиров. И от последних просто держалась подальше. Если же кто-то из «нехороших» появлялся неожиданно, кто-то заговаривал с ней или слишком пристально смотрел, она спокойно уходила прочь. Если нужно — переходила в другой вагон. И всё всегда проходило благополучно. Лишь однажды какой-то мужчина пошел за ней следом. Сначала он сел рядом с ней в одном вагоне, долго смотрел на неё, потом поздоровался и спросил, как её зовут. Она сказала, что ей нельзя ни с кем разговаривать. Он улыбался и пытался убедить её, что с ним говорить можно. Ронни вышла на следующей станции и перешла в другой вагон. К её удивлению, мужчина последовал за ней. Тогда она просто выскочила в последний момент из вагона, и мужчина остался внутри. Какие-то секунды они стояли, разделенные дверьми, и смотрели друг на друга. Ронни почти не испугалась. Но когда она рассказала об этом случае Мире, та уверенно заключила, что это был мерзкий маньяк-педофил, и посоветовала подруге в следующий раз начать кричать, указывая на мужчину пальцем, что это педофил и что он преследует тебя. «Люди вокруг тебе обязательно помогут», — убежденно сказала Мира, — «они его на части разорвут. Педофилов ненавидят больше, чем демократов». Но и после этого происшествия Ронни ничуть не боялась спускаться в метро, чувствуя себя там вполне уверенно. Она обычно старалась сидеть или стоять рядом с какими-нибудь женщинами или, еще лучше, с женщинами с детьми.

   И когда сейчас приехал поезд, она привычно, еще когда он подъезжал, просмотрела вагоны, выбрала подходящий — не слишком пустой и не слишком заполненный, вошла и встала у двери, держась за поручень. Садиться она не захотела. Сегодня она не собиралась кататься, сегодня она хотела как можно скорее переместиться из одной точки города в другую. А вообще здесь, у двери, было хорошее место: она видела весь салон и быстро могла выйти, если нужно.

   Вагон весь вздрогнул, дернулся и с воем понесся в сторону центра. По полу покатилась жестяная банка «Спрайта», и Ронни проводила её взглядом, отвлеченно подумав, что пить, между прочим, уже тоже хочется. Но хотя бы с этим у неё точно не будет никаких проблем в центре. Можно попить из питьевого фонтанчика в публичной библиотеке Гарольда Вашингтона, можно зайти в роскошную туалетную комнату в Macy’s и напиться прямо из крана, либо пойти в любое кафе и попросить стакан воды. Ронни знала, что они обязаны по закону давать стакан чистой воды всякому, кто попросит. Ей рассказала об этом мисс Линда, и Ронни уже успела это перепроверить несколько раз.

   Поезд стремительно набрал скорость. Вокруг всё заполнил привычный оглушительный скрежет металла о металл, визг на поворотах и тяжелый вибрирующий гул. Но Ронни это даже нравилось — этот грохот моментально отделил её от других пассажиров, словно она вдруг очутилась в уютной личной каморке, где единственное, что она могла разобрать, — это собственные мысли. Она стала смотреть в окно. Пока поезд не нырнул под землю, её любимое занятие было глядеть на проносящиеся мимо дома. Поезд мчался на уровне вторых-третьих этажей. Она видела кирпичные задворки, пожарные лестницы, мусорные баки в переулках, бетонные заборы, раскрашенные граффити. Но больше всего ей нравилось заглядывать в окна квартир, на долю секунды увидеть маленькие кухни, сохнущее белье на веревках, мерцающие телевизоры в окнах, чью-то чужую жизнь, и попробовать представить, на что похожа эта жизнь: счастливая она или не очень. Затем поезд с натужным стоном нырнул в черную пасть туннеля. Дневной свет сменился лихорадочным мерцанием ламп метро, а грохот, который наверху улетал в пространство, в туннеле рикошетил от стен, становясь совсем уж плотным, гулким, давящим на уши. Ронни закрыла глаза.
   
   5.
   
   Станция «Лейк» была громадна и многолюдна — это тебе не тихая, крошечная, забытая всеми городскими богами «Лоуренс». Ронни, как маленькая рыбка, проворно и ловко лавируя в потоке людей, добралась до эскалатора, с облегчением встала с правой стороны, вцепившись в поручень, и задрала голову вверх. Началось вознесение из мрачного подземного мира к заоблачной сверкающей выси. Эскалатор был неимоверно длинным, и «вознесение», казалось, растянется на часы. А Ронни уже не терпелось. Но она не позволила себе побежать по ступенькам вверх, как делали некоторые. Она была уже умудренной, опытной девицей и знала, что в голодные времена силы надо расходовать очень бережно. И, не шелохнувшись, доехала на эскалаторе до самого верха.

   Переход из метро на улицу Стейт-стрит был подобен переходу через портал между параллельными мирами. Ронни чувствовала себя так, словно её телепортацией перебросили в иное измерение. Исчез унылый пустынный Аптаун, канули в небытие гремящие, пропахшие озоном, горелой резиной, немытыми телами и дешевой едой вагоны метро, и вокруг возник иной, непонятный, очень громкий, наполненный светом мир. Громады зданий уходили куда-то в самое небо, горели миллионами огней перетянутые через улицу гирлянды, витрины сияли так ярко, что ослепляли, ревели автобусы, бесконечно гудели такси, звонили колокольчики Санта-Клауса из Армии Спасения на углу, из дверей магазинов доносилась музыка, воздух наполнял гул сотен голосов, веселый смех и радостные возгласы. Люди с румяными гладкими лицами, с глазами, искрящимися как драгоценные камни, одетые в пухлые, красивые пальто, в яркие куртки, броские шарфы и шапки с помпонами, несли десятки красочных хрустящих пакетов с логотипами магазинов. Живой пульсирующий мегаполис подхватил и завертер Ронни как торнадо. Тоска и голод исчезли из её мыслей; шагая по тротуару, залитому светом фонарей и цветными огнями гирлянд, ей совсем легко было поверить в иллюзию, что она тоже часть этой сказочной праздничной жизни.

   Она за две минуты дошла до центрального входа Macy’s и замерла, окидывая взглядом громадное, величественное, занимающее целый квартал здание из темного камня с сияющими витринами, каждая из которых — словно ожившая страница волшебной книги. Это здание и вправду было настоящей цитаделью Рождества в этом городе. А вход — это не просто массивные бронзовые двери, а целые врата в другой мир. Рядом с дверями стояли нарядные швейцары, но они нисколько не обеспокоили Ронни. Она спокойно пристроилась к очередной шумной группе входящих, и никто не обратил на неё внимание. Тяжелая дверь с тихим шипением пневматики открылась, и Ронни вслед за другими переступила порог цитадели. Тёплый, пьянящий воздух обнял её, отгоняя холод и уныние. Этот воздух не пах хлоркой, застарелым потом, жареным жиром, кислятиной блевотины или кошачьей мочой. В этом мире никто просто не знал про подобные запахи. Её окутал аромат сосновой хвои, дорогой пудры, корицы, парфюма, новой кожи, сладкой ваты и шоколадной кондитерской.

   Перед Ронни открылся уходящий ввысь бесконечный атриум, украшенный гирляндами и огромной сияющей звездой. Под ногами — мягкий ковер, вокруг — лес наряженных ёлок, лифты из полированного дерева и сотни, а может, и тысячи довольных людей. И Ронни тоже довольно улыбнулась, расстегнула куртку и стянула с головы шапку.

   Первым делом она посетила туалет. Она знала, что на нижних этажах туалеты попроще, поэтому целенаправленно поехала на лифте выше — туда, где меньше суеты и больше лоска. «Такие туалеты, точнее "дамские комнаты", наверно, бывают только в домах миллионеров», — подумалось ей. В предбаннике стояла изысканная софа с изогнутыми ножками и огромное зеркало в золоченой раме. Здесь женщины поправляли макияж. Сам туалет поразил Ронни своей стерильной белоснежной чистотой. Здесь не было и намека на тот едкий запах хлорки, к которому она привыкла в школе. Здесь пахло чем-то очень нежным и приятным, кажется — лавандой. Стены облицованы кремовым мрамором с тонкими серыми прожилками, а перегородки кабинок сделаны из тяжелого дерева с блестящими латунными ручками. В кабинке было так уютно, спокойно и хорошо, что не хотелось выходить. После кабинки Ронни с удовольствием замерла у ряда широких мраморных раковин, где каменные столешницы тихо сияли в мягком рассеянном свете настенных бра. Ронни знала, что здесь всё на автоматике. Она поднесла ладонь к хромированному дозатору, встроенному прямо в мрамор, и с истинно детской радостью пронаблюдала, как из него вылетело плотное облако белоснежной пены. Она не имела ничего общего с той розовой липкой жижей из общественных уборных, к которым привыкла Ронни. Пена пахла чем-то цветочным и свежим, как духи, которые мать Ронни иногда брызгала на себя с пробников в журналах. Ронни долго намыливала руки, растирая каждую фалангу пальца, ложбинки между пальцами, каждый ноготь, радостно глядя, как серая дорожная пыль Аптауна исчезает под пышной пеной. Мыло было таким нежным, что кожа на руках, обветренная чикагским морозом, моментально перестала зудеть и стягиваться. Ронни смыла пену, наслаждаясь ласковым теплом воды, и нажала на дозатор снова. Ей хотелось, чтобы этот аромат впитался в неё насквозь, чтобы она тоже немного пахла как будто бы дорогим парфюмом. Затем она взяла бумажное полотенце — не жесткое и серое, а белоснежное и мягкое, почти как ткань, — и не спеша промокнула им мокрые руки, глядя на себя в зеркало. Ей было хорошо, и она улыбнулась себе, подумав, что уже ради одного посещения этого туалета стоило ехать в центр города. Она вспомнила, что хочет пить, но отказалась от мысли попить из крана. Она сочла, что это будет унизительным. Она теперь чистенькая, вкусно пахнущая, и она смело зайдет в кафе и попросит воды.

   Ронни спустилась на первый этаж и зашла в Starbucks. Подождала, пока от стойки отойдут другие люди, приблизилась и, поглядев на черноволосого улыбчивого парня с небольшим шрамом на лбу, твердо сказала:
 — Можно мне, пожалуйста, воды?
   Парень насмешливо смерил её взглядом. И Ронни ощутила внутреннее напряжение, решив, что он сейчас откажет ей и еще и посмеётся над ней.
 — Только воды, мисс? — с улыбкой проговорил он.
 — Да.
   И он вместо обычного пластикового или картонного стаканчика неожиданно вручил ей пластиковую бутылку минералки с яркой этикеткой, предварительно отвернув крышку. Ронни взяла бутылку, поблагодарила и вышла из ресторана. Она действительно была благодарна ему. Теперь у неё было что держать в руке, неспешно прогуливаясь по бесконечным галереям огромного магазина. У многих детей вокруг обязательно что-то было в руках: смартфоны в ярких блестящих чехлах, бело-розовые пакеты из Victoria’s Secret у девочек постарше, ярко-красные пакеты самого Macy’s, огромные бело-красные леденцы-трости, красные стаканы «Старбакса» с шапками взбитых сливок или нарядные сине-белые пакеты с карамельным попкорном, пахнущим на весь этаж так сладко, что кружилась голова. Ронни очень хотелось хоть в чем-то быть похожей на этих детей. Теперь у неё в руках была яркая бутылочка. Пусть в ней была всего лишь вода, но издалека она выглядела как дорогая покупка.

   Ронни не собиралась, как деревенская дурочка, бесцельно бродить по магазину, глазея, разинув рот, на всё подряд. У неё был четкий план. Она уже проделывала это прошлой зимой, когда основательно промерзла и от отчаянья поехала в Macy’s, чтобы хотя бы просто увидеть, какой бы могла быть её теплая жизнь, и заодно узнать, сколько бы это стоило. Ронни мечтала о трех вещах: красивой теплой обуви, красивой теплой куртке и ярком, красивом, аккуратном рюкзаке для школы. И мечтала она не об абстрактных предметах, а о вполне конкретных, зная названия брендов и примерный внешний вид желаемого. То есть она была девицей, которая точно знает, чего она хочет. Так что она намеревалась пойти и оглядеть желаемые вещи со всех сторон и узнать их сегодняшнюю стоимость. Она прекрасно понимала, что общая сумма составит несколько сотен долларов и таких денег ей ни за что не увидеть, пока она ребенок. Только, может быть, в далеком будущем, когда она станет взрослой и будет где-то работать, у неё, наверно, появится подобная сумма. Но, наверно, тогда ей уже будет ни к чему девчачья обувка и рюкзачок для школы. Правда, Ронни еще совсем не представляла, кем она будет работать. Она понимала, что ни в какой колледж она не пойдет, и, значит, сразу после школы ей нужно будет искать какую-то работу. Но и на это у неё вроде как был план.

   Она всё чаще думала о том, чтобы стать медсестрой — то, к чему так стремилась мисс Линда. Мисс Линда как-то проговорилась, что медсестры очень хорошо зарабатывают и вполне могут позволить себе жить в собственном доме в пригороде. Для Ронни это было всё равно что стать кинозвездой. И пример мисс Линды её вдохновлял. Она одновременно работала и училась, и жила в том же доме, что и Ронни. Значит, и для неё это будет возможно. Мисс Линда объяснила ей, что вообще-то, чтобы стать полноценной медсестрой (RN), нужно всё равно закончить колледж. Но есть и другой путь. Можно сначала стать помощником медсестры — то, кем мисс Линда работала сейчас, для этого достаточно пройти трехмесячные курсы. Затем ты уже можешь, работая помощником, спокойно учиться на практикующую медсестру. А затем уже и на RN. «Понимаешь, Ронни, это ступеньки», — говорила мисс Линда, — «и нужно просто идти по этим ступенькам, понемножку поднимаясь всё выше и выше. Весь секрет в том, чтобы не стоять на месте, а всегда идти. Понимаешь?» Ронни это понимала, очень хорошо понимала. И она готова была шагать по этим ступенькам, только чтобы не быть такой, как мать.

   Но, конечно, с грустью говорила Ронни себе, даже если у неё всё получится и лет через двадцать-тридцать она будет жить в своем доме в пригороде, это всё равно никак не изменит того, что всё детство ей придется мерзнуть в старых дырявых кроссовках и заношенном, вытертом пуховике, а в школу ходить с рваным рюкзаком, который стыдно поставить на парту.

   Но никто не запретит ей мечтать. И она, сделав пару глотков из своей яркой бутылочки, отправилась в нужные ей магазины. Ронни не часто заходила в само помещение бутика, а обычно довольствовалась тем, что рассматривала товары, выставленные во внешней витрине. Для её мечтаний этого было вполне достаточно. И находясь на общей галерее, на «нейтральной полосе», она чувствовала себя уверенно и спокойно. А если зайти на территорию самого магазина, то ты моментально попадаешь под цепкие, оценивающие взгляды продавцов-консультантов или даже иногда охранников, если они там есть. И Ронни знала, что смотреть на неё будут неодобрительно, надменно, с раздражением — словно она какое-то грязное, отвратительное насекомое, залетшее на свет в чью-то дорогую уютную квартиру. Кто-то обязательно будет глядеть с подозрением, следить за ней, видимо, предполагая, что она собирается что-то украсть. В любом случае все их взгляды будут выражать одно: «Тебе здесь не рады. Тебе здесь не место». Чувствовать это неприятно. Однажды она поделилась этим наблюдением с мистером Хендриксоном, тот качнул головой, показывая, что понимает, и заметил: «Эти шакалы всегда смотрят на твою обувь. По ней они определяют, можно ли считать тебя человеком». Ронни стало грустно тогда. Она понимала, что её стоптанные, дырявые, расползающиеся по швам кроссовки «кричат» о её бедности громче любого мегафона.

   Впрочем, Ронни давно привыкла к таким взглядам, и у неё хватало характера и внутренней стойкости, чтобы переносить их, если это зачем-то ей было нужно. Но сегодня она предпочитала витрины, не желая отвлекаться на напыщенных продавцов в накрахмаленных рубашках и блузках. Товары на витринах были выставлены с ценниками — то, что ей и нужно. Да, товары за стеклом нельзя потрогать, пощупать, но, скорее всего, ей не позволили бы этого делать и в зале, хотя сейчас её пальцы пахли лавандовым мылом из дамской комнаты и были чище, чем у любого из этих снобов-консультантов.

   Ронни начала с обуви. На сегодняшний день это была её самая главная мечта. Ей страстно хотелось иметь красивую, теплую, надежную обувь. В своих старых белых кроссовках она проходила уже три года с лишним, и они превратились в настолько стоптанное, облезшее безобразие, что Ронни стеснялась лишний раз пройти в них по улице при дневном свете. Подошва сзади стерлась под углом, а по бокам зияли трещины, похожие на голодные рты. И каждый раз в школе, увидев на какой-нибудь сверстнице новенькую блестящую пару брендовых кроссовок или аккуратных изящных ботинок, сердце её изнывало от зависти и обиды. Да ещё ведь, как сказал мистер Хендриксон, «шакалы смотрят». Но дело было не только в непрезентабельном виде её старой обувки. Главной бедой было то, что зимой, в холод, в слякоть, в раскисшей грязной снежной каше её дырявые кроссовки уже никак не защищали её ног. И она постоянно мёрзла и простывала. А потом ходила с больным горлом, постоянно шмыгая носом и вытирая сопли. Она, конечно, не сдавалась, она боролась: она вырезала картонные стельки, надевала две пары носков, обматывала ноги целлофановыми пакетами — и это и правда до некоторой степени помогало. Но всегда отдавало унижением и тоской. Из-за целлофановых пакетов, намотанных поверх носков, её шаги сопровождались позорным, отчетливым пластиковым шуршанием. В школьных коридорах этот звук казался ей особенно громким и позорным. И она научилась ходить по-особенному — плавно, почти не отрывая подошв от линолеума, чтобы пакеты помалкивали. А потом ещё сидеть за партой, заплетая ноги в узел под стулом, чтобы никто лишний раз не увидел, как шелушился и отваливался белый слой её старой обуви.

   И иногда ей хотелось просто взять и вышвырнуть свои кроссовки на помойку и пойти босиком. И пусть она заболеет и умрет, зато больше не будет нужно подгибать пальцы, шуршать пакетами, прятать ноги под школьный стул, замазывать маркером или корректором облупившиеся швы. Но эти истеричные мысли быстро проходили. Ронни с самого раннего детства была приучена к тому, что истерикой делу не поможешь. И мать этим не проймешь. Ронни несколько раз заикалась ей о покупке новых кроссовок, но мать раздраженно просила её не говорить ерунды — что сама она десять лет носит одни и те же ботинки, и они всё как новые, а кроссовкам Ронни всего три года и в них можно еще пять раз пешком вокруг земного шара обойти и ничего им не сделается. А прорехи можно заклеить скотчем или кожаными заплатками. Так что не выдумывай. Ронни умолкала, глядя на мать холодно, пронзительно, но и как будто с жалостью. Ронни подумывала о том, чтобы попросить маму Миры, или мисс Линду, или мистера Хендриксона купить ей самые дешевые кроссовки. По её прикидкам, это обошлось бы долларов в 40 — для взрослых людей, наверно, не слишком большая сумма. Но ей было стыдно, и она так и не решилась никого попросить. Она пыталась накопить сама из тех денег, что ей изредка давала мать и мистер Хендриксон, но голод не позволял ей этого. И круг замыкался.

   Но здесь, в Macy’s, в своих мечтах её ничто не могло ограничить. И она знала, что ей нужно. Прошлой зимой, пометавшись около двух часов между витринами нескольких обувных бутиков, она сделала свой выбор. Сегодня она шла уточнить стоимость и еще раз взглянуть на свою мечту. Она долго разглядывала аккуратные, неимоверно стильные, изящные кожаные темно-зеленые ботинки Dr. Martens модели 1460, украшенные люверсами из старинного золота, шнуровкой в тон, фирменной золотистой строчкой по ранту и залихватским хлястиком сзади. Тяжелая каучуковая подошва AirWair обещала, что Ронни больше уже никогда не почувствует ледяное прикосновение тротуара. И Ронни уже не могла оторвать взгляд от этих ботинок. Если бы они оказались у неё на ногах, она почувствовала бы себя королевой. В её воображении она уже ощущала, как туго затягивает шнурки, как кожа охватывает щиколотку, даря надежное чувство опоры. В этих ботинках она не просто бы шла — она бы чеканила шаг. Она могла бы пройти сквозь всю Стейт-стрит, сквозь ледяные ветра с озера, и никто не посмел бы взглянуть на неё свысока. В такой обуви она могла бы зайти куда угодно — не то что в любой бутик на Великолепной миле, но даже в Овальный кабинет. Цена ботинок составляла 210 долларов.

   Вторым предметом, о котором мечтала Ронни, была куртка. Её старенький грязно-розовый пуховичок, ужасно затертый и лоснящийся, с рваными прорехами, откуда торчал синтепон, скатавшийся внутри и напоминающий тонкую тряпку, давно уже потерял любую свою функциональность. Разве что только карманы по-прежнему успешно исполняли отведенную им роль. Собачки заедали, молния расходилась, рукава стали короткими. Но главное — он уже почти не согревал свою хозяйку, и когда ледяной «Ястреб» расходился в полную силу, у Ронни без преувеличения стучали зубы и ей казалось, что на ней вообще нет куртки. И в этом случае Ронни тоже знала, что ей нужно. Это была пуховая парка North Face модели Himalayan. Пуховик для альпинистов и искателей приключений, как гласила этикетка. С технологией защиты от ветра, с пристегивающимся регулируемым капюшоном, штормовым клапаном, манжетами на липучках, шнурком по низу для регулировки и яркими логотипами на левой стороне груди и на правом плече. Плотная, упругая, набитая гусиным пухом, с высоким воротом, очень объемная, «зефирка» — в этой куртке маленькая Ронни была бы как в коконе, внутри которого всегда сохраняется лето, какой бы мороз ни свирепствовал на Мичиган-авеню. Сердце Ронни начинало биться быстрее. Да, в такой куртке она была бы готова отправиться в любое приключение. Она представляла, как наденет её поверх тонкой школьной футболки и всё равно будет чувствовать себя так, словно сидит у камина. Единственное, в чем она пока сомневалась, — это цвет. Либо темный изумрудно-зеленый, который подходит её глазам и её несуществующим ботинкам, либо всё-таки черный — не маркий, серьезный, надежный цвет. Цена куртки составляла 280 долларов.

   И последнее, что Ронни было нужно для счастья, — это красивый школьный рюкзак. Тот, что ей мать купила в начале школы, уже давно превратился в усталый рваный мешочек, который разве что годился для того, чтобы служить авоськой для купленной картошки и моркови. Ронни не сильно стыдилась его, во всяком случае — не так сильно, как своей обувки. Она пришивала на него яркие нашивки, цветные заплатки, клеила наклейки, чтобы он выглядел посвежее и пооригинальнее. Но изнутри он уже совсем износился и расползался от ветхости. И явно требовал замены. В Macy’s Ронни выбрала себе шведский рюкзак K;nken очень красивого нежного бирюзового цвета с логотипом яркой рыжей лисички. Этот рюкзачок очаровал Ронни. Стоил он 80 долларов.

   И таким образом общая сумма её счастья составила 570 долларов. Ронни допила воду из яркой бутылочки, выбросила её в урну и медленно побрела куда глаза глядят по очередной бесконечной галерее. Её ощущение радости быстро сходило на нет. И это понятно, подумала она. Ведь оно с самого начала было фальшивым. Зачем она обманывала себя? 570 долларов — это астрономическая сумма. У неё никогда не будет таких денег, пока она ходит в школу. Это очевидно. С таким же успехом она могла бы мечтать о 500 миллионах долларов.

   Она начала жалеть, что вообще пришла сюда. Она смотрела на других детей — шумных, веселых, беззаботных, и на их родителей — улыбчивых, раскованных мужчин в дорогих кашемировых пальто и очень уверенных в себе глянцевых женщин с идеально уложенными волосами. Это люди совсем из другого мира. Они наслаждаются жизнью, упиваются ею и считают это само собой разумеющимся. Это были победители, наследники счастливой планеты, на которой воздух пахнет не хлоркой и плесенью, а кофе, парфюмом и дорогим мылом. И весь этот мир вертится ради этих людей. Это для них стоят внизу такси, варят вкусный кофе, готовят сладкий попкорн с карамелью, шьют пуховые парки и красивые рюкзаки. Всем этим людям где-то когда-то крупно повезло, и теперь у них есть крепкие любящие обеспеченные семьи. И они блаженствуют внутри невидимого защитного кокона из страховок, банковских счетов и семейных обедов по воскресеньям.

   «А я одна», — подумала Ронни, и пронзительное ощущение вселенского одиночества встало комом в горле, защипало в глазах едва сдерживаемыми слезами. У неё есть только пьяница-мать, которая не пускает её домой и считает, что в одной паре кроссовок дочь может ходить десять лет. Всех этих людей защищают деньги на карточках, родные, друзья, работа. Её не защищает никто и ничего. И зачем она только пришла к ним, зачем вылезла из своей грязной, холодной, вонючей норы в их теплый, сверкающий гирляндами, пахнущий попкорном мир? Ронни стали неприятны, противны все эти холеные, гладкощекие, орущие резвые дети со своими айфонами в ярких чехлах, умными часами на пухлых запястьях, в ярких свитерах и куртках, в разноцветных кроссовках, с бургерами, шоколадками, мороженым, леденцами в липких руках. Они ели, пили, смеялись, что-то требовательно кричали родителям. И на их сытых личиках лучилась непробиваемая уверенность, что они в своем праве, что им положено от рождения вкусно есть, пить, кричать и веселиться.

   Ронни поняла, что пора уходить. Но на первом этаже, уже недалеко от выхода, она чутко уловила дурманящий запах выпечки из закусочной и с невероятной остротой ощутила, что она голодная как волк, голодная настолько, что может, как чудовищный варан с далекого острова в Индийском океане, проглотить еды на 80% от собственного веса — она видела это по телевизору, и это врезалось в её память. Она очень ясно представила, как сейчас выйдет на холодную и уже темную улицу, пойдет в метро и опять будет проскакивать за «паровозом» через турникет. Идти в супермаркет на дегустацию уже не было никакого желания — её с души воротило при мысли, что она опять будет среди толп счастливых сытых людей. Так что она поедет к себе в Аптаун и там в каком-то магазинчике купит на два своих жалких доллара нарезку самого дешевого хлеба, пойдет в прачечную и будет давиться там этим хлебом, гадая о том, пустят её утром домой или нет. И Ронни стало так тоскливо, так горько на душе, что слезы и правда заблестели у неё в глазах. Ей очень захотелось заплакать навзрыд, по-настоящему разрыдаться, чтобы, может, хоть кто-нибудь подошел бы к ней и пожалел её.

   Но она взяла себя в руки, надеда шапку и начала застегивать молнию пуховика. Тоска и горечь от предчувствия своего жалкого безрадостного будущего продолжали терзать её. И вдруг она замерла. В её голове отчетливо всплыл рассказ Миры про одну из подруг её старшей сестры. Эта подруга, будучи в их возрасте, тоже иногда сильно голодала и решала эту проблему несколько своеобразно. Её способ якобы состоял в следующем. Она ехала на вокзал или какое-то подобное людное место и искала подходящего одинокого мужчину. Она подслушивала разговоры по телефону, заглядывала в билеты, в любые документы, стараясь узнать настоящие имена мужчин и ещё какую-нибудь информацию о них, если повезет. А затем подходила к мужчине и на голубом глазу утверждала, что она его дочь, о которой он ничего не знает. Что мать показывала ей его фотографию и говорила, как зовут, и вот она случайно увидела его на вокзале и решила подойти. Затем якобы эти мужчины, тронутые и растроганные таким открытием, непременно хотели поговорить с новообретенной дочерью, вели её в какой-нибудь ресторанчик или закусочную, кормили, угощали и расспрашивали о её жизни.

   Тогда эта история показалась Ронни фантастической выдумкой. Но Мира рассказывала её взахлеб, с восторгом, с множеством деталей, будто она сама занималась этим. И изо всех сил старалась убедить подругу, что это самая что ни на есть правда. Конечно же, не все верили, признавала Мира, примерно половина. Но даже те, кто не верил, обычно соглашались накормить подружку сестры, если она просила их об этом прямо. «Самое главное — выбрать правильного мужика. А так они все ходоки и кобели», — авторитетно заявляла Мира. По-любому в молодости кучу раз спали с женщинами, о которых ничего не помнят, и нет ничего удивительного, что у них есть дочь, про которую они не знают. «Главное — выбрать правильного мужика», — повторила она. Такого, который не опасен. Нормального, чтобы не извращенец какой-нибудь, не педофил, понимаешь? Возрастом лучше всего около 40 лет. Я слышала, мать говорила подруге, что в этом возрасте мужикам начинает очень хотеться иметь детей, так что он еще и рад будет, что у него дочь. А обмануть их не трудно. Мужчины глупые, мы, женщины, гораздо умнее и хитрее их — это так природой заложено. Я сколько раз отцу на уши лапшу вешала, и хоть бы что: так и ходит с лапшой, всему верит просто как ребенок. А попробуй так с матерью — она вмиг всё просечет и ещё и подзатыльник получишь. Так что надо только смотреть, чтобы на педофила не нарваться, а так ничего страшного. А педофила легко определить. Они все гаденькие, гладенькие, улыбчивые, вежливые, и глаза у них рыбьи, тусклые, словно пленкой затянуты. Помнишь священника из миссии на Райбер-стрит, который всё выспрашивал у нас, понимаем ли мы, что только церковь — единственный путь к спасению души? Вот педофилы все на него похожи. И они все обычно гладко бреются, так что если у мужика борода или щетина как у Джейсона Момоа, то он точно не педофил, можно смело ему ухо лечить. Но, конечно, надо еще умудриться его имя узнать и, может, откуда он родом или еще что. Это не так сложно, как кажется. Ходишь, слушаешь разговоры по телефону, смотришь имя на билете, если повезет.

   Мира много еще чего нарассказывала тогда. Её саму, видимо, очень увлекал такой легкий способ обмануть «глупого мужчину» и хорошо пообедать за его счет. Но Ронни отнеслась к её рассказу скептически и равнодушно. Для неё это было что-то из разряда историй о том, что кое-кто из старшеклассников получал по 3000 долларов за одну поездку в Канаду — стоило только захватить с собой маленький, хорошо замотанный полукилограммовый пакет, «ты сама знаешь с чем». С той страшной «синтетикой», за которую в Канаде моментально без разговоров дают пожизненный срок, даже если ты ангелоподобный юный отрок без судимостей и проступков. Ронни вполне допускала, что эти истории — правда и что в школе кто-то действительно так зарабатывает себе на роскошную жизнь. Но для неё это было всё равно что истории о королях и кинозвездах, то есть что-то совершенно невозможное для неё, что-то из другого мира и никак её не касающееся. Она твердо знала, что никогда в жизни не рискнет стать «мулом». Точно так же, как и не пойдет искать «правильного» мужчину, чтобы на час стать его дочерью.

   Но сегодня, сейчас, что-то изменилось в ней. Гнетущее, тоскливое осознание своего унылого ближайшего будущего словно одновременно и доконало, и взбесило её. Ей жутко захотелось хоть что-то сделать иначе, попробовать что-то новое, хоть раз выйти за строго обозначенные для неё пределы. И ведь она же ничем не рискует. Ну, что самое плохое может случиться? Что мужчина посмеется над ней или нагрубит ей? Ну и что. Она молча уйдет — и всё. Промелькнула мысль о всяких опасных незнакомцах, похожих на священника из миссии Райбер-стрит, и о том, как мать пару раз мрачно предупреждала её никогда не садиться в чужие машины к неизвестным мужикам, если она не хочет, чтобы её труп потом нашли где-нибудь под мостом. Но ведь она и не собиралась садиться ни в какие машины и, благодаря наставлениям Миры, она, конечно же, выберет «правильного» мужчину. Она еще колебалась пару минут, а потом решительно застегнула молнию и стала прикидывать, как проще и быстрее добраться до вокзала Юнион-стейшн (Union Station).
   
   6.
   
   Энди Стаммер сошел с поезда на перрон и сразу ощутил напряжение, как пойманный в капкан зверь. В нос ударил специфический запах: смесь дизельного выхлопа, креозота, которым мажут шпалы, металлической пыли, старой смазки и холодного сырого бетона. Перроны вокзала Union Station были загнаны глубоко под землю, прямо под городские кварталы и офисные здания. Пути разделяли ряды массивных бетонных колонн, покрытых слоями облупившейся краски, с низких серых потолков светили люминесцентные мерцающие лампы, заливая всё вокруг желтоватым, болезненным светом. В этом бетонном мешке любой человек чувствовал себя как в ловушке и стремился вырваться наверх, к свежему воздуху и дневному свету.

   Поезд «Калифорнийский Зефир», на котором Энди приехал из Солт-Лейк-Сити, привез на вокзал огромную толпу народа, и вся она сейчас хлынула из вагонов на узкий перрон, создавая гудящий хаос и толкотню. Туристы с огромными чемоданами на колесиках, студенты с рюкзаками, суетливые семьи с кричащими детьми и горой сумок — все они устремились к узким эскалаторам, чтобы быстрее вырваться из вонючего, могильно-холодного, сырого «мешка». Энди, как и все, прорывался вперед. За 36 часов поездки ему порядком осточертел весь этот железнодорожный быт, а заодно и все эти люди. Он угрюмо и решительно продвигался сквозь толпу, держа правую руку под полой куртки на мобильном телефоне во внутреннем кармане. Ещё не хватало, чтобы какой-нибудь ушлый карманник увел у него телефон в самый критический момент. Там сейчас очень важная информация. Несколько часов назад он получил SMS, что его посылка, отправленная через UPS Ground, уже находится в месте назначения и готова к выдаче в Amazon Locker, расположенном в магазине 7-Eleven на Кларк-стрит. И код для получения. Энди поздравил себя: он всё безупречно рассчитал, «товар» прибыл в город за несколько часов до его приезда. И теперь «товар» спокойно лежит себе в неприметной оранжевой металлической ячейке в таком же неприметном магазинчике, и об этом не знает никто в целом свете. Никто, кроме Энди. И никакого риска с транспортировкой.

   Но телефон покуда нужно беречь. Это был дешёвый одноразовый телефон — так называемый «бронефон», купленный за наличные и не привязанный к его имени. Энди выбросит его, как только получит деньги за «товар». Он даже удалил SMS от службы доставки, предварительно переписав код получения и адрес магазинчика на бумажку и спрятав её за нашивку на рукаве куртки. Но в телефоне были сохранены номера нужных людей, в том числе и номер сестры в Канаде.

   Эскалатор наконец довез его до конкорса — огромного распределительного зала, где потоки пассажиров разделялись по направлениям к своим платформам. Людей здесь было так много, что перрон и столпотворение у вагонов, откуда только что вырвался Энди, теперь казались тихой вечерней парковой аллеей по сравнению с царившими вокруг суетой, толчеёй и оглушительным гулом голосов. Но здесь хотя бы не воняло соляркой, смазкой и бетоном. Здесь уже было тепло, ровный золотистый свет больших ламп мягко рассеивался на бесконечных рядах касс и табло, а из кафешек и закусочных приятно пахло кофе и выпечкой.

   Энди пошел сквозь толпу ко входу в Главный зал (Great Hall). Он привычно скользил равнодушным взглядом вокруг, пытаясь увидеть и заметить сразу всё, но ни за что не цепляясь. Он увидел полицейские патрули. Это была Amtrak Police — внутренняя полиция вокзала в тёмно-синей, почти черной форме. Патрульные парами неспешно дефилировали по помещению с важными холодными физиономиями. Казалось, патрульные ни на кого не глядели, а просто обозначали своё присутствие. Они были здесь хозяевами. Энди презирал Amtrak Police, считая их разжиревшими, ни на что не годными вокзальными крысами. У входа он увидел еще двух рослых бритоголовых молодчиков в бронежилетах с штурмовыми винтовками в руках. Эти стояли неподвижно, угрюмо оглядывая толпу поверх голов. Это была «тяжелая артиллерия» на случай теракта. Никакого чувства защищенности они у Энди не вызывали, только одно глухое раздражение.

   Наконец он поднялся по ступеням и с облегчением вступил в Главный зал. Над головой распахнулось необъятное пространство — великолепный старинный зал высотой с пятиэтажный дом, с роскошными мраморными полами и гигантским сводчатым стеклянным потолком наверху. Стены были отделаны теплым кремовым камнем, а по периметру взмывали ввысь мощные коринфские колонны с позолоченными капителями. На улице уже стемнело, и зал был залит густым желтым свечением огромных люстр. В центре, переливаясь огнями, застыла высоченная рождественская ель, на фоне которой радостно фотографировались люди. Посреди зала стояли два ряда массивных, тяжелых дубовых скамей с высокими спинками.

   Энди прошелся по залу почти с удовольствием, окончательно избавляясь от ощущения зверя в капкане. Привычно и равнодушно огляделся, ни за что не цепляясь, и уселся на одну из скамей недалеко от праздничной ели. За светловолосую большеглазую девчонку в затертом розовом пуховичке его сознание также никак не зацепилось и в памяти не зафиксировало. Он вытянул ноги, достал телефон и замер, оцепенело глядя куда-то в пол и отстраненно вслушиваясь в плавающий под сводом гул сотен голосов.

   Тяжелый, напряженный путь закончен. Теперь нужно сделать три звонка, сходить плотно поесть и затем отправляться за деньгами. Казалось бы, уже всё хорошо. Но это не так — он был в этом уверен. Если чему жизнь и научила его, так это тому, чтобы не говорить «гоп», пока не перепрыгнешь. Случиться ещё может всё что угодно. И даже когда он уже будет ехать в машине с деньгами и с новыми документами к границе с Канадой, то и тогда еще не будет всё хорошо. Наверное, только уже в самой Канаде он сможет наконец по-настоящему сказать это «гоп».

   Нет, «всё хорошо» — это пока точно не про него, наоборот, всё очень плохо. Он растерянно хмыкнул про себя. Он ввязался в очень опасное дело. И при этом еще и вернулся в родной город — город, который он не любил. Этот город всегда давил на него, словно повешенный на плечи рюкзак, набитый камнями. Здесь был мерзкий климат: грязь, слякоть, «черный снег», грязная каша, перемешанная с солью, которая въедалась в ботинки и оставляла на них белые разводы. Пронизывающий ветер — жуткие ледяные потоки, разгоняющиеся в узких «каньонах» между небоскребами так, что казалось, будто они хотят содрать с тебя кожу, и от которого постоянно слезились глаза. Угрюмая, давящая на психику архитектура — мрачные декорации к затянувшемуся кошмару, где всё те же небоскребы смыкались над головой, словно челюсти, сжирая последние остатки неба. И поверх всего этого — полным-полно никому не нужных неприятных воспоминаний, вечное гнетущее ощущение пустоты и напрасности несложившейся жизни. Это, конечно, была всё ерунда, мелодраматичная «психологическая» чепуха, и с ней легко бы расправился стакан хорошего бренди в каком-нибудь старом, пропахшем дешевым табаком баре на Вест-Мэдисон, где бармен не задает вопросов, а над головой вечно грохочет «железка», заставляя стаканы на стойке мелко дрожать. Но кроме этой чепухи здесь имелись вполне реальные опасные «хвосты» из прошлого, которые следовало учитывать, если ты разумный человек. Энди считал себя разумным. Но не приехать не мог. Только здесь у него был надежный покупатель на его специфический «товар», и только здесь он знал проверенных людей, которые сделают ему фальшивые документы для поездки в Канаду.

   Провернув это дельце в Си-Эл-Си (SLC), столь сильно нагрев этого долговязого властного ублюдочного барыгу Маркуса, Энди чувствовал сейчас себя так, словно идет без страховки по канату над Гранд-Каньоном. Он старался не думать о Маркусе — у Энди в голове не укладывалось, как такое чудовище могло считаться хоть где-то священником, пусть даже у этих спятивших мормонов. Но что сделано, то сделано. И теперь проклятое сокровище мормонов лежит себе спокойно за милю отсюда, в оранжевом железном ящике на Кларк-стрит, под надежной охраной камер 7-Eleven. И только Энди знает об этом. Он снова хмыкнул и поглядел на телефон в своей руке. «Сначала позвоню Джерри Крабу», — решил он. Покупателю. Это самое важное. Он вызвал номер и прислонил телефон к уху. Говорил громко, перекрывая гул в зале.

 — Алло, привет! Узнал? Да, только что приехал. Да, точно, и не говори. Там всё тихо. Си-Эл-Си — тихий городок, ты же знаешь. Да, Маркус в пролете, и дело сделано. Но Маркус — божий человек, ему до металла дела нет, он о душе думает.
   Энди хрипло рассмеялся, довольный своей шуткой. На том конце тоже прозвучал смешок.
 — Не-е, Джерри, прекращай. Мне нужно триста тысяч, как условились. С этим проблемы? Ну отлично. Не, не при мне. Но уже в городе, в надежном месте. Примерно в районе Кларк-стрит. Сколько? Быстрее никак? Окей, четыре часа, будешь в районе — звякни. Да, хорошо, договорились. Проверишь в машине. Только не привози никого, не нервируй меня. Ну да, нервы совсем ни к черту, тем более здесь, в Шай-тауне. Ага. Ну типа того. Окей, увидимся.

   Энди убрал телефон и глубоко вздохнул. Напряжение нарастало. Ему казалось, что он соврал Джерри про нервы: нервы — всё та же сталь, что и в молодости, но что-то как будто мандраж бьёт, шалят нервишки. Энди вдруг остро осознал свой возраст — сорок три года. Какая там, к дьяволу, молодость: вон уже и седина в бороде, и справа под ребрами вечная тяжесть — говорят, что-то с желчью не так, как надо. Не те годы, чтобы нервы не шалили. Страшно. Категорически не хочется второй раз сесть в тюрьму или, тем более, отправиться на тот свет. А шансы и на то, и на другое вполне есть.

   Джерри Краб — барыга честный. Энди хмыкнул: насколько барыга может быть честным. Но Джерри на подлянку не пойдет. Просто ему это не нужно. За «металл» Маркуса Краб получит как минимум пару миллионов, так что триста штук для него не цена. Но всё же Энди подумал об оружии. Но потом решительно выкинул это из головы. Хватит, он уже в молодости побегал с пистолетом и добегался на пять лет в Стейтвилле. Ни в кого стрелять он не собирается. И вообще, всё будет отлично. Пока не увидит, что Джерри один, пока не проверит деньги — товар не отдаст. Он получит свои деньги, непременно получит. А триста тысяч — деньги хорошие, очень хорошие. Он снимет симпатичный домик, может, где-нибудь на берегу Онтарио, и поживет пару лет в тишине и покое, отлежится, отдышится, подумает о жизни, прикинет что к чему. И у Энди прямо музыка заиграла в душе, когда он представил, как он сидит на крыльце дома в плетеном кресле со стаканом бренди в руке и радостно глазеет на синее озеро.

   Но музыка вдруг резко стихла — Энди увидел двух полицейских с собакой. Эти патрульные уже относились к городской полиции, CPD, их форма была светлее, с характерной «шахматной» лентой из бело-синих квадратиков на фуражках. Да и выглядели они очень уставшими, смурными, но при этом какими-то более человечными, чем напыщенные, надутые болваны из Amtrak Police. Они приближались, их тяжелые тактические пояса с кобурой, рацией, наручниками, газовым баллончиком и парой запасных магазинов поскрипывали при каждом шаге. Крупная, с умными живыми глазами овчарка в черной шлейке лениво перебирала лапами рядом с офицером, и её нос безостановочно дергался из стороны в сторону, видимо, стремясь уловить тот долгожданный преступный запах, за который её похвалят. У Энди по спине пробежал неприятный холодок. У него не было причин бояться полицию: документы у него подлинные, чистые, да, проверка покажет, что он когда-то сидел в тюрьме за разбойное нападение, но это уже всё быльем поросло. Ничего противозаконного, что могло бы заинтересовать большую сильную овчарку с умными карими глазами, у него при себе не было. Он мог быть спокоен. Но рука, державшая телефон, вспотела.

   Полицейские остановились на минуту шагах в пяти от Энди и как будто осмотрелись по сторонам. Затем подошли к нему. Он ощутил сильное напряжение, но как только полицейский заговорил, напряжение отпустило. Так с ним случалось почти всегда: в предчувствии опасности почти трясет, но когда он уже внутри этой «опасности» и ситуация начала развиваться, его как будто охватывал холодный мрачный покой. Офицер постарше, с глубокими морщинами у глаз, шагнул прямо к Энди.

 — Добрый вечер, сэр. Можно ваше удостоверение? — голос копа был очень хриплым, то ли простуженным, то ли прокуренным.
   Умные карие глаза крупной овчарки, казалось бы, вполне дружелюбно уставились на Энди. Но у него от этого «дружелюбного» взгляда похолодело в животе. Медленно, чтобы не нервировать собаку резкими движениями, Энди достал бумажник и протянул водительские права. Полицейский прочитал имя, сверяясь с фото.
 — Эндрю Стаммер?
 — Да, офицер.
 — Приехали или уезжаете? — коп протянул права напарнику, тот взял и принялся что-то вбивать на планшете.
 — Только что из Солт-Лейк-Сити, — нехотя произнес Энди, понимая, что скрывать бесполезно и даже опасно. — Решил вернуться на праздники.
   Коп лениво кивнул. Его напарник показал ему планшет, и пожилой полицейский едва заметно приподнял бровь. Энди не сомневался, что тот прочел про срок в Стейтвилле. Лицо копа осталось непроницаемым, но в Энди он теперь вглядывался более пристально и внимательно.
 — Вижу, вы здесь родились. Решили навестить семью?
 — Да, сестру. Давно не виделись.
 — Захотелось домашней индейки за семейным ужином? — коп чуть улыбнулся, но выглядело это почему-то угрожающе.
 — Очень.
   Энди чувствовал, что овчарка глядит на него уже с каким-то бодрым интересом, как на ту самую семейную индейку с запеченной корочкой. Ему захотелось убрать ладони куда-нибудь за спину, подальше от клыкастой пасти зверя. Полицейский вернул ему права.
 — Никакого багажа при себе, мистер Стаммер?
 — Да, налегке. — Энди изобразил улыбку. — Поживу на всём готовом у сестры.
   Коп еще секунду смотрел ему в глаза, словно пытаясь разглядеть там хоть какую-то тень Стейтвилла, потом кивнул.
 — Хорошее дело — возвращаться к родным. Будьте осторожны, на улице подмораживает. Счастливого Рождества.

   Патрульные ушли, уведя с собой и своего пса. Энди долго смотрел им вслед, вертя в пальцах карточку водительских прав. Он усмехнулся, ему представилось, как он спрашивает: «Только вот моя сестра, офицер, живет в Канаде, и снежные мексиканцы не хотят пускать меня к себе, потому что знают, что парень с моими документами пять лет болтался в Стейтвилле. Не знаете, офицер, где и за сколько я могу получить новые чистые документы? Ах, не знаете, ну ничего страшного, обойдусь без вас». Энди набрал номер, отмеченный в телефоне тремя цифрами "999".

 — Привет, Док! Узнал? Ну, значит, буду богатым. Это Энди... Да, он самый. Я тебе звонил пару дней назад насчет билетов на вечернее шоу, готовы? Отлично. Могу заехать? Окей. Как условились, «пятый поворот»? Хорошо. Заскочу до полуночи.

   «Пятый поворот» — пять тысяч долларов, сумма огромная, но «Док» того стоит. Это тебе не просто распечатка на цветном принтере, а настоящий «чистый» паспорт и водительское удостоверение с рабочим штрихкодом и голограммами. С такими документами можно пересекать границу или открывать счет в банке. Как шутил сам «Док», с такими документами даже в рай пустят. Но это дурацкая шутка, считал Энди. В целом он чувствовал себя довольным: пока всё складывалось удачно. «Тут главное — не вспугнуть удачу», — суеверно подумал он.

   Нужно было ещё позвонить сестре. Ему и хотелось, и не хотелось этого делать. Лина была младше его на девять лет, и в детстве она обожала своего старшего брата, бегая за ним хвостиком и с восторгом внимая любым его словам как божьим откровениям. Это было трогательно и забавно. Но те времена давно прошли, очень давно, от них не осталось ничего, и даже воспоминания теперь казались не реальностью, а полузабытыми снами. И Лина очень быстро отучилась бегать за кем-то хвостиком и простодушно верить чьим-то словам. Мать насмерть сбил какой-то лихач, когда она выбежала из дома на пять минут за сигаретами. Отец, и до этого любивший приложиться к бутылке, после смерти матери окончательно спился и до конца жизни мрачно шутил, что курение и правда убивает. Старший брат стал безмозглым бандитом и скоро очутился в жутком Стейтвилле. Те скверные связи, что опутали брата, пытались ухватить и Лину. Но у неё хватило и силы, и ума, и мужества вырваться из этого мира. И теперь она — вполне себе счастливая мамаша двух сыновей и жена некоего круглолицего, уже наполовину лысого пузатого инженера, работающего на АЭС — «не путать с мистером Симпсоном», как шутила сама Лина, все выходные которого заняты вознёй с какой-то там чудо-лодкой. Лина много раз просила Энди приехать погостить к ним, но он всегда отказывался, зная, что он будет там не в своей тарелке. Но теперь, когда он собирался на пару лет залечь на дно в симпатичном домике, может, даже не в Канаде, а где-нибудь в Новой Зеландии или Австралии, ему очень нестерпимо захотелось перед этим на недельку заехать к сестре. Посмотреть наконец и на неё, и на двух племянников, и заодно уж на мистера Симпсона и его лодку. Он набрал номер сестры.

 — Привет, Лина. Узнала? — он звонил с незнакомого для неё номера.
   Он услышал, как сестра просит кого-то вести себя потише.
 — Нет. Кто это?
   Энди показалось, что сестра лукавит, дразнит его.
 — Это твой брат Энди.
 — Надо же! Ну привет, Энди Стаммер.
 — Как там в Канаде? Белые медведи не сильно кусаются?
 — Все белые медведи подались в Квебек, они предпочитают французский бурбон.
   Энди улыбнулся. Они оба несколько секунд молчали. Собравшись с духом, Энди спросил:
 — Можно приехать к вам на праздники?
   На том конце повисла пауза — по-видимому, пауза удивления, но потом сестра радостно защебетала, и голос её был совсем точь-в-точь как в детстве. У Энди даже что-то ёкнуло в груди.
 — Господи, Энди, ну конечно можно! Что ты ещё спрашиваешь! Ты когда приедешь? Мы тебе выделим лучшую спальню с видом на озеро и скалы. А с документами что? Тебя выпустят, всё решилось? Ты на самолете, поездом или машиной? Мы можем тебя встретить в Кингстоне или прямо в аэропорту. А ты где сейчас? У тебя всё хорошо? Господи, Энди, я так рада, что ты наконец собрался. Можешь жить у нас сколько хочешь. Мальчиков наконец увидишь, и они — тебя. А Марк покатает тебя на буере по озеру, это его новая игрушка! Тебе когда надо возвращаться?... Тебе надо возвращаться?

   Энди улыбался, слушая голос сестры — это был голос из другой, счастливой жизни, которая как-то вся промелькнула мимо него, но он был рад, что может хотя бы соприкоснуться с ней через Лину. Он как смог ответил на все её бесконечные вопросы, и они договорились о месте и времени встречи.

   После этого Энди встал со скамьи и снова огляделся по сторонам. Разговор с сестрой немного выбил его из привычной колеи, но он быстро в неё вернулся. Он погладил себя по подбородку — он не брился уже полмесяца. «Выгляжу, наверно, как бродяга, вот копы и цепляются ко мне». Он сильно проголодался. Что ж, он позвонил всем, кому нужно, теперь осталось только ждать, так что он вполне может пойти плотно пообедать. Он неспешно направился к выходу.

   Выйдя на улицу в ранние декабрьские сумерки, он ощутил влажность и как будто бы липкость окружающего воздуха. «Не то что в Юте», — подумалось ему, — «там воздух сухой, стягивающий кожу, а здесь он всегда тяжелый, пропитанный влагой озера. И дышится здесь тяжелее». Энди вытащил пачку сигарет. Зажал сигарету в зубах и достал бензиновую зажигалку с большой серебряной косматой головой волка на корпусе. Закурил. Он мысленно перебрал варианты мест, где он сможет хорошо поесть, с какой-то неуместной ностальгией отмечая тот факт, как легко его память восстанавливает окружение родного города.

   «Лу Митчеллс» был уже закрыт — они работали до двух часов дня. Он прошел еще квартал и толкнул тяжелую дверь «Железного моста». Внутри было просторно: высокие потолки, темное дерево, кожаные диваны, пахло жареным мясом и немного — мокрыми пальто. Энди понравилось. Он выбрал столик в самом углу, у огромного запотевшего окна. Снаружи город уже тонул в синих сумерках и предпраздничной суете. Официантка, немолодая латиноамериканка с усталым лицом и с затянутыми в тугой узел на затылке черными как смоль волосами, подошла почти сразу. На её белоснежном фартуке алела приколотая тканевая пуансеттия — как символ наступающего Рождества. Немного скошенный бейдж сообщал имя — Роза, а чуть ниже: «Обслуживаю с улыбкой». И женщина и правда улыбалась Энди мягкой доброй улыбкой.

 — Кофе, — коротко бросил Энди, даже не глядя в меню. — И ваш самый большой стейк с картофелем. Прожарка — медиум.
 — Конечно, дорогой, — ответила она с заметным акцентом. — Будет готово через пятнадцать минут.

   Она зачеркнула что-то в блокноте и пошла к кухне, едва слышно напевая себе под нос что-то на испанском — мелодичное и печальное. Энди проводил её неодобрительным взглядом. Нарочитая беззаботность Розы показалась ему слегка неуместной. Но через секунду он забыл про неё, уставившись в окно, за которым расстилалось асфальтовое пространство парковки, залитое холодным светом фонарей. Дальше и левее высился массивный купол вокзала, который он только что покинул. А за всем этим в отдалении в небо уходили исполины Петли (The Loop) — Уиллис-тауэр, который для Энди всегда Сирс-тауэр, и другие небоскребы. Их вершины скрывались в низких декабрьских облаках, и от этого казалось, что город не имеет конца, уходя прямо в космос. И Энди снова хмуро подумал о том, что он вернулся в родной город и это не к добру. Но другого выхода не было. Выхода не было.

   Высокая стеклянная дверь открылась, впустив в зал нового посетителя — ребенка в светло-розовом пуховике и синей шапке. Энди не обратил на ребенка ни малейшего внимания: дети его никогда не интересовали.   
   
   7.
   
   Сердце Ронни бешено колотилось. Её терзал страх вперемешку с голодом, который только усилился, когда она вошла в теплое нутро ресторана и ей в нос ударил дурманящий запах жареного мяса. Она минут десять простояла на холодной улице, прячась за машиной и следя за Эндрю Стаммером через огромное, запотевшее снизу окно. Ронни никак не могла решиться сделать последний шаг. Ей казалось, что она знает уже очень много об этом мужчине; к тому же он ни капельки не был похож на мерзкого священника из миссии на Райбер-стрит — у него была неряшливая щетина, прищуренные глаза и сильные грубые мужские руки. Ещё его проверили полицейские с собакой, и это почему-то особенно успокаивало Ронни: ей казалось, что если бы этот Эндрю Стаммер был плохим человеком, полицейские сразу бы узнали об этом. Так что у неё на руках были все карты, и их пора было разыграть. Но духу не хватало.

   Она прошла по залу в сторону стойки, всё еще не решаясь повернуться и пойти прямо к столику, за которым сидел Эндрю Стаммер. Чем ближе она становилась к этому человеку, тем больше её угнетал страх задуманного. Голос разума настойчиво твердил, что весь её план — это вздор и чепуха, что, конечно же, этот мужчина ни на секунду не поверит, будто она его дочь, и только посмеётся и прогонит её, или вообще вызовет полицию, чтобы её схватили и отправили в тюрьму как обманщицу. И Мира, наверное, просто выдумала эту историю или её сочинила та самая подруга её старшей сестры. Потому что так не бывает: никому не нужны неизвестно откуда взявшиеся дети. Но голод завывал в её худом теле так требовательно и властно, что мыслить разумно уже не хотелось. И ей было очень обидно всё бросить и уйти, впустую потратив столько сил и времени. Ведь она и правда узнала об этом человеке очень много, ей, можно сказать, повезло — так неужели всё это будет зря?

   На полпути к стойке Ронни поймала на себе взгляд одной из официанток с ярким алым цветком на белом фартуке. Ронни замешкалась. У неё промелькнуло привычное сожаление о том, что у неё нет какого-нибудь, пусть даже самого дешевого и старого смартфона, который она могла бы достать и сделать вид, что что-то просматривает на нём. Женщина в фартуке видела, что Ронни совсем одна, и сейчас могла подойти и спросить, что она тут делает. Можно было, конечно, сесть за столик и соврать, что она ждет родителей. Или, например, попроситься в туалет. Мысль о туалете показалась ей почти спасительной, но, представив, как она будет сидеть в кабинке, изводя себя мучительными сомнениями, Ронни передумала. Она начала злиться на себя за то, что она такая нерешительная трусиха. Она увидела, что официантка поворачивается в её сторону. «Будь что будет», — сердито сказала себе Ронни, стянула с головы шапку, сунула её в карман и направилась к столику Энди, на ходу расстегивая молнию куртки.

   Сердитой решимости хватило ровно до столика. Застыв возле него, Ронни окончательно оробела, глядя на мужчину почти со страхом.
 — Привет, — вымолвила она.
   Энди, сидевший, поставив локти на стол и сцепив руки в замок, поглядел на неё с удивлением. Он машинально обвел взглядом пространство за спиной Ронни, ожидая увидеть кого-то из взрослых, но не увидел.
 — Привет, — проговорил он вполне дружелюбно. Он скучал в ожидании своего большого стейка и был не прочь отвлечься.
 — Вы Эндрю Стаммер?
   На лице Энди промелькнуло озадаченное выражение. Он внутренне подобрался: ему не хотелось встречаться в Шай-тауне с теми, кто знал его имя.
 — Мы знакомы? — спросил он.
 — Нет. Но вы Эндрю Стаммер?
   Энди внимательно вгляделся в Ронни, а потом снова быстро окинул взглядом зал ресторана.
 — Да.
 — А я... я... я ваша дочь.
  Сказав это, Ронни захотелось немедленно броситься бежать прочь, чтобы не видеть и не слышать, как мужчина начнет издеваться над ней, бранить и угрожать. Но огромным усилием воли она заставила себя стоять на месте и даже не отводить глаз от его лица.
 — Дочь? — Энди убрал руки со стола и откинулся на спинку кожаного диванчика. И снова оглядел полупустой зал. — Ты уверена?
 — Да-а... — голос Ронни дрогнул. — Мне мать о тебе рассказывала, показывала твою фотографию. И я узнала тебя.
   Он разглядывал её так пристально, что Ронни не выдержала и на несколько секунд опустила глаза. Но Энди неожиданно указал на диванчик напротив и сказал:
 — Садись.
   Ронни с удивлением посмотрела на мужчину, затем забралась на диванчик.
 — И что же мать тебе рассказывала обо мне?
 — Совсем немного. Что ты родом из этого же города, что у тебя сестра Лина в Канаде и... и что ты несчастный человек.
   Ронни и сама не знала, зачем она это брякнула, но теперь, когда она глядела прямо в лицо своего нового «отца», ей казалось, что он какой-то грустный.
 — Так и сказала?
 — Да.
 — И кто твоя мать?
   Ронни была подготовлена к этому вопросу. Мира учила её: называй самое распространенное имя и фамилию, какая-нибудь Дженни Смит — и не ошибешься.
 — Дженни Уильямс, — соврала Ронни с абсолютно честными глазами. — Она горничной в отелях работает.

   Энди всё с большим интересом всматривался в милое личико с большими зелеными глазами, почти против воли пытаясь увидеть какие-то знакомые черты. Ему вдруг захотелось поверить. Это было так глупо. Но тут пришла Роза со стейком средней прожарки и отвлекла его. Расставляя на столе посуду, Роза посмотрела на Ронни всё с той же доброй и мягкой улыбкой, с какой раньше глядела на Энди.

 — Привет, солнышко. Есть что-нибудь будешь? Может, хочешь, как папа, большой сочный стейк для взрослых?
   Сердце Ронни ухнуло куда-то вниз от страха и волнения. Она вся затрепетала и несмело подняла глаза на сидящего напротив мужчину. Энди спокойно сказал:
 — Заказывай что хочешь.
   Но Ронни всё еще была не в силах поверить своему счастью.
 — У меня нет денег, — едва слышно пролепетала она. Ей показалось, что она увидела в глазах Энди недобрые искры, и она опустила взгляд.
 — Зачем тебе деньги, папа заплатит, — пряча улыбку, проговорил Энди. — Заказывай.
   Ронни посмотрела в доброе лицо пожилой латиноамериканки и тихо сказала:
 — Можно мне... деревенский стейк с пюре? И побольше подливки, пожалуйста.
   Роза понимающе кивнула, записывая заказ в блокнот.
 — Отличный выбор, солнышко. А запить? Хочешь шоколадный коктейль? У нас сегодня он с густыми сливками.
   Ронни восторженно кивнула, не в силах скрыть блеск в глазах. Энди, уже вонзивший нож в свой стейк, наблюдал за этой сценой с какой-то странной, непривычной для него теплотой.
 — И принеси ей еще кусок яблочного пирога, — добавил он.

   Роза подмигнула девочке и ушла к кухне, на ходу выкрикивая заказ повару. Ронни осталась один на один с Энди. В воздухе плыл аромат жареного мяса и кофе, а за окном всё так же грохотал холодный город, но здесь, внутри, впервые за долгое время Ронни стало по-настоящему тепло и спокойно. Она больше не боялась, что Энди станет ругать её или издеваться; она шестым чувством поняла, что он почему-то согласился играть в игру, где она — его дочь, хотя и вряд ли поверил ей. Может, он решил накормить её просто потому, что мог это сделать, а она попросила. Заказанный ею обед стоил долларов сорок — для человека, который получает за раз триста тысяч, это, наверное, ничто.

 — Как тебя зовут?
 — Ронни.
 — Ронни Уильямс?
 — Да.
   Ронни слегка покраснела. Почему-то именно теперь, назвавшись фальшивым именем, она впервые ощутила укол стыда. Но Энди резал свой здоровенный стейк и не смотрел на неё.
 — Где ты живешь?
 — В Аптауне.
 — А где там?
 — На Ганнисон-стрит.
 — Знакомые места. В трехэтажном кирпичном доме?
 — Да.
   Он посмотрел ей в глаза.
 — С матерью вдвоём живете?
   Ронни на мгновение замялась: ей почудилось, что мужчина пытается загнать её в какую-то ловушку своим вопросом.
 — Да.
 — Вы на «восьмой секции»? — спросил он, не отрывая глаз от Ронни. — У матери ваучер?
   Ронни смутилась. Быть на «восьмой секции», когда большую часть аренды платит государство, означало носить клеймо бедности. И Ронни совсем не хотелось говорить об этом незнакомцу. Но она не решилась солгать: ей казалось, что этот Энди видит её насквозь.
 — Да, — тихо ответила она.
 — Ясно. — Энди вернулся к своей тарелке.

   Появилась Роза с заставленным подносом, и Ронни оживилась. Её глаза загорелись, как у молодого голодного тигра при виде оленя. Она взяла в руки приборы, и ей почудилось, что в её животе что-то радостно и изобличающе заурчало. Она сконфуженно глянула на Энди, но тот, казалось, ничего не заметил. И Ронни, не желая больше ни о чем думать и переживать, торопливо приступила к еде.
   
   8.
   
   Ронни блаженствовала. Она до того объелась, живот до того отяжелел, что ей как будто было трудно дышать. Она уже с усилием заталкивала в себя остатки яблочного пирога, запивая его сливочным коктейлем, непременно желая съесть всё что было на столе. Ведь она — опытная, повидавшая виды девица, знала сколь скоротечны сытые времена и если уж улыбнулась удача, то наесться надо от самого пуза, чтоб хватило на подольше. Как те жуткие ящерицы-драконы, заглатывавшие в себя еды на 80% собственного веса, а потом неделями обходясь без пищи. Энди, который уже расправился со своим стейком и теперь неспешно попивающий кофе, молчал, не отвлекая свою «дочь» от её приятного занятия. Его посетила дурацкая идея взять Ронни с собой в Канаду и представить сестре. Лина была бы в полном экстазе, она любила детей, мечтала о третьем ребёнке и очень хотела девочку. И тут на тебе — готовая юная племянница, которую можно затискивать, закармливать, окружать заботой и опекой. Энди поглядел в окно, однако какой бред лезет в голову когда плотно поешь.

 — Спасибо, — сказала Ронни, покончив с пирогом и коктейлем.
   Энди повернулся к ней.
 — Мать не болеет?
 — Нет.
   Энди что-то уловил в её голосе и тут же безошибочно угадал.
 — Пьёт?
   Ронни неопределенно пожала плечами.
 — Иногда.

   «Бухает как насос», тут же подумал Энди. Он вдруг осознал что Ронни совершенно одна и довольно далеко от своей улицы. «Поди пьяная мамаша еще и из дома выгнала и девчонка шляется по городу, пытаясь погреться и поесть». Энди не испытывал жалости или сочувствия к Ронни, но в душе возникло неприятное зудящее чувство, что-то сродни той глубинной досаде, когда видишь как сильный избивает слабого. Он легко отбросил его. До звонка Джерри Краба оставалось еще несколько часов и чтобы не скучать он, забавы ради, решил поближе познакомиться со своей новообретенной дочерью. Энди отодвинул пустую посуду, поставил локти на стол, сцепил руки.

 — Значит мать тебе показывала мою фотографию и говорила тебе что ты моя дочь? — Энди задумчиво покачал головой. — Ну и что же мы будем с тобой делать, дочь?
   Ронни настороженно поглядела на мужчину. Она не понимала верит он или нет в то что она его дочь. Но как будто уловив в его голосе насмешку, решила что конечно же не верит.
 — Не знаю. Я... просто хотела познакомиться с тобой.
 — Ну может расскажешь что-нибудь о себе.
 — Что тебе рассказать?
 — В какую ты школу ходишь?
 — В «Школу Джона Рэбшона».
 — Нравится?
 — Нет.
 — Тебя бьют там?
 — Нет. Старшая сестра моей лучшей подруги встречается с парнем из «Мрачных Жнецов». И нас никто не трогает.
   Энди понимающе кивнул. Он даже ощутил укол какой-то глупой ностальгии. Двадцать с лишним лет прошло, а всё по-прежнему. Он состоял в другой банде, но о «Жнецах» хорошо знал.
 — Когда у тебя день рождение?
   Ронни насупилась.
 — Хочешь сделать мне подарок?
   Энди усмехнулся.
 — Кто знает. Так когда?
 — Седьмого сентября.
   Они почти с полминуты молча глядели друг другу в глаза.
 — Год какой?
   Ронни медлила. Ей было очевидно чего он хочет, но с другой стороны это уже не имеет значения. Она получила что хотела и теперь ей оставалось только вежливо уйти.
 — Шестнадцатый.
 — То есть я встречался с твоей матерью в начале декабря четырнадцатого года?
   Ронни демонстративно пожала плечами.
 — Мне-то откуда знать?
 — Ты родилась здесь?
   Ронни помолчала.
 — Не знаю, вроде бы. — И тут же быстро спросила: — А кем ты работаешь?
 — Я инженер. Инженер-электрик на атомной станции. Почти как Гомер Симпсон. Похож я на него?
   Ронни застенчиво улыбнулась.
 — Нет. Совсем не похож.

   При виде этой застенчивой милой улыбки сердце Энди снова окатило то странное теплое чувство, которое он уловил, когда наблюдал как девчонка заказывала себе еду. Но через миг все эти непривычные ощущения бесследно испарились — в ресторан с улицы зашли трое мужчин и Энди хватило одного взгляда на них чтобы почувствовать тревогу.

   Они вошли не как обычные посетители, стряхивая снег с плеч и с облегчением оглядываясь, радуясь что покинули стылую морозную вечернюю декабрьскую улицу и очутились в теплом и уютном помещении. Эти трое застыли у входа, словно спецназовцы занимающие позицию для атаки, моментально сканируя и оценивая пространство в котором им предстоит действовать.

   Впереди широкоплечий парень под два метра ростом, с плоским хмурым, ничего не выражающими лицом с крупным тяжелым подбородком и с красными замерзшими от ветра ушами. Он был коротко острижен, на бритом боку зияла выстриженная фигура паука. Парня укрывала новенькая черная дутая парка с капюшоном, под которой угадывалась спортивная толстовка. На ногах — массивные чёрные ботинки Timberland с жёлтой подошвой, на которых снег таял хлопьями грязи. Руки он держал в глубоких карманах куртки, и Энди сильно подозревал что там отнюдь не мобильник.

   За парнем шел мужчина постарше, коренастый, с толстой шеей борца, с широким немного обрюзгшим лицом. Одет он был в длинное кашемировое демисезонное пальто тёмно-вишнёвого цвета, расстёгнутое, из-под которого виднелся идеально отглаженный тёмный трикотажный водолазный свитер.

   Третий — мужчина лет сорока пяти, среднего роста, с густыми черными волосами и хищным, подвижным лицом. Длинная, но ухоженная щетина оттеняла его смуглую кожу, а большие темные глаза постоянно находились в движении, словно он беспрерывно что-то искал. Его внушительный, чуть загнутый нос придавал ему сходство с коршуном. На мужчине была роскошная тяжелая кожаная куртка с меховым воротником, которая заметно топорщилась на груди. Левая рука мужчины лежала на большой серебряной пряжке ремня, другая свободно свисала вдоль тела. На её запястье виднелись две тонкие, дорогие татуировки в виде геометрических узоров. На указательном пальце тускло поблескивал массивный золотой перстень с печаткой.

   Новоприбывшие тихо о чем-то переговорили. Парень-паук пошел вперед и сел за пустой квадратный столик, который находился примерно сбоку от Энди и Ронни. Мужчина-борец прошел дальше и сел с краю на диванчик, у которого была общая спинка с диванчиком где сидел Энди. Мужчина-коршун, шагая легко и будто даже пританцовывая, подошел прямо к столику Энди и Ронни. Он бесцеремонно оглядел их обоих, улыбнулся, сверкнув золотыми передними зубами, и сказал:
 — Ну-ка двинься, малая. Позволь присесть старому дядьке.

   Ронни с недоумением поглядела на него, но послушно отодвинулась к окну. Мужчина уселся, привольно развалившись на диванчике, и в упор уставился на сидящего напротив Энди. Последний холодно смотрел в ответ. Молчание затягивалось. К столику направилась Роза, но Борец сделал знак Пауку и тот поманил женщину к себе. Парень что-то тихо сказал Розе и она развернулась и ушла.

   Энди едва мог пошевелиться. Страх ледяным комком застыл у него в груди. Он знал сидящего перед ним человека. Двух других нет, но этого знал. Все называли его Лула. Энди понятия не имел кличка это или какое-то странное глупое имя, может итальянское или испанское. Лула был бандитом среднего звена. Решал проблемы своего босса. Решал очень прямолинейно и без затей, избивая, а не редко и убивая тех кто почему-либо стал помехой для босса. Был известен тем что в Нью-Джерси собственноручно забил до смерти молотком десятилетнего мальчишку — сына одного строптивого инвестиционного банкира. От этого банкира требовали каких-то уступок, он отказывался и тогда ему преподали урок в виде его мертвого сына, превращенного в кровавую кашу. У банкира оставалось еще двое детей и урок он усвоил. Лула не был садистом в полном смысле этого слова и обычно не истязал других людей ради самого истязания, но если перед ним ставили задачу, то он действовал крайне жестоко и безжалостно. Его никогда не считали умным человеком, но ценили как надежного цепного пса. По крайней мере так было двенадцать лет назад. С тех пор Энди ничего не слышал об этом человеке и честно говоря был удивлен что Лула всё ещё дышит и ходит по земле.

   Но страх, охвативший Энди, был связан не с Лулой, а с тем кто стоял за ним и над ним. Этого человека называли Бон или иногда Кровавый Бон и это был воистину чудовищный персонаж. Страх Энди постепенно перерастал в ужас. Энди никак не мог собраться с мыслями, лет пять тому назад он слышал что Бон вроде как собирался перебраться куда-то на юг, а даже если это не так, то это слишком невероятно чтобы он случайно пересекся с людьми Бона в первый же день своего приезда в Шай-таун. И в голове звенело лишь одно: НЕ ПОВЕЗЛО.

   Бон ненавидел Энди. Он считал что Энди предал его, стал «крысой», т.е. сделал худшее что только возможно по отношению к своему вожаку. У Энди была другая точка зрения на это вопрос, но он понимал что его точка зрения никого не интересует.

   Всё случилось двенадцать с лишним лет назад. Энди работал мелкой сошкой в команде Бона, в основном водителем и заодно приглядывал за огромным особняком босса в роли охранника. Платили неплохо, работа несложная и Энди всё устраивало. Он мечтал о крупном деле, но к тому моменту он два года как вышел из тюрьмы и всё ещё не спешил ввязываться во что-то рискованное. Тогда ему хотелось просто ко всему присмотреться, находясь на более-менее спокойном местечке. И вроде бы он нашел такое и всё шло хорошо.

   У Бона никогда не было официальной жены, но в его доме обычно всегда присутствовала некая молодая привлекательная особа, исполняющая роль его спутницы жизни. В то время это была Сьюзи — взбалмошная белокурая девица с длинными сексуальными ногами, милым детским личиком и яркими пухлыми вишневыми губами. Она была на двадцать с лишним лет моложе Бона, никогда нигде не работала и любила сытую обеспеченную жизнь. Впрочем как и все мы, думал тогда Энди, катая Сьюзи по ресторанам, парикмахерским и спа-салонам. Сьюзи ему нравилась, она была веселой и общительной и вроде бы совершенно не злобной и не жадной. Она везде и всюду раздавала столь щедрые чаевые, что все халдеи, ничуть не кривя душой, несказанно радовались её появлению. Сьюзи все называли Саванной, Сьюзи Саванна, Энди так никогда и не узнал было ли это её настоящей фамилией, либо каким-то прозвищем из бурной молодости, намекали что были времена когда все кому не лень привольно гуляли по этой обворожительной саванне. Но Энди считал что его это всё не касается, если Бону нравится иметь под боком эту легкомысленную красотку, то это его право — он может себе это позволить. Всё резко изменилось в один день. Как-то в мае Энди сидел за рулем машины на парковке возле особняка и дожидался Бона, который собирался ехать на деловую встречу. Энди скучал и отгонял от лица обнаглевших слепней. В этот момент раздались крики, на крыльцо дома выбежала Сьюзи и бросилась к машине. Она влетела на переднее сидение и уставилась на Энди распахнутыми как небо глазами. «Энди, помоги мне! Увези меня. Он убьет меня! Он думает что я изменила ему. Пожалуйста! Спаси меня, Энди! Пожалуйста! Умоляю тебя! Он убьет меня». В этот момент из дома выскочил сам Бон и двое его людей. Бон что-то яростно кричал. Бон кричал, а Энди как загипнотизированный глядел в огромные васильковые глаза прелестной молодой женщины, которая явно была насмерть перепугана. И Энди, «глупый глупый Энди», как он сам себя потом называл, вспоминая этот момент, конечно же безнадежно утонул в этих прекрасных синих глазах и включил передачу. Разворачиваясь с визгом шин на парковке перед особняком, он промчался мимо крыльца и на секунду встретился взглядом с Боном. Тот посмотрел на него с такой убийственной злобой, что Энди в ту же секунду очень отчетливо осознал что он кажется только что перечеркнул собственную жизнь. Но и после этой мысли он не мог заставить себя нажать на тормоза и отдать Сьюзи на растерзание. Бон приказал своим людям стрелять, они выстрелили пять или шесть раз, две пули попали в машину. Сьюзи завизжала и прижалась к плечу Энди, но пули никого не задели. Они благополучно уехали из особняка. И завертелась такая чехарда событий что Энди едва успевал их осознавать. Его и Сьюзи повсюду искали люди Бона, а заодно и вольнонаемные охотники за головами. Но Энди сумел вывезти Сьюзи из города и доехать с ней до Сент-Луиса. Там он посадил её на автобус на юг и Сьюзи навсегда исчезла из его жизни. Она беспрерывно благодарила его и ластилась к нему, но он вёл себя с ней сугубо по-джентельменски.

   Тогда ему казалось что всё ещё удастся исправить, уж слишком незначительным был на его взгляд повод — ветреная девчонка с кем-то там загуляла, тем более сама Сьюзи клялась всеми святыми что ничего не было и что Бону наклеветали на неё. И потому отправив Сьюзи в сторону Флориды, он собрался на пару недель залечь на дно, пока всё не успокоится, а затем возвращаться в Шай-таун. Он полагал что Бон разумный человек и не станет делать из мухи слона. Все конечно немного погорячились и даже просвистело несколько пуль, но всё поправимо, ибо главное что никто не пострадал и ничего серьезного не произошло. Так убеждал он себя в те дни. Но он крупно ошибся и ему очень повезло что он узнал о своей ошибки прежде чем вернулся к Бону с повинной. Один из его хороших приятелей, который был в теме, сообщил ему что дело приняло скверный оборот. Выяснилось что кто-то из конкурентов Бона, говорили что это Ян Магувер по кличке Голова, провернул коварную аферу. Они уговорили взбалмошную Сьюзи выкрасть из хранилища Бона один из его блокнотов, где прямым текстом были расписаны финансы по некоторым операциям Бона. Сьюзи якобы пообещали за это астрономическую сумму денег. Но Бон поймал её в тот самый момент когда она вынимала тетрадку из хранилища. Тем не менее девчонке удалось улизнуть вместе с блокнотом, ей помог в этом один из людей Бона, который ждал её на улице в заведенном автомобиле, здесь приятель Энди сделал многозначительную паузу. А потом ловкая девица передала блокнот кому следует, получила свои деньги и растворилась в неизвестности. Так что Энди Стаммеру, если он только не полный дурак, не стоит возвращаться в Шай-таун и тем более встречаться с Боном, который последнее время, мягко говоря, не в духе.

   И Энди больше не вернулся в родной город, отправившись колесить по стране. Позже он узнал что Кровавый Бон за отмывание денег отправился на нары в Марион. Легавые получили хороший компромат на него в виде небольшого блокнотика от неизвестного доброжелателя. В тюрьме Бон провел четыре с лишним года. Но видимо он не сидел там без дела. Энди узнал что пару лет спустя после того как Бон отправился за решетку, в замечательном южном городе Джексонвилл в гостиной собственного дома нашли задушенную Сьюзи Саванну, при этом в рот ей затолкали дохлую крысу.

   Сначала Энди часто вспоминал об этом, но затем всё реже и реже. Прошли годы, всё утряслось, улеглось, забылось. И может даже Бон понял или как-то узнал что Энди был ни при чем, что он лишь помог девчонке уйти от немедленной расправы, а вовсе не был с ней в сговоре чтобы похитить «черную бухгалтерию» босса. Может Сьюзи перед смертью рассказала об этом своему палачу. Может Бон, неглупый мужик, уяснил что Энди был просто молодым дурачком, который на секунду утонул в прекрасных женских глазах, а вовсе не хитроумной «крысой», работающей на конкурентов. Так успокаивал себя Энди и со временем и правда стал в это верить. У Кровавого Бона слишком бурная и насыщенная жизнь чтобы нести через годы чувство мести к какому-то случайному водиле.
   Но сейчас, глядя в темные глаза Лулы, все эти успокоения таяли как туман под восходящим Солнцем. Энди стало отчаянно страшно.   
   
   9.
   
   Лула пожевал губами, словно хотел сплюнуть.
 — Ну что ли здорово, дружище Энди, — улыбнулся он, сверкая золотом. — Или не узнал?
 — Узнал.
 — Ну отлично. А это кто? — он едва заметно указал глазами на Ронни.
 — Дочь, — машинально ответил Энди. В ту секунду он сказал это без всякого умысла, просто чтобы Лула отвязался.
   Лула с интересом поглядел на Ронни.
 — Ты что, малая, его дочь?
   Ронни не понимала, что происходит и кто этот человек. Видимо, какой-то приятель Энди, решила она. И ей меньше всего на свете хотелось при чужом человеке объявлять себя обманщицей, так что если уж Энди сам согласился назвать её дочерью, то она возражать не собиралась.
 — Да.
   Лула довольно покачал головой и поглядел Энди в глаза.
 — Прокатимся?
   Энди не отвечал. Он всё еще не мог поверить, что то, что случилось двенадцать лет назад, в какой-то совсем другой жизни, еще при Обаме, вдруг настигло его.
 — Ты откуда тут взялся? — грубо спросил он.
   Лула улыбнулся.
 — Фаззы маякнули.
   Энди вспомнил полицейских с собакой. Быстро работают сволочи.
 — Сейчас не могу. Видишь, с дочерью гуляем. Скажи адрес — завтра сам приеду.
   Лула весело рассмеялся и обратился к своим товарищам:
 — Слышь, да? Сам приедет!
   Парень-паук криво усмехнулся, а Борец пробурчал:
 — Время теряем.
   Лула повернулся к Энди.
 — Не-е, так не пойдет, дружище. Переживаем мы о тебе сильно. Боимся, что не доедешь ты сам. Ищи тебя потом..., — он сделал паузу: — в Джексонвилле.

   Энди пытался совладать со страхом и найти какой-то выход. Поднять шум, затеять потасовку? Работники ресторана вызовут полицию. И чем это закончится? Скорее всего, эти трое убьют его на месте. Убьют и спокойно уйдут. Их не волнуют другие посетители и официанты. И то, что потом будет делать полиция, тем более если она у них «прикормлена». Да и что копы, или, как по-старомодному назвал их Лула, «фаззы», сделают? Быстро выяснят, что Эндрю Стаммер — бывший бандит, сидевший за разбойное нападение, и забьют на всё. Очередная криминальная разборка, пауки пожирают пауков, ну так оно и к лучшему. А может, Лула и его люди не тронут его и будут только рады, если он начнет потасовку и приедет полиция. Лула обвинит его в нападении и, пока суть да дело, сядет ему на хвост и уже не отцепится. Но, скорее всего, просто убьют, иначе не прислали бы Лулу. Может, ловко вскочить, прыгнуть в окно, разбить вдребезги стекло и пуститься бежать по темным заснеженным улицам куда-то в сторону вокзала? Правда, такое хорошо удается только в кино, в жизни же он либо вообще не пробьет стекло, либо тут же и сляжет, весь изрезанный осколками. Но неужели Бон всё еще настолько зол на него? Что ему вообще нужно?

 — Да ты не парься, Энди, — жизнерадостно предложил Лула. — А то прямо с лица спал. Ничего с тобой не случится. Проедемся, поговорим и поедешь дальше, куда хочешь.
 — С кем поговорим?
 — Со старыми товарищами, — Лула улыбнулся. — Поехали. Прокатим вас с дочкой туда-обратно, делов-то на час.

   Энди вдруг задумался о Ронни. Что, если это его шанс? У Бона тоже есть дочь. Когда Энди работал на него, ей было три или четыре года, это был ребенок от женщины до Сьюзи. Значит, сейчас ей лет шестнадцать — то есть еще подросток, пусть и намного старше, но всё же примерно как эта Ронни. Бон вроде заботился о дочери, вечно у неё куча нянек была и чуть что врачи приезжали. Глядишь, старый кровосос и расчувствуется, когда увидит, что у Энди тоже дочь. Да, может, Бон и не собирается делать ему ничего плохого, а и правда хочет только поговорить. Ведь сколько воды утекло с той поры. Но в голове тут же всплыло: «Глупый, глупый Энди».

   Лула вдруг откинулся на спинку диванчика, засунул правую руку за пазуху, туда, где куртка топорщилась, и сказал уже без всякой веселости:
 — Ну так чего решаешь, дружище? Поедешь?... Или хочешь остаться здесь?
   Теперь Лула смотрел так тускло и холодно, будто бы договаривал: «Или хочешь остаться здесь навсегда?»
   Энди кивнул.
 — Хорошо. — Он вытащил деньги за их с Ронни обед и положил на стол. Деньги включали щедрые чаевые. Энди инстинктивно хотел, чтобы Роза точно запомнила его. Так, на всякий случай.
 — Ну вот и славно, — обрадовался Лула, вынул руку из-под куртки и быстро глянул на своих товарищей. Те встали и приблизились к Энди. — Давай только без глупостей, дружище. Тем более ты не один. Малую как зовут?
 — Ронни.
   Лула повернулся к ребенку и улыбнулся:
 — Ну что, Ронни, пойдем, прокатимся на большой красивой машине!
   Ронни со страхом поглядела на него. Незнакомые мужчины с машинами были для неё табу. «Если она не хочет, чтобы её труп потом нашли где-нибудь под мостом».
 — Я не хочу, — пролепетала она.
 — Не бойся, Ронни, — обратился к ней Энди, вставая на ноги. — Это дядя Лула, мой старый друг. Нам просто надо заскочить еще к одному нашему другу. Мы быстро переговорим и всё. Потом я отвезу тебя домой. — Энди даже тепло улыбнулся Ронни. — Всё будет хорошо, малышка.
   «Дядя Лула» тут же расплылся в улыбке.
 — Ну конечно, подруга, ты чего?! Не бойся. Мы же все старые друзья твоего папы. И раз уж ты его дочь — ты для нас тем более особенный человек. Давай, одевайся.

   Ронни с тревогой и надеждой глядела в глаза Энди. Она чувствовала, что с этим «дядей Лулой» и двумя его молчаливыми спутниками явно что-то не так. Но Энди она уже готова была поверить. Ведь он был добр к ней. Она пришла к нему, и он накормил её, накормил просто так, ничего не требуя взамен и, наверно, не особенно веря, что она его дочь. А может, он и верит, вдруг подумалось ей, и эта мысль смутила её и в какой-то мере растрогала. Но в любом случае он не причинит ей вреда, и если он говорит, что ничего страшного и что он потом отвезет её домой, то она должна довериться ему. Но весь её, пусть ещё и очень маленький, но всё же жизненный опыт заставлял её колебаться и сомневаться. Пока она в ресторане или на вокзале, или в магазине, или хотя бы на улице, где есть люди, она хоть в какой-то степени, но под защитой какого бы то ни было общества. Но там, в машине, среди этих мужчин уже никакой защиты не будет. И если что, они сделают с ней всё, что захотят. Всё, что захотят. И она снова с тревогой и надеждой вглядывалась в глаза Энди, стараясь увидеть в них какую-то гарантию для себя, твердое обещание, что с ней и правда всё будет хорошо.

   Энди было трудно вынести этот взгляд, и он сказал:
 — Не бойся, малышка, ты будешь постоянно со мной. С тобой всё будет хорошо.

   Ронни было страшно. Но что она могла сделать? Поднять крик? Начать кричать, что она не дочь этого мужчины и что он хочет её куда-то увезти? Да, она должна сделать именно так, твердо сказал ей внутренний голос. «Если она не хочет, чтобы её труп потом нашли где-нибудь под мостом». Но Ронни чувствовала, что не осмелится, что ей будет и стыдно, и неловко, и страшно так поступить. Ведь вызовут полицию, и кончится тем, что начнут выяснять, что она делала с этим мужчиной одна в ресторане так далеко от места своего проживания. Почему она в такое время не дома. И перед ней снова замаячит страшный Бугимен опеки. А ведь с другой стороны, может, никакой опасности и нет. Что если Энди и правда верит, что она его дочь и не хочет оставлять её здесь одну? И ему действительно надо быстро с кем-то встретиться, а потом он отвезет её домой, и всё будет хорошо. Ведь это может быть правдой? Может, согласился внутренний голос, который, кажется, и сам не знал, чего он хочет.

   Ронни начала застегивать пуховик. Лула ободряюще улыбнулся ей.
 — Да, подруга, лучше застегнуться. «Ястреб» разгулялся не на шутку.
   Они вышли из ресторана на морозную парковку. Впереди шли Лула и Ронни, за ними — Энди, а слева и справа от него — Борец и Паук.

   На краю парковки, в зоне, куда почти не долетал свет фонарей, стоял черный «Форд Эксплорер». Машина была грязной — бока густо залеплены серой дорожной солью и подтаявшим снегом, что делало её почти невидимой в сумерках. Двигатель работал, и из выхлопной трубы на морозный воздух лениво вырывались густые клубы пара.

   Когда они подошли к машине, Лула дернул на себя тяжелую заднюю правую дверь. Из салона пахнуло дешевым освежителем и застоявшимся теплом. Ронни замерла перед высокой подножкой, растерянно глядя на кожаный диван, который был ей почти по пояс. Лула подхватил её под мышки, как тряпичную куклу. Ронни тихонько охнула от неожиданности и через секунду уже оказалась на заднем сиденье. Лула небрежно подтолкнул её вглубь, освобождая место для Энди, который садился следом. За Энди залез Борец. Парень-паук в дутой парке уселся с другой стороны через левую дверь, прижав Ронни вплотную к Энди. Лула занял пассажирское место впереди и сказал водителю, пожилому угрюмому мужчине-мексиканцу со сломанным носом:
 — Давай, Клиф, поехали.

   Старый мексиканец не ответил. Он лишь едва заметно кивнул. Ронни глядела на водителя чуть ли не с мистическим ужасом: он до того в её представлении был похож на стереотипного страшного мексиканского бандита, что-то вроде Дэнни Трехо, что она не могла отвести от него взгляд. Его лицо, изрезанное морщинами и напоминавшее дубленую кожу, казалось застывшим, как деревянная маска. Большие темные глаза зияли мрачной пустотой, под глазами набухли здоровенные мешки. Его могучие узловатые руки покрывали старые, уже как будто сильно поблекшие татуировки. Его правое запястье обвивали четки. Прежде чем тронуться, Клиф что-то неразборчиво проворчал на испанском и поглядел в зеркало заднего вида на Ронни. Она тут же опустила глаза. Но в его взгляде, как ей показалось, не было злобы или презрения, а только усталость пожилого человека, который, наверно, видел слишком много таких «поездок» за последние годы.

   Машина мягко тронулась с места. Клиф вел машину так, словно внутри стоял полный стакан воды, который нельзя было расплескать, он явно был профессионалом в своем деле. Ронни вдруг стало до того страшно, что захотелось завыть. Она ощутила себя запертой в тесной ловушке. Жуткий мексиканец увозил её в большой черной машине в компании незнакомых мужчин в полную неизвестность. Лучше бы она осталась голодной.
   
   10.

   Клиф вывел машину на хайвей и уверенно взял курс на северо-запад. Энди смотрел на пролетающие мимо огни и чувствовал, как внутри всё сжимается. Раньше Бон жил в Ривер-Форест. Тот старый особняк на Лейк-стрит был роскошным, но уютным, почти домашним — с его красным кирпичом и подстриженными лужайками, которые так любила Саванна. Там жизнь казалась понятной. Но теперь они миновали поворот на Ок-Парк и катили дальше, в темноту пригородов. Энди понял, куда они держат путь — в Бэррингтон-Хиллс. Подальше от лишних глаз, поближе к глухим лесам. Там нет тротуаров, нет уличных фонарей — одни только частные владения. Видимо, Бон променял свой уютный городской дом с лужайками на массивную крепость за тремя заборами, окруженную гектарами угрюмых лесов и ледяного молчания. Энди стало совсем уже не по себе. Навсегда исчезнуть в таком месте просто как щелкнуть пальцами. Это край для по-настоящему богатых людей, которые хотят абсолютного уединения. Можешь у себя перед домом хоть из пушки палить — никто не услышит и не придет задавать вопросы, что происходит.

   Страх вливался ему в душу холодной черной тягучей струёй и расползался, как скребущие мерзкие насекомые прямо под кожей. Неужели убьёт?! Только за то, что он двенадцать лет назад помог этой кретинке? Энди отказывался в это верить. Это не могло быть правдой, особенно сейчас, накануне его маленького триумфа, когда он собирался заполучить свой солидный куш и наконец пожить исключительно в своё удовольствие, не беспокоясь ни о чем и ни о ком на свете. Да нет, не может быть, убеждал он себя. Это слишком глупо. Бон кто угодно, но только не дурак. Наверно, и правда хочет поговорить, может, хочет напугать его или унизить. Ну и черт с ним! А в крайнем случае... Энди очень не хотелось об этом думать, это прямо было ему как нож в сердце, но всё же — что, если попробовать откупиться от него? Сколько ему предложить? Сто пятьдесят тысяч? Все триста? Мысль была невыносимой. Тогда всё пойдет прахом, всё окажется зря. Он почти десять месяцев следил за Маркусом, исследовал, изучал его жизнь и его дом, он кучу бабок на это ухлопал, и всё для чего — чтобы Бон положил себе в карман его деньги?

   Пребывая в этих тяжелых раздумьях, Энди совершенно позабыл о Ронни. Она начисто исчезла из его мыслей. Но в какой-то момент он почувствовал, что она неотрывно смотрит на него. Он глянул на неё: в темном салоне, освещаемом лишь огнями приборной панели и всполохами встречных фар, он не видел ясно её лица, но понял, что она напугана. И отчетливо осознал, что если Бон расправится с ним, то и девчонку конечно же грохнут за компанию. Прихлопнут как комара. Даже не потому, что она какой-то там свидетель, а просто чтобы не возиться с ней — не везти же её обратно в город. Сжечь в котельной вместо одного трупа два — невелика проблема. А может, и не прихлопнут, вдруг подумалось ему. Кровавый Бон старается делать деньги из всего, это прямо его кредо — создавай денежные потоки из всего, что движется. Наркотрафик, контрабанда через канадскую границу, контроль над профсоюзами и тендерами, доение пенсионных фондов, откаты от застройщиков, логистика с картелями, подпольные казино, видеопокер в барах, ну и конечно обязательные проституция и торговля людьми. Бон ничего не упустит. Он часть Синдиката, безжалостной системы, высасывающей деньги из каждой трещины в этом городе. Зачем зазря расходовать девчонку, если её можно продать? Она ребёнок, свеженькая и чистая, лакомый кусочек. Её сбросят в закрытые эскорт-сети, чтобы потом через зашифрованные мессенджеры и даркнет озабоченные дяди могли заказывать её для утоления своих больных фантазий. И все, как всегда, будут довольны. А что там чувствует ребенок — кому какое дело? Ничего личного, детка, бизнес есть бизнес.

   Энди не испытывал особой жалости к Ронни. Она сама подошла к нему, сама выбрала путь, который привел её к тому, что она едет в этой машине куда-то в пригороды северо-запада. Он за неё не в ответе. Он с самого детства живет в мире, где «ничего личного, братишка, а просто бизнес». И ей придется тоже. Но на душе всё равно было гнусно. Меньше всего ему хотелось, чтобы эта маленькая глазастая попрошайка оказалась либо в печи котельной, либо в кровати какого-то извращенца.

   Ронни действительно была напугана. Она всё отчетливее осознавала, что ситуация становится с каждой минутой только хуже. Она видела, что они едут куда-то далеко за город. Это совсем не походило на то, чтобы заскочить по-быстрому к старому знакомому. Её и Энди увозили в какую-то глухомань, и ей и думать не хотелось, для чего это нужно этим четырем угрюмым молчаливым мужчинам. Но не думать не могла. Она иногда с волнением взглядывала на Энди, надеясь, что он хоть что-то скажет, что-то объяснит, может быть, успокоит её. Но Энди выглядел напряженным и застывшим. Он словно забыл о ней. И Ронни стало совсем уж тоскливо и страшно при мысли, что она совершенно одинока в этой машине, всем здесь чужая и что в любой момент с ней сделают всё, что захотят. Она снова уже чуть ли не с мольбой уставилась на Энди, и он наконец посмотрел на неё. Но взгляд его был пустым и равнодушным, словно он понятия не имел, кто она такая и ему это было не интересно. Он отвернулся, и Ронни захотелось заплакать. Гнетущая тишина в салоне этого мрачного большого автомобиля оглушала её.

   И она всё больше уверялась, что эти мужчины — не какие-то праздные приятели, катающиеся по городу, а люди, занятые привычной и не особо приятной работой. Тяжелое слово «бандиты» застревало у неё холодным комом в горле. Особенно этот страшный мексиканец — так, наверно, выглядят только самые ужасные палачи наркокартелей. Ронни физически ощущала, как внутри что-то обрывается при мысли о том, что с ней сделают, когда они приедут на место. Её вроде как затрясло от ужаса. В эту секунду она увидела, что жуткий палач картеля неотрывно глядит на неё в зеркало заднего вида.
 — Замерзла, muchachita? — прохрипел Клиф, не оборачиваясь.
   Ронни с трудом поняла, что к ней обращаются с вопросом, но ответить ничего не смогла, не посмела.

   Тогда старый мексиканец неразборчиво пробормотал на испанском про «проклятую северную погоду», которую ненавидят даже черти в аду, и протянул узловатую руку к приборной панели. Печка натужно взвыла, и в салон ворвался поток сухого, обжигающего воздуха. Ронни ощутила поток этого тепла, и ей стало чуть легче — то жуткое напряжение, что стягивало ей внутренности, слегка ослабло. Она опустила взгляд на свои ладони.

   За окнами потянулись бескрайние тёмные леса Бэррингтон-Хиллс. Попутные и встречные машины исчезли. Теперь свет фар выхватывал лишь черную влажную ленту дороги и голые ветви застывших древ. Город пропал, машина мчалась через глухую ледяную тьму частных владений.

   Наконец, «Форд» замедлил ход перед массивными коваными воротами, врезанными в высокий каменный забор. Не было ни охранников, ни лишних слов — ворота бесшумно, как по волшебству, поползли в стороны, впуская их в пасть поместья. Машина покатилась по длинной, идеально расчищенной аллее, по обе стороны которой застыли высокие ели, присыпанные снегом. Впереди показался дом — огромное темное пятно с редкими светящимися окнами, массивный и холодный, как надгробие. Но Клиф не стал сворачивать к парадному входу. Он взял правее, туда, где к основному зданию примыкало крыло гаражного комплекса. Это было отдельное строение размером с небольшой ангар, рассчитанное на целый автопарк.

   Клиф плавно затормозил на широкой асфальтированной площадке перед гаражным комплексом. Темноту зимнего вечера здесь разгоняли высокие дворовые фонари и мощные прожекторы, установленные над козырьком гаража. В их резком, холодном свете падающие редкие снежинки казались роем белых искр. Огромное здание гаража стояло вплотную к дому, напоминая глухой бетонный бункер без окон. Его ворота — три широкие белые секции — были плотно опущены, отгораживая внутренний свет от ночной тьмы.

 — Сидите здесь, — приказал Лула и вышел из машины, громко захлопнув дверь.
   Сердце Ронни стучало как перфоратор. Она почувствовала, что хочет в туалет, и испугалась еще сильнее. Ронни неотрывно глядела через окно на Лулу. Тот с кем-то говорил по мобильному; разговор продолжался минут пять.
   Лула вернулся, его лицо казалось недовольным.
 — Все выходим и идем за мной, — велел он. — Клиф, ты с нами. Держи la muchacha возле себя.

   Ронни с ужасом поглядела на Энди, изо всех сил надеясь, что он как-то возразит. Но Энди мрачно глядел в пустоту перед собой и молчал. Тогда она с еще большим страхом уставилась на старого водителя и едва не заплакала. Зачем этому чудовищу держать её?!
   Когда все вышли из машины, Лула первым направился в сторону гаража, за ним пошел Энди в сопровождении Борца и Паука. Ронни оцепенело глядела им вслед. Рядом встал Клиф.
 — Идём, — хрипло сказал он и протянул ей руку.

   Ронни поглядела на его ладонь так, словно это была голова кобры. Она подняла глаза на страшное лицо мексиканца. Ронни чувствовала, что глаза слезятся — то ли от морозного воздуха, то ли от того, что она была готова разреветься. Ей нестерпимо хотелось спросить, куда и зачем они идут, но жуткая застывшая маска широкого древнего лица, на которое снизу, с шеи, заползали несколько витиеватых черных татуировок, не располагала к вопросам. Клиф молча ждал, когда она протянет ему руку. И Ронни, не видя другого выхода, покорно вложила свою ладошку в его твердую узловатую ладонь.

   Лула первым подошел к левой секции ворот и нажал на ручку двери-калитки. Ручка легко поддалась с коротким щелчком и открылась внутрь. Все вошли в образовавшийся проем.

   Когда Ронни переступила порог, её почти ослепил на секунду хирургически белый свет. Он был значительно ярче, чем свет фонарей на улице. Внутри было очень тепло, пахло разогретым бетоном, дорогой резиной и чем-то химическим.

   Они оказались в огромном зале, разделенном на три сегмента по количеству ворот. В той части, куда они вошли, было пусто — ни одной машины, только бескрайнее поле белого кафеля под ногами, на котором отчетливо выделялись грязные следы от их ботинок. Под потолком гудели мощные светодиодные панели. Дальше к противоположной стене в полу чернел прямоугольник смотровой ямы, обнесенный желтой ограничительной линией. У стены стояли высокие стальные шкафы с инструментами и какой-то сложный гидравлический стенд.

   В глубине гаража, у дальней стены, круто уходила вверх стальная лестница с перилами. Она вела к узкой верхней площадке с массивной дубовой дверью — входом в основную часть особняка.
 — Стоять здесь, — скомандовал Лула.
   Они замерли посреди этого стерильного великолепия: Лула, Энди в окружении Борца и Паука, и чуть поодаль от них — Клиф и Ронни. Мексиканец всё еще крепко держал Ронни за руку. Все взгляды были прикованы к двери наверху. Прошло почти десять минут, прежде чем дверь распахнулась.

   На площадку вышел мужчина. Ему было за шестьдесят. Невысокий, одутловатый, он казался тяжелым и неповоротливым в своем широком домашнем кардигане крупной вязки и простых серых брюках. Его лысеющую голову покрывала сеть коричневых старческих пятен. Но самым пугающим был его румянец — нездоровый, ярко-малиновый, заливавший щеки и доходивший до самых ушей.

   Кровавый Бон начал спускаться. Он делал это медленно, не спеша переставляя ноги и крепко держась за перила правой рукой. В другой руке он сжимал плотно свернутый в трубку журнал, которым мерно постукивал по бедру, словно дирижерской палочкой. Когда он прошел половину пути, свет ламп под определенным углом высветил глубокий желоб на его черепе возле виска — след от пули, которая когда-то лишь чудом не вышибла ему мозги. Шрам был старый, белый и безжизненный, он стягивал кожу, отчего один его глаз всегда казался чуть прищуренным, будто Бон постоянно прицеливался.

   Наконец он преодолел последнюю ступеньку, ступил на белый кафель и приблизился к группе ожидающих его людей. Он поправил воротник кардигана, и на указательном пальце правой руки тускло сверкнул массивный перстень. На черной эмали золотом были выведены две переплетенные буквы — CO. И Энди, как и многие, очень многие в этом городе, отлично знал, что означают эти буквы.

   На Энди Бон глянул лишь мельком и уставился на Ронни, разглядывая её словно бы с неприязнью. Молчание затягивалось. У Энди начался мандраж. Ему очень не нравилось, что встреча происходит не в доме, а в гараже — на гладкой, ничего не впитывающей поверхности кафеля. Он гнал от себя дурные мысли, но страх не отпускал ни на секунду. Энди помнил, что с боссом не заговаривают первым, но этот человек ему больше не был боссом. Он был ему никто. И Энди, чуть улыбнувшись, проговорил:
 — Привет, Бон.
   Старик резко воздел указательный палец с перстнем, несомненно предлагая Энди заткнуться. Бон по-прежнему глядел на Ронни. Затем хмуро посмотрел на Лулу и произнес сипящим голосом:
 — Уведи её.
 — Слушай, босс, извини, я думал, она...
 — Уведи её.
   Лула, слегка раздосадованный, поглядел на старого мексиканца:
 — Клиф, иди с ней обратно в машину. Посидите пока там.
   Мексиканец и Ронни вышли из гаража.

   Теперь Бон обратил всё своё внимание на Энди. Старик долго и пристально всматривался в него, чуть подергивая губами и слегка похлопывая журналом по своей ладони. Энди изо всех сил старался выглядеть приветливым. Он не понимал, что на уме у хозяина дома, и готовился удариться в объяснения, почему двенадцать лет назад он увёз Сьюзи Саванну. Но ему хотелось, чтобы Бон хоть что-то сказал первым, чтобы понять его настрой. И Бон наконец сказал:
 — Сдохни, гребаная крыса.
   Энди ощутил пустоту в животе, словно он падал вниз в знаменитом аттракционе «Башня Террора» в Диснейленде.
 — Послушай, Бо..., — начал он, но в эту секунду что-то врезалось ему в левое ухо.

   Удар был такой силы, что Энди показалось, будто ему в голову вогнали стальной штырь, пробив череп насквозь. Он не понял, чем его ударили: кулаком или какой-то битой. В голове зазвенело, как будто врезали по медному гонгу. Перед глазами всё поплыло. Второй удар пришелся прямо в зубы, жуткая боль пронзила кости черепа, застряв где-то в затылке. Рот наполнился горячей кровью. Из глаз брызнули слезы. Энди несколько раз переступил, пытаясь удержаться на ногах, но мир вокруг превратился в белое пульсирующее марево.

   Борец и Паук били слаженно и четко. Энди мельком увидел тусклый блеск кастетов. Снова прилетел удар в голову, затем под дых, вышибая из легких остатки воздуха. Энди согнулся пополам. В этот момент колено Борца врезалось ему в лицо. Энди рухнул на кафель. Белый пол, который еще недавно казался таким чистым, теперь был щедро залит его кровью. Взгляд Энди наткнулся на черные с металлическими носками туфли Бона.
 — Хватит... — неразборчиво пробулькал, прохрипел Энди, захлебываясь. В затуманенном, постепенно гаснущем сознании промелькнула мысль о трехстах тысячах долларов. — У меня..., — прошептал он.

   Чей-то тяжелый ботинок ударил его в лицо, забивая слова ему в горло вместе с кровью. Энди дернулся и захрипел, ничего сказать он уже больше не мог. В голове осталась лишь одна страшная мысль — его убьют. Забьют кастетами и ногами на кафельном полу в трех метрах от дорогих кожаных туфлей ублюдочного краснощекого старика. Таков был замысел Бона. Он заметил подошву, летящую ему в глаза. И дальше, ведомый уже одним чистым адреналином, он схватил эту ногу и рванул что есть силы. Кто-то охнул, и огромное черное тело повалилось на пол. Энди рванулся с места, не чувствуя собственного тела. Он не бежал — он прыгал, словно раненый зверь, в сторону гаражных ворот. Пальцы соскользнули с ручки калитки, но со второй попытки он рванул её на себя и вывалился наружу, в спасительный мороз.

   Ноги подкосились на скользком асфальте. Он успел сделать несколько шагов по парковке, как Лула настиг его и сбил мощным ударом в спину. Энди впечатался лицом в мокрый снег. Его тут же окружили. Удары посыпались сверху — носками тяжелых ботинок в ребра, в почки, в голову. Он свернулся калачиком, пытаясь закрыть затылок руками.

   Из гаража через открытую калитку медленно, по-хозяйски вышел Бон. Он не торопился. Встал на краю освещенной площадки, задумчиво глядя, как его люди убивают человека, посмевшего двенадцать лет назад сделать что-то не так, как ему хотелось.

   11.
 
   Такой, казалось бы, домашний и простой образ этого краснощекого плешивого дедушки в старой кофте и с журнальчиком в руке немного успокоил Ронни. Она понимала, что это очень важный человек, босс, как назвал его Лула, но всё же он не такой уж и страшный, решила она. И выйдя из гаража и шагая рядом с Клифом по освещенной парковке к черному внедорожнику, она успокаивала себя тем, что наверно сейчас Энди поговорит с этим дедушкой и их отвезут обратно в город. Ей казалось это разумным.

   Услышав за спиной шум, она и мексиканец остановились и оглянулись. Ронни оцепенела, увидев, как окровавленный Энди вылетел из гаража и попытался бежать. Как Лула сбил его с ног и Энди упал на заснеженный асфальт. Как упавшего человека окружили трое огромных мужчин и принялись яростно избивать ногами. А из калитки с журнальчиком в руке вышел плешивый дедушка, невозмутимо наблюдая за этим.

   В какой-то момент Энди встретился с ней взглядом. Он понял — это конец. Боль в теле начала притупляться, уступая место ледяному оцепенению. Он уже не мог пошевелиться.

   Ронни накрыло тьмой. Её глаза резко расширились. Она не знала, не понимала, что она почувствовала в эту секунду. Но внутри неё всколыхнулась нестерпимо обжигающая горечь, странная смесь из оглушающего ужаса и пронзительной жалости. Она тут же поняла, что человека, которого она назвала своим отцом, убивают. А затем, наверно, убьют и её. И страх и за него, и за себя неразрывно сплелся с жалостью и тоской по его и собственной жизни.

   Она, плохо соображая, что делает, дернулась. Но Клиф крепко держал её за руку. Она сердито уставилась на него.
 — Пусти! — яростно прошипела она, глядя на жуткого мексиканца без малейшего страха.
   Клиф пару секунд вглядывался словно бы с любопытством в её огромные распахнутые зеленые глаза. А затем отпустил.
   Ронни бросилась к Энди. Она бесстрашно подлетела к мужчинам и, проскользнув между Лулой и Пауком, буквально упала на Энди, словно пытаясь закрыть его собой. И при этом она визжала и кричала:
 — Нет! Нет! Не надо!! Не убивайте его! Пожалуйста, не убивайте!
   Задыхаясь соплями и слезами, она пыталась оттолкнуть ноги стоявших мужчин.
 — Это мой отец! Не убивайте!! Оставьте его в покое. Это мой отец!

   Лула и двое других и правда отступили, чуть озадаченные неожиданной помехой. Лула вопросительно глянул на Бона, и тот брезгливо махнул пальцами, словно стряхивая воду. Лула его понял и нагнулся, намереваясь взять девчонку за шкирку и отшвырнуть прочь, как котёнка. Но Ронни, заметив взгляд Лулы в сторону босса, повернулась и еще пронзительней запричитала:
 — Мистер Бон, прошу вас, не трогайте его! Пожалуйста. Умоляю, мистер Бон, отпустите отца. Прошу вас!!

   В этот миг рука Лулы схватила её за шиворот, и насмерть перепуганная Ронни заголосила:
 — Мистер Бон, прошу вас, не надо!! У него есть деньги! Много денег. Я сама слышала. Сто... Целых сто тысяч долларов. Он отдаст их вам. Честно! Я сама всё слышала. Он получил их за Маркуса... За Маркуса из Солт-Лейк-Сити. Маркус — божий человек. Я сама слышала, мистер Бон. Он отдаст вам эти деньги. Целых сто тысяч долларов. Пожалуйста, не убивайте его!
   Лула снова взглянул на босса, и на этот раз Бон никаких жестов не делал. Лула ждал. Бон проговорил:
 — Давай сюда её.

   Он вернулся в гараж. Лула поднял Ронни за шиворот и повёл к двери. Не отпуская, завел её в гараж и поставил перед боссом. Ронни, дрожа как осиновый листок, с ужасом глядела на залитый кровью пол.

 — Выйди, — приказал Бон. — Крысу пока не трогайте.
   Лула вышел, плотно закрыв за собой дверь.

   Ронни стояла, глядя куда-то в район коленей застывшего перед ней человека. Этот «плешивый дедушка» больше не казался ей домашним человеком, который любит поговорить со старыми приятелями. Сейчас, когда забитый чуть не до смерти, истекающий кровью Энди Стаммер лежал на холодном заснеженном асфальте, она отлично, как ей казалось, поняла, кто именно такой этот «дедушка», чей и что он за босс.
 — Ты действительно его дочь?
   Приняв тот факт, что эти люди могут запросто убить и Энди, и её, Ронни ощутила некую решимость отваги обреченного человека. И она совсем уже не боялась лгать прямо в лицо этого страшного, словно бы налитого кровью старика.
   Она подняла глаза на хозяина поместья.
 — Да.
 — Как тебя зовут?
 — Ронни.
 — А дальше?
 — Ронни Уильямс.
 — Кто твоя мать?
 — Дженни Уильямс. Горничной в отелях работает.
 — Шапку сними.
   Ронни стянула с головы вязанную синюю шапку и затолкала в карман. Волосы растрепались, и она пригладила их рукой.
 — Кто я такой — поняла?
 — Да.
 — И кто? — в голосе Бона прозвучало любопытство.
 — Один из боссов Синдиката.
   Старик удивленно хмыкнул.
 — Ты знаешь, что такое Синдикат?
 — У моей подруги старшая сестра встречается с парнем из банды «Мрачных жнецов». Он рассказывал про Синдикат. Сказал, что он правит всем городом. Что на всей территории от О’Хара до южных окраин Синдикат контролирует движение каждого доллара: от продажи пакетика с граммом кокаина на углу до возведения небоскрёбов. И что все копы и профсоюзы едят у него с ладони.
   Взгляд Бона как будто потеплел. Ронни видела, что старик вроде как польщен. Он удовлетворенно покачал головой.
 — Тем лучше, — пробормотал он. — Тем лучше.
   У стены слева в глубине гаража стояло несколько простых пластиковых стульев. Бон прошел к ним и сел на один из них. Ронни бесшумно следовала за стариком. Он положил журнал на соседний стул, разгладил брюки и спросил:
 — Значит, говоришь, у твоего отца есть сто тысяч долларов?
 — Да.
 — И где они сейчас?
 — Я не знаю. Я только слышала, как он говорил по телефону, что он получил сто тысяч за какое-то дело в Си-Эл-Си и что Маркус в большом пролёте. Но он божий человек, и ему до металла дела нет, он о душе думает.
   Бон внимательно её выслушал.
 — Хорошо. — Он пристально поглядел на неё. — Ты понимаешь, что ты сейчас сделала?
   У Ронни похолодело в животе, и она снова ощутила позыв в туалет.
 — Что? — тихо спросила она.
 — Ты заключила сделку. И если она не будет исполнена, тебе будет очень плохо. Это тебе ясно?
 — Да, — ответила она ещё тише.
 — Хорошо. Думаешь, твой дрянной папаша любит тебя настолько, что привезет сюда деньги, если его отпустить?
 — Конечно, — голос Ронни дрогнул. Еще не до конца осознаваемая мрачная перспектива замаячила на горизонте.
   Бон усмехнулся.
 — Как скажешь. Я бы на такого паршивого человека, как Эндрю Стаммер, и пяти баксов бы не поставил. Иди позови ко мне Лулу.

   Этот путь до двери в воротах гаража, по белому кафельному полу, изуродованному кровавыми пятнами, Ронни проделала как во сне. Её медленно и неумолимо накрывало осознание того, что она только что совершила главную ошибку в своей жизни. Ошибку, которая, возможно, будет стоить ей всей этой самой жизни. Она с трудом, дрожащей рукой опустила вниз дверную ручку и выглянула наружу. Лула стоял прямо возле двери и сразу же обернулся на звук.

 — Он зовёт вас, — сказала Ронни.
   Она вместе с Лулой вернулась к Бону.
 — Кстати, когда ты родилась? — спросил Бон, глянув на ребёнка.
 — Седьмого сентября шестнадцатого.
   Бон что-то прикинул в уме и обратился к Луле.
 — Пусть девчонку уведут в дом. Заприте её в спальне на первом этаже и пусть Сесилия присмотрит за ней. А крысу давайте сюда.
   Лула снова взял Ронни за шиворот, вывел из гаража и передал Клифу. Объяснил, что с ней сделать, и вернулся к лежащему Энди. Приказал поднять его и вести к боссу.
   
   12.
   
   Энди приволокли в гараж и бросили на пол возле ног сидящего на стуле Бона. Энди едва мог держать себя прямо. Он сидел на коленях, ссутулившись, свесив голову, а с подбородка на белый кафель тягуче капала темная кровь. Воздух входил в легкие с присвистом и бульканьем; каждое дыхание отдавалось в ребрах так, словно в грудную клетку забили пригоршню битого стекла. Череп разламывался от боли, левый глаз заплыл, превратившись в багровую пульсирующую гематому, разбитый рот не закрывался, обнажая выбитые зубы, губы раздулись так, что ими было тяжело шевелить. Отбитые бока и спина непрестанно ныли, но при малейшем движении эта тупая боль превращалась в обжигающий электрический разряд. В голове болезненно гудело и стреляло, будто там с хаотичной частотой взрывались петарды. Перед единственным видящим глазом плыли мутные пятна, а стерильно белый свет гаражных ламп казался раскаленными иглами, вонзающимися в глаза.

   Его сознание то и дело заволакивало багровой пеленой, сквозь которую вяло продирались вязкие мысли. Но всё же Энди вполне отдавал себе отчет, что случилось. И этот «отчет» удивлял его. Он помнил, как Ронни бросилась к нему, затем её тельце словно бы упало на него, и она кричала о том, что это её отец, и просила не убивать его. А потом еще про Маркуса, Си-Эл-Си и сто тысяч долларов. Вот это последнее особенно изумляло измученный болью и страхом мозг Энди.
 — Обыщите его.

   Парень-паук присел возле Энди и быстро обшарил его одежду. Он выложил на пол пачку сигарет, зажигалку с головой волка, телефон с треснувшим экраном, грязный платок, начатую упаковку жвачки и бумажник. Из бумажника он вынул купюры и развернул их веером — там было около четырехсот долларов. Бон указал на телефон, парень-паук подал его. Бон включил телефон: аппарат не был запаролен, и Бон лениво просмотрел список контактов с единственным контактом «999», исходящие вызовы на неизвестные номера, пустой список входящих, исходящих SMS и убедился, что нет никаких мессенджеров. Телефон был расходным, одноразовым. Бон бросил его на колени Энди.

 — Что-то ты плохо выглядишь, Эндрю, — проговорил Бон. — Тяжелый день выдался?
   Энди с трудом сфокусировал правый глаз на человеке на стуле и, морщась от боли, глотая кровь, едва слышно прошамкал:
 — Тяжелая жизнь.
   Бон понимающе качнул головой.
 — Жизнь крысы всегда такая. Но всё же ты лет на десять пережил свою подружку-потаскуху, так что считай, что сорвал джекпот. Повезло тебе.
 — Повезло..., — согласился Энди, тяжело дыша.
 — Я тут слышал, что в Си-Эл-Си у одного местного жирнозадого мормонского святоши из частного хранилища умыкнули коллекцию редких золотых монет чеканки 1800 какого-то там года. Неужто ты постарался?
   Энди как мог отрицательно качнул головой и зажмурил правый глаз от разлившейся под черепом боли.
 — Но участвовал, — прошептал он еле-еле.
 — Что? Ты почему-то как-то невнятно шепелявишь. Оставшиеся зубы мешают?
 — Участвовал, — превозмогая боль в разбитых деснах, громче повторил Энди.
 — И на сколько «научаствовал»? На сотню косарей?
   Энди кивнул.
 — И где деньги?
 — При... припрятаны.
 — Как быстро сможешь привезти сюда?
   Энди долго молчал, то ли собираясь с силами, то ли с мыслями.
 — К утру.
   Бон удовлетворенно кивнул и наклонился чуть ближе. От него пахло дорогим одеколоном и чем-то застоявшимся, старческим.
 — Дочь-то свою любишь?
 — Да, — выдавил из себя Энди, не поднимая глаз.
 — Сплюнь это дерьмо и отвечай нормально. Когда она родилась?
   Энди сплюнул тяжелый сгусток кровавой слизи на белый кафель.
 — Седьмого... в сентябре шестнадцатого.
 — Как зовут её мать?
 — Дженни... Дженни Уильямс.
   Бон удовлетворенно покачал головой.
 — Славная у тебя девчонка. Бойкая. Объяснять, что с ней будет, если не приедешь, нужно?
 — Нет.
   Бон перевел взгляд на Лулу.
 — Какая там «сетка» сейчас самая ходовая у любителей детишек?
 — «Сладкое озеро» (SweetLake), — нехотя произнес Лула.
 — Ну вот, Эндрю, не привезешь сто тысяч к восьми часам утра — фотографии твоей малышки в нижнем белье появятся на «Свитлэйк». К обеду я выставлю её на аукцион. Ты ведь знаешь: за свежий товар там готовы платить любые деньги. Пойдет по рукам, пока её всю в кровавый кисель не раздолбают. Я тебе это гарантирую. Ясно?
 — Ясно, — сипло с хрипом выдохнул Энди.
 — Значит, обо всём договорились. — Бон поднялся на ноги и снова посмотрел на Лулу. — Отведи этот кусок дерьма к раковине, пусть рожу свою умоет, а то копы заберут как бродягу. Потом пусть Клиф отвезет его до ближайшего метро и выбросит там. И скажи, чтоб убрались здесь, а то превратили гараж в скотобойню.

   Не взглянув больше ни единого раза на Энди, Бон направился к лестнице. Пока он не поднялся по ней и не скрылся за дверью, никто в гараже не шевелился. Потом Лула толкнул Энди в плечо и процедил:
 — Барахло своё забери.
   Энди дрожащими, перепачканными кровью руками собрал свои вещи и рассовал по карманам.
   
   13.
   
   Клиф и Лула довезли Энди до станции метро «Роузмонт» (Rosemont) — ближайшей к району Бэррингтон-Хиллс. Высадили и уехали, не сказав ни слова. Энди чудилось, что оба бандита глядели на него с презрением, словно заранее знали, как он поступит.

   Какое-то время он стоял на улице на ветру у бетонной опоры, раздумывая, что делать дальше. С его курткой, сплошь залитой кровью, он никуда не доедет — первый же патрульный прижмет его к стене. Так что он спустился в переход и нашел работающий ларек, торгующий всякой всячиной, и, стараясь держаться в тени, ткнул пальцем в самую дешевую угольно-черную толстовку с капюшоном.
 — Самый большой размер, — попросил он.

   Отойдя в туалет за турникетами, он натянул жесткое, пахнущее складом худи прямо поверх куртки. Огромный капюшон скрыл пол-лица, а черная ткань поглотила пятна крови. Теперь он был просто тенью в мешковатой одежде — одной из тысяч теней ночного города.

   Он дождался поезда в сторону центра, прижимая к лицу грязный платок, чтобы не пугать пассажиров. В вагоне он сидел, забившись в угол, ощущая, как с каждым толчком состава боль в ребрах становится невыносимой.

   Энди всё еще не мог прийти в себя от выпавшей ему удачи. Удачи, которая если и случается, то, наверное, раз в жизни. Фортуна столь явно обняла его за плечи, что Энди едва удерживался от слез. Он должен был умереть сегодня, но не умер. Он выскочил из лап смерти буквально через игольное ушко. И не просто выскочил. Он, кажется, ещё и остался со всеми своими деньгами. Он убеждал себя не спешить пока с этим — деньги надо еще получить, но уверенность удачливого человека уже не отпускала его. Теперь у него непременно всё получится. О Ронни он старался не думать, и это ему вполне удавалось.

   Примерно через час он добрался до того самого магазина «7-Eleven» на Кларк-стрит, где его дожидалась драгоценная посылка. По привычке стараясь не попадать под камеры и то и дело прикрываясь платком, словно вытирая сопливый нос, он вошел в круглосуточный магазин. Оранжевый терминал Амазон-локер светился в углу торгового зала, пахнущего пережаренным кофе и моющим средством. Но Энди сначала купил на кассе пачку пластыря, что было логично для его внешнего вида, и заодно крепкий бумажный пакет. Затем подошел к терминалу Амазон, вытащил спрятанную за нашивку на рукаве бумажку и ввел код получения. Терминал коротко пискнул, одобряя доступ. Где-то на уровне груди раздался резкий металлический щелчок, и одна из оранжевых дверец сама собой выскочила из паза на пару дюймов. Энди быстро подошел, открыл дверцу на себя, выудил из темного нутра ячейки увесистую картонную коробку, обмотанную фирменным скотчем с улыбкой Амазон, засунул коробку в пакет и вышел из магазина. Всё. Золото у него.

   Теперь нужно было дождаться звонка от Джерри Краба. Энди зашел в ближайшую забегаловку «Dunkin’», заказал самый большой кофе и сел в дальний угол. Пару раз он глядел в окно, но, видя в нем свое изуродованное, чужое лицо, стал смотреть в стол, стараясь ни о чем не думать.

   Джерри позвонил ближе к десяти часам. Договорились встретиться на парковке у кладбища Грейсленд (Graceland Cemetery) — это прямо на Кларк-стрит. Оба знали, что ночью это место абсолютно безлюдное. Джерри прикатил на невзрачном сером «Шевроле Импала» и спокойно сидел за рулем, при этом даже включив свет в салоне, зная, что нервничающий продавец будет высматривать из темноты, сколько людей в машине.

   Бросив взгляд на севшего в машину Энди и увидев его жутко избитое лицо, Джерри не сказал ни слова. А только взял с заднего сидения спортивную сумку Nike и поставил её на колени Энди. В сумке оказались пачки сотенных купюр, перетянутых резинками. Энди поворошил пачки, взял одну, вытянул из середины случайную сотню. Подозрительно глядя на Джерри единственным видящим глазом, он поднес бумажку к свету потолочного плафона. Бенджамин Франклин укоризненно посмотрел на него из водяного знака. Энди провел большим пальцем по плечу президента на банкноте, чувствуя грубую, правильную шероховатость краски. Наклонил купюру — медная цифра «100» послушно отлила зеленью. Джерри, словно ему было неприятно, отвернулся в сторону, постукивая пальцами по рулю. Энди почему-то почудилось, что Джерри, так же как Клиф и Лула, презирает его. Он вытащил из пакета посылку и сунул её водителю:
 — Держи.

   Джерри быстро и умело вскрыл маленьким ножом упаковку Амазон и извлек пластиковый тубус, обмотанный несколькими слоями упаковочной пленки. Затем достал с заднего сидения маленький чемоданчик, раскрыл его и положил себе на бедра. Вскрыл тубус и высыпал тяжелые золотые монеты на дно чемоданчика. Раздвинул их пальцами и взял одну из них. Это был «Золотой орел» (Double Eagle) весом в одну унцию. Джерри достал из кармана в крышке чемоданчика маленькую ювелирную лупу-триплет и поднес её почти вплотную к глазу. Он долго осматривал монету, изучая микроскопические детали чеканки и гурт — ребро монеты. Затем достал компактные цифровые весы и бросил монету на платформу. Убедившись, что цифры совпали с эталоном, он аккуратно ссыпал золото обратно в тубус, закрыл чемоданчик и убрал его обратно на заднее сидение.

 — Всё в порядке. Тебя подвезти?
   Энди отрицательно покачал головой.
 — Прощай, — с трудом сказал он разбитым ртом и вышел из машины.
   Джерри махнул рукой и укатил в сторону Линкольн-парка.

   Энди остался один. Он вдыхал морозный воздух, чувствуя боль и в груди, и во рту, но тем не менее улыбался, чувствуя себя наконец счастливым человеком. Он жив, он свободен и он богат. Теперь впереди его ждут только годы беспечного времяпрепровождения в каком-то прелестном уединенном месте. Но чтобы попасть в это место, нужно было еще получить новые документы.

   Он вернулся на Кларк-стрит, намереваясь взять такси, чтобы ехать к Доку. Ему пришлось пройти пару кварталов, прежде чем старый «Форд Краун Виктория» с синими шашечками притормозил у обочины. Водитель, пакистанец или индус, подозрительно оглядел помятого пассажира, но, увидев в руках Энди двадцатку, молча разблокировал двери. Подвальная типография Дока находилась в Пилсене — мексиканском районе на юге города. Пока ехали туда, Энди на заднем сидении отсчитал пять тысяч долларов — плата за новые документы.

   Док, пожилой китаец с пергаментной кожей и тонкими, как нити, пальцами, держал крошечную мастерскую по ремонту часов в подвале на 18-й стрит в Пилсене. Все соседи считали его безобидным дедушкой, чинящим старые будильники. Но его основной доход — и как Энди догадывался, весьма баснословный доход — ему приносили не часы, а пластиковые карточки с идеальными голограммами штата Иллинойс.

   Энди положил на заваленный инструментами верстак свои пять тысяч долларов. Док даже не взглянул на деньги. Никто никогда не обманывал его — это было как выстрелить себе в ногу. Китаец подвинул к Энди новенькую пластиковую карточку водительских прав, паспорт и банковскую карту.

 — Томас Миллер, — проскрипел старик, кивнув на документы. — Родился в Ороре, живет в Нейпервилле. Чистая кредитная история, никаких штрафов. Права уже в базе данных штата как действующие. ПИН-код кредитки по умолчанию — четыре нуля. Сменишь в любом банкомате Chase, если захочешь, но я бы не советовал лишний раз светиться у камер. Почтовый индекс Нейпервилла, если будет нужен на заправке, написан на обороте карты в углу.

   Энди забрал документы, глядя на сухонького китайца даже будто бы с какой-то ностальгией. Ведь больше уже не придется встретиться.
 — Счастливо, Док.
 — Удачи, мистер Миллер, — Док снова склонился над часовым механизмом.

   Выйдя на улицу, Энди чувствовал, как ощущение счастья разбухает в его избитой грудной клетке. Хотелось глупо улыбаться. Теперь у него есть не только деньги, но и новые документы. Новая жизнь.

   Энди добрался до терминала аренды автомобилей в аэропорту О’Хара уже к часу ночи. Стараясь не хромать и держать избитое тело прямо, подошел к стойке и выложил свои новые права и кредитку. Клерк, заспанный молодой парень с бейджем «Тайлер», лениво вбил данные.

 — Хотите полную страховку, мистер Миллер? — спросил он, не глядя на клиента.
 — Да. И бак бензина.
   Энди, хоть и не сомневался в профессионализме Дока, всё же немного напрягся. Но компьютер не выдал ошибки. База данных штата послушно подтвердила личность Томаса Миллера из Нейпервилла. Клерк протянул ключи и контракт.
 — Четвертый ряд на парковке, место семь. Серебристая Toyota Camry. Счастливого пути, мистер Миллер.

   Энди забрал ключи и вышел на многоуровневую парковку. В лицо ударил холодный ветер с взлетных полос. Среди десятков машин он нашел свою — чистую, серую, абсолютно безликую. Он бросил сумку с деньгами на пол за пассажирским сиденьем, завел мотор и почувствовал, как по салону пошло тепло. Выехал с парковки, следуя указателям на трассу I-94 West, направляясь на север, в сторону Висконсина. Впереди была только чистая дорога, снег и Канада. И новая жизнь.
   
   14.
   
   Ронни сидела на краю кожаного диванчика и пустым взором глядела в черную панель неработающего телевизора. Потолочный плоский круглый светильник заливал мягким рассеянным светом большое помещение гостевой спальни с огромной кроватью с высоким упругим матрасом, с кожаной мебелью, стеклянными столиками, пушистым ковром, проникновенными импрессионистскими пейзажами на стенах. Всё это выглядело как идеальный шоурум в эксклюзивном магазине мебели. И облезшие стоптанные кроссовки Ронни, утопающие в ворсе дорогого коврового покрытия, казались здесь совершенно неуместными. Но Ронни не замечала ничего вокруг. Ей было страшно. И еще хотелось в туалет. Она уже выяснила, что за соседней дверью находится просторная, совмещенная с туалетом ванная комната с роскошной сантехникой и кафелем. Но не решилась её использовать. Ей казалось, что если она, грязная никчемная девчонка из Аптауна, сделает это, то она каким-то образом осквернит весь этот белоснежный фаянсово-кафельный, сияющий хромом и чистотой чертог. И если об этом узнают, то её непременно накажут. Она вроде бы понимала, что это всё вздор, что никто не узнает и ничего ей за это не сделает, но продолжала сидеть на диванчике как приклеенная.

   Её ни на секунду не отпускал глубинный страх того, что с ней случится дальше, и этот страх отвлекал её от всех прочих мыслей. Она безостановочно думала об Энди, о Боне, о бандитах, о сотне тысяч долларов и о том, как же так произошло, что она оказалась в центре всех этих событий. В одну минуту она была почти уверена, что причин для страха нет, что она никому не нужна, взять с неё нечего и конечно же рано или поздно её отпустят — мысль о том, что люди, живущие в таком большом красивом доме, вдруг ни с того ни с сего убьют её, представлялась слишком абсурдной и невероятной. В другую же минуту она отчетливо понимала, что она находится в логове, может быть, самых страшных и безжалостных людей этого города, и эти люди избавятся от неё в любом случае, именно потому что она ненужный для них человек. И тогда против её воли в голове начинали рисоваться разные способы её собственного умерщвления. Как именно они её убьют? Лула выстрелит ей в голову, как в фильмах про гангстеров? Или, может, жуткий мексиканец задушит её или зарубит огромным мачете? Ей становилось до того страшно, что всё тело покрывалось ледяной испариной, а в глубине живота вдруг возникала режущая, вполне ощутимая боль.

   О том, вернется ли Энди за ней или нет, она думала как-то вскользь, стараясь не задерживаться на этих мыслях — почему-то об этом было особенно тяжело думать. Она то и дело вспоминала, как его избивали и как она бросилась к нему. Сейчас она уже не могла точно восстановить в памяти, о чем думала и что чувствовала в ту минуту. Она хотела спасти его или всё-таки себя? Или она вообще не собиралась никого спасать и не надеялась на это, но просто ей стало нестерпимо жалко его, и она бросилась к нему, ни о чем не думая, кроме того что ему очень больно? Иногда ей как будто вспоминалось, что она в ту секунду всерьез подумала о нём как о своём отце, что как будто это избивали не Энди, а Бородатого Боба, который когда-то приносил ей пиццу и играл с ней в «Пол — это лава», «Конфетную страну», «Змеи и лестницы», и она бросилась именно к нему — своему отцу, единственному дорогому ей человеку, которого у неё в сущности никогда и не было.

   Щелкнул язычок замка двери, и Ронни испуганно замерла. Все мысли испарились из её головы. В комнату вошла молодая темноволосая женщина лет двадцати шести. Ронни уже знала, что это Сесилия, и она то ли служанка, то ли кухарка в этом доме. А может, и кто ещё. Сесилия напоминала итальянку и, по мнению Ронни, была очень красивой.

 — Ну ты как тут, подружка? — весело спросила она. — Не скучаешь?
   Ронни ни капли не доверяла добрым ласковым интонациям в голосе Сесилии. Ронни считала, что раз эта женщина своя в этом доме, то она недалеко ушла от Бона, Лулы и остальных.
 — Нет, — замороженным голосом ответила Ронни.
 — Можешь включить телевизор, если хочешь.
 — Не хочу.
 — Может тебе принести стакан молока и сэндвич?
   Ронни с отстраненным удивлением подумала о том, что еда её больше совсем не интересует.
 — Можно мне в туалет?
 — Конечно! — обрадовалась Сесилия. — Он же вот прямо здесь. Ты не знала? — Она распахнула дверь в роскошную ванную комнату и призывно поглядела на ребёнка.
   Но Ронни не шелохнулась.
 — Иди. Там всё есть: горячая вода, полотенце, салфетки.
 — Я схожу, когда ты уйдешь.
   Сесилия, казалось, ничуть не удивилась.
 — Хорошо. Конечно. — И вышла из спальни, затворив дверь и защелкнув замок.

   Ронни сняла куртку, сходила в туалет, с удовольствием вымыла руки и лицо горячей водой, вытерлась хрустящим полотенцем, вернулась в спальню, скинула кроссовки, забралась с ногами на диванчик, легла на бок, укрылась своей курткой и, положив голову на ладонь, закрыла глаза. Заснуть она не могла, страх по-прежнему не отпускал её, но с закрытыми глазами ей стало легче, как будто она могла на минуту обмануть себя, представив, что она вовсе не в логове бандитов, а в каком-то уютном безопасном месте. Может, даже она лежит на упругой кушетке под тяжелым пледом в комнате мистера Хендриксона, и все эти жуткие люди ей только приснились.

   Но она заснула, и разбудил её звук открываемой двери. В комнату вошли Лула, Клиф и за ними Сесилия. Ронни моментально села, торопливо спустив ноги с кожаного диванчика. Она испугалась, что её накажут за то, что она забралась на него с ногами. Но эта мысль тут же улетучилась. Ронни охватил гораздо более сильный страх. Они пришли за ней и сейчас куда-то поведут. Но никто ничего ей не сказал. Лула прошелся по комнате, оглядываясь. Клиф и Сесилия стояли возле двери. Лула подошел к огромному панорамному окну и осмотрел его. Окно представляло из себя монолитный стеклопакет в мощных рамах и не предназначалось для открывания. На верхнем углу тускло подмигивал красный огонёк датчика сигнализации. Даже если представить невообразимое, что девчонка каким-то образом разобьет тяжелое закаленное стекло, ей не удастся убежать. Тут же сработает сигнализация на пульте охраны. Лула остался доволен. Он всегда старался исполнить распоряжение босса максимально дотошно и скурпулезно. Если велели запереть девчонку, то надо было добиться, чтоб так оно и было. Он знал, что кое-кто называет его «прирожденной шестёркой», но ему было плевать на это. Он вернулся к Ронни и, усевшись в кожаное кресло напротив, холодно поглядел на ребенка. Он разглядывал её как рыба, без малейшего сочувствия, и прикидывал, что делать с ней дальше. Он был уверен, что Энди не вернется, он же не дурак, и значит надо будет утром исполнять волю босса — передавать девчонку в «Свитлэйк». И всё же ему было любопытно, что чувствует этот маленький человечек.

 — Ты правда его дочь?
 — Да.
   Лула поджал губы. Затем указал на электронные часы на полке.
 — Знаешь, что с тобой будет, если он не приедет к восьми утра с деньгами?
   Ронни долго молчала.
 — Нет, — тихо сказала она.
 — Тебя разденут догола под лампами, сфотографируют в разных позах и выложат твои фотки на сайты для извращенцев. К обеду ставки взлетят, проведут аукцион, и вечером тебя приоденут, упакуют и отвезут к тому уроду, который заплатил за тебя больше всех. И он будет делать с тобой всё, что придет в его больную голову. Так будет продолжаться каждый день, пока ты не потеряешь товарный вид. А когда потеряешь, тебя продадут в самый гнилой бордель в Харви. Будешь в подвале обслуживать торчков за дозу паленого крэка и миску пустых макарон. Пока не сдохнешь от заразы или пока какому-нибудь пьяному скоту не покажется, что ты недостаточно стараешься, и он не вышибет тебе мозги об стену.

   Ронни не могла пошевелиться и не могла оторвать взгляда от жутких «рыбьих» глаз этого ужасного человека.
 — Не забудь перед смертью вспомнить своего замечательного папашку, — добавил Лула, поднимаясь.

   Встав, он еще какое-то время глядел на ребёнка. Затем пошел к двери. Ронни услышала, как Клиф что-то недовольно сказал по-испански, но Лула лишь огрызнулся: «Не лезь не в своё дело!»

   Когда все ушли, Ронни продолжала неподвижно сидеть. Из глаз её катились слезы. Ей казалось, что какая-то сила сдавливает её голову, и еще чуть-чуть — и голова взорвется. И слезы текли всё быстрее, сильнее, словно бы старались избавить голову от этого давления. Ронни стало трудно дышать, нос заложило. Мысль о том, что Энди ещё может приехать, почти напугала её своей удушливой убогой лживостью. Она, Ронни, никому не нужна, так было всегда, и это закономерный конец. Закономерный. Слезы продолжали течь безостановочными ручьями. Ронни взяла свой пуховичок, прижала его к себе и согнулась, будто ей было больно.
   
   15.
   
   Энди гнал машину на север, стремясь как можно скорее оставить этот проклятый город у себя за спиной. Снег повалил с новой силой, но Энди и не думал притормаживать. Однако где-то под Кеношей, прямо перед очередной развязкой, фары его «Тойоты» уперлись в бесконечную вереницу красных стоп-сигналов. Трасса впереди была намертво заблокирована. Энди выругался. Но прежде чем упереться в пробку, он успел заметить справа указатель съезда. Там, за заснеженным полем, ярким пятном светилась вывеска заправки Shell. Он решил заправить машину, взять кофе и заодно узнать, из-за чего пробка. Он повернул на полосу отчуждения, проехал по дуге съезда и вырулил к заправочным колонкам. Остановился у колонки и хотел выключить двигатель, но продолжил сидеть, неотрывно глядя на падающий за окном снег. Пока он мчался по трассе, его голова как будто была пуста, наполненная шумом мотора, но как только он остановился, поток тревожных неудобных мыслей, от которых он словно бы пытался убежать, настиг его в тишине салона.

   «Надо вернуться», — прозвучало в его голове так ясно, будто кто-то рядом сказал это вслух. Энди нахмурился. Ему некуда возвращаться и незачем. Сегодня, вернее уже вчера, ему сказочно повезло: он прошел по самому краю и остался жив, отделавшись помятой физиономией и ноющими ребрами. Теперь он богат и свободен, и выбрасывать такое везение на помойку он точно не собирается. И он еще раз твердо повторил про себя: ему некуда и незачем возвращаться. Но эта твердость тут же расползлась, как старая гнилая ткань. Неприятные мысли заворочались в душе, как противные насекомые. Бон конечно же исполнит обещание, в этом можно не сомневаться. Если уж он целых двенадцать лет хранил свою злобу, то он не отступит и сейчас. Девчонку сотрут в порошок. У Энди сильно зачесалась голова, словно те самые насекомые-мысли выползли из неё и теперь зудели прямо на коже черепа. Но до девчонки ему дела нет. Она сама во всем виновата. Глупая сопливая попрошайка, которая хотела хорошо поесть за чужой счет и думала, что нашла себе подходящего дурака. Ей просто не повезло, но это только её проблемы.

   Он вспомнил, как она подошла к его столу: большеглазая, растрепанная, в своем зачуханном пуховике. Ей явно было страшно. Но, видимо, голод был сильнее страха. И она решилась рискнуть. Но ей не повезло. Его, Энди, это никак не касается. И он постарался выкинуть её из головы. Но мысли тут же потекли в другом направлении. А если бы она не подошла? Или он бы сразу прогнал её? Что бы с ним тогда сейчас было? Он отчетливо припомнил, как лежал в снегу на асфальте: тело вздрагивало от ударов, боль мешалась с холодом, и где-то в самой глубине груди уже как будто что-то остывало — в сознании рождалась смиренная мысль, что это конец. И он посмотрел на неё, а она на него. И она бросилась к нему, едва ли не упала на него, прикрывая его собой, и визжала, что он её отец. Зачем она это сделала?

   Энди вдруг ощутил сильную дурноту. «Это что ещё за чёрт?» — сердито подумал он. Он снова попытался выбросить Ронни из головы и сосредоточиться на том, что делать дальше. Ему надо добраться до Канады. Главное, чтобы на границе всё прошло хорошо. И он представил, каким свободным он почувствует себя, когда таможенный пункт останется за спиной. Он подумал о Лине, представил встречу с ней и её семьей. Как он будет крепко обнимать её, хлопать по плечам розовощеких гладкокожих племянников и пожимать широкую ладонь холеного сытого инженера АЭС. А в этот момент где-то в подвале на широкой кровати будет сидеть насмерть перепуганная Ронни. Вокруг будут устанавливать софиты и фотокамеру на треноге. Потом какой-то мужчина или женщина прикажут ей раздеваться. Полностью, догола. И как она, возможно, попытается отказаться, и тогда её ударят. Не сильно, и чтобы, конечно, без синяков. Скорей всего, ударят по голове. И она заплачет и начнет раздеваться. Потом начнется фотосъемка. Её будут заставлять принимать какие-то позы и, может, даже требовать, чтобы она улыбалась. А он, Энди, в это время будет сидеть в теплой уютной гостиной за большим семейным столом и слушать радостное щебетанье сестры, накрывающей на стол сверкающую посуду. Может, даже у них есть какое-то специальное кружевное белье детских размеров. Они заставят девчонку натянуть на себя это детское бикини и снова продолжат съемку. А завтра поздно вечером, когда он, Энди, улыбаясь, будет есть грудинку с оливками, Ронни в закрытом фургоне привезут в дом её первого клиента.

   Энди снова ощутил тошноту, ему даже показалось, что у него жар, весь живот сдавило, словно его стянули тугими ремнями. Зачем она это сделала? Зачем помешала убить его? Что ей нужно было от него? Он снова постарался взять себя в руки. В любом случае думать не о чем. Он не может вернуться. Это просто бессмысленно. Бон всё равно либо убьет его, а девчонку выложит на «Свитлэйк», либо, чего доброго, поверив, что она ему дорога, прикажет измываться над ней у него на глазах. Бон — конченная мразь, и выхода нет. Если он вернется, то просто вдобавок к её жизни погубит и свою. А она сама виновата. Ей просто не повезло, он тут ни при чем. В этом проклятом «Свитлэйке» сотни, если не тысячи детей еще и младше, чем она. Им не помочь. Им просто не повезло.

   Ему стало так омерзительно, так гадко на душе, что захотелось дико, яростно закричать или расплакаться, разрыдаться, но чтобы только вытолкнуть из себя это невыносимое гадкое ощущение бессилия и, почему-то, вины — все равно вины. Он распахнул дверь, впуская морозный воздух. С полминуты он жадно вдыхал его ртом. Посмотрел на экран навигатора: трасса впереди окрасилась в зловещий бордовый цвет, упираясь в значок аварии. Он вышел из машины и огляделся. Возле двух других колонок заправлялись автомобили. Из магазинчика при заправке выходили люди. Он увидел детей, мальчика и девочку, они шли со своей матерью и чему-то смеялись. «Этим повезло», — подумал он почти с ненавистью, — «а ей нет». Но это не его вина. И он в который раз попытался напрочь выкинуть Ронни из головы, навсегда забыть её большие зеленые глаза.

   Как только он вставил карту в прорезь, включился TV-экран, встроенный в колонку, и бодрый, неестественно громкий голос диктора из динамика начал предлагать купить два хот-дога по цене одного. Энди смотрел, как на табло быстро сменяются центы и галлоны, и старался ни о чем не думать. К водительской двери автомобиля у соседней колонки подошла та самая мамаша — она уже усадила детей на заднее сидение.
 — Простите, мэм, не знаете, из-за чего затор на дороге? — обратился к ней Энди.

   Женщина повернулась к нему, и по её лицу скользнула то ли гримаса страха, то ли неприязни, то ли всё вместе. Энди посетовал на себя: он уже и забыл, что выглядит как страшилище из подворотни.
 — Говорят, фура перевернулась. Пару часов вроде как понадобится, чтобы всё убрать.

   Энди кивнул в знак благодарности. Женщина быстро залезла в свой внедорожник, и Энди, хоть и не смотрел больше в её сторону, чувствовал, что она испуганно следит за ним из-за стекла.

   Заправив «Камри», Энди вернулся за руль и посмотрел на часы на экране в панели: 04:18. «Ему уже все равно не успеть», — подумал он с облегчением. Бон сказал явиться к восьми утра, и можно не сомневаться, что, опоздай Энди хоть на минуту, Бон использует это как предлог, чтобы уничтожить и Энди, и Ронни. Хотя конечно Кровавому Бону не нужен никакой предлог, и вернись Энди обратно даже вовремя — конец для него и Ронни всё равно один. Бон не отпустит их.

   Энди отъехал от колонки на парковку сбоку от магазинчика заправки. Остановился — ему хотелось покурить, все равно смысла выезжать на трассу сейчас не было, пока не уберут фуру. Но снова посмотрел на часы, и внутри будто лопнула струна: если будет гнать, а трасса на юг почти пустая, то еще можно успеть. Можно.

   Он выехал с территории заправки на дорогу. Можно было либо вернуться на полосу хайвея I-94 North, усеянную вереницей красных огней, либо свернуть направо на въезд на эстакаду, которая, совершая над магистралью петлю, вела на противоположную полосу I-94 South, ведущую обратно на юг. Энди свернул на эстакаду. Мост гулко пропел под колесами, когда он пролетел над замершим хайвеем. С высоты было видно, как вдали мигают огни полицейских машин в районе Кеноши. Спустившись по петле развязки, он нырнул в крутую петлю въездного пандуса и выехал на пустую полосу, ведущую обратно в город. Он вдавил педаль газа, чувствуя, как «Камри» послушно и уверенно набирает ход. На цифровой панели тут же вспыхнул и начал тревожно пульсировать красный круг со стрелкой. Машина предупреждала: он идет восемьдесят пять там, где положено шестьдесят пять. Но Энди было уже на всё плевать. Лучше уж он сдохнет на парковке перед гаражом Бона, чем будет есть запеченную индейку за столом сестры, зная, что в эту минуту какой-то ублюдок кладет голую Ронни перед собой на кровать и заставляет раздвигать ноги. И свет гаснет в её глазах. Гаснет навсегда.
   
   16.
   
   Лула бесшумно переступил порог кабинета. В глубине комнаты, у камина, где догорали толстые березовые поленья, стояло массивное кресло с высокой спинкой. Бон сидел в нем, почти полностью скрытый складками тяжелого кашемирового пледа в клетку. Его голова бессильно опустилась на грудь. Лула так же бесшумно приблизился к креслу. Стены, отделанные тяжелыми дубовыми панелями, казалось, впитывали любой звук, превращая шаги Лулы в едва слышный шорох. Лула замер в двух шагах от кресла. Тишину нарушало только уютное потрескивание дров и мерное, чуть сиплое дыхание хозяина дома. На низком столике рядом с креслом стоял недопитый стакан виски и лежал скрученный журнал. Лула собрался было выразительно покашлять, как вдруг Бон, не открывая глаз и не меняя позы, прошелестел:
 — В чем дело?
   Лула усмехнулся про себя: старый волк всегда настороже, к нему не подобраться незамеченным.
 — Он вернулся.
   Бон открыл глаза, поднял голову и, прищурившись, поглядел на огонь.
 — Деньги?
 — Всё в порядке. Сто кусков чистым налом.
 — Сколько сейчас?
 — Без двадцати восемь.
   Старик хмыкнул.
 — Успел, гаденыш.
   Лула нахмурился.
 — Какая разница. Всё равно он крыса и сдохнет как крыса. Я уже приказал, его схватили. Спиннер ему ствол в пасть засунул. Только скажите.
   Бон молчал, приоткрыв рот как слабоумный. Но потом его губы раздвинулись в неприятной улыбке.
 — Не-еет, — протянул он. — Не пойдет. Я вроде как заключил сделку.
 — Какая сделка с крысой?! Вы, считай, из-за него четыре года в Марионе чалились. Ему пуля в рот — это как подарок, его бы по-хорошему надо в дробилку опустить.
 — Не с ним, с ней.
 — С кем «с ней»? С этой ссыкухой малолетней?
   Бон слабо, но довольно усмехнулся и сказал:
 — Пусть берет свою девку и проваливает. Отпустите их.
   Лула с раздраженным удивлением уставился на босса. Но Бон уже закрыл глаза и откинул голову на спинку. Было ясно, что решение принято.
   
   17.
   
   Замок в двери щелкнул, и Ронни резко выпрямилась. В комнату вошел Лула.
 — Одевайся, идём, — хмуро велел он.
   Ронни испуганно посмотрела на часы: почти восемь.
 — Куда? — тоненько проговорила она.
 — Одевайся, — грозно повторил мужчина.

   Её руки дрожали так сильно, что она едва могла справиться с пуховиком. Надев его, натянула на ноги кроссовки и встала. Лула вывел её из дома.

   На улице всё еще было темно, и только двор освещали редкие фонари. Слева возле гаража всё так же стоял огромный черный «Форд». В стороне от него, ближе к выезду из аллеи, находилась еще одна машина — серый седан. Лула указал на него.
 — Тебе туда.

   Ронни глядела на Лулу, ожидая, что он ещё что-то скажет, объяснит ей, куда её повезут. Но он только устало добавил:
 — Проваливай.

   И она пошла к темной неизвестной машине. Ноги были как ватные. Утренний морозный воздух щипал кожу, и слезы в глазах превращались в льдинки. Ужас, который не отпускал её всю ночь, теперь почти доконал её, намертво застряв в голове глухой ноющей тяжестью. Она понимала, что вот прямо сейчас, в эту минуту, начинается всё то, что ей пообещал Лула. Её отвезут в какое-то страшное место, где её разденут и начнут фотографировать. Это будет омерзительно, унизительно. Но самое жуткое случится вечером. Ей стало так плохо, что она поняла, что сейчас упадет. И, кажется, страшней всего была та оглушающая обыденность, с которой всё это происходило. Пустая заснеженная парковка в синих утренних сумерках, серая машина, гнетущая тишина зимнего леса вокруг.

   Ронни остановилась у задней правой двери автомобиля. В голове слабо звякнула мысль попробовать убежать в лес. Но ей было очевидно, что её тут же поймают. Эта бессонная жуткая ночь настолько высосала из неё все силы, что она с трудом могла поднять руку. Она дернула ручку, но дверь не открывалась. Только с третьего раза Ронни сумела открыть её. Она залезла на сиденье, захлопнула дверь и вжалась в неё, не смея взглянуть на водителя.
 — Ты как?

   Она ошалело уставилась на человека за рулем. Выглядел он по-настоящему жутко: не лицо, а темно-багровая уродливая одноглазая маска какого-то чудовища. Но вместо страха в её голове возникла какая-то неимоверная бескрайняя пустота, в которой она как будто слышала только грохот собственного сердца. Она не могла понять. Или боялась поверить.

   Энди, увидев её бледное взволнованное лицо, вздохнул и сказал:
 — Не бойся. Теперь уже всё хорошо. Скажи адрес, где ты живешь?
   Но она не могла. Слезы затопили её глаза и потекли по холодным щекам. Она сидела, всхлипывала, вытирала глаза, шмыгала носом и всё смотрела на Энди, словно не в силах поверить, что он настоящий.
 — Правда, всё хорошо, — сказал он, с трудом выдерживая её взгляд. Потом отвернулся и включил передачу. Вырулил с парковки и покатил по мрачной сосновой аллее. Ронни назвала адрес, и он кивнул:
 — Да, знаю, где это.

   И дальше в течение всей поездки никто из них не проронил ни слова. Пока Энди вез её домой, его не покидало странное, совсем незнакомое ему чувство — он никак не мог определить его, этакая странная смесь радости с досадой, огорчения с маленьким счастьем.

   Он доехал до самого дома Ронни и остановился у тротуара напротив, через дорогу. Потом они минут пять просто сидели в автомобиле и молчали. Ронни к этому моменту уже вполне успокоилась — страшная ночь таяла в её сердце точно так же, как темнота за окном. Снег прекратился, Ронни глядела на свой дом и чувствовала, как её старый привычный мир, который она уже считала навсегда утраченным, возвращается к ней. Наконец Энди повернулся к ней и как-то через силу спросил:
 — Ну, ты как?
   Ронни посмотрела на него.
 — Почему они хотели убить тебя?
 — Старые счеты. Кровавый Бон считает, что я предал его двенадцать лет назад, хотя этого не было.
 — Ты тоже бандит?
 — Нет. Нет. Тебе не нужно бояться меня.
 — Я не боюсь. А почему ты вернулся? Они же могли просто забрать деньги и всё равно убить тебя.
   Энди посмотрел куда-то в сторону.
 — А ты зачем полезла отбивать меня от них? Они в горячке могли запросто пришибить тебя.
   Она неопределённо пожала плечами:
 — Ну не хотела чтоб тебя убили.
   Он повернулся к ней и они какие-то секунды молча глядели друг на друга. Потом Ронни спросила:
 — Ты поверил, что я твоя дочь?
 — А ты моя дочь?
   Она отрицательно покачала головой.
 — Я подслушала твои разговоры по телефону на вокзале.
   Он усмехнулся, и на его избитом лице это выглядело устрашающе.
 — Жаль, — сказал он.
 — Что жаль?
 — Значит, тебя зовут не Ронни Уильямс?
 — Ронни. Только фамилия другая.
 — Какая?
   Она посмотрела в окно и после долгой паузы сказала:
 — Лидман.
 — Ну что ж, приятно познакомиться, мисс Ронни Лидман. — Он попытался произнести это бодро, с улыбкой, но своим разбитым ртом и распухшими губами у него вышло только сипло и неразборчиво прохрипеть.
 — Мне пора идти, — произнесла она с чуть уловимой сухостью и взялась за ручку двери.
 — Постой. — Он замялся. — Давай... я дам тебе немного денег.
   Она внимательно поглядела на него, подумала и решительно сказала:
 — Мне нужно 570 долларов.
 — Почему именно 570?
   Ронни вздохнула.
 — Если бы у меня было 570 долларов, я была бы самой счастливой девчонкой Аптауна.
   Энди почти рассмеялся, одновременно морщась от боли в разбитых деснах и губах. Он вытащил пачку сотенных купюр и отсчитал шесть штук.
 — Держи.
   Ронни взяла деньги и убрала в карман пуховика.
 — Спасибо. Ты... уедешь в Канаду к сестре?
 — Думаю, да.
 — Тогда счастливого пути.
 — Спасибо. И послушай... Ты это... лучше прекращай искать себе «отцов» по вокзалам. Это может плохо кончиться.
   Она странно посмотрела на него. Попрощалась и вышла из машины.
   
   18.
   
   Оги Чейз по кличке Сырок яростно долбился в дверь Триши Холл на третьем этаже. Его пальцы, пожелтевшие от табака, с обгрызенными до самого мяса ногтями, с багровыми распухшими кровоточащими незаживающими заусенцами, дрожали так сильно, что он едва мог сжать кулаки. Он стучал по облезлому дереву двери и чуть не плакал. Оги всего ломало. Казалось, что сама кровь в его жилах превратилась в битое стекло, которое царапает сосуды изнутри при каждом ударе сердца. Кости внутри него стали тяжелыми и холодными, словно их залили жидким свинцом. Каждое движение отзывалось тупой, выкручивающей болью в суставах, будто невидимые щипцы медленно вырывали сухожилия. Сырка сильно трясло, его бил озноб, словно у него сорокоградусный грипп. Крупная, ритмичная дрожь сотрясала его худое тело, выбивая дробь зубами. Его кожа приобрела серовато-землистый оттенок, а на лбу, несмотря на холод, выступил липкий, вонючий пот, который заливал глаза и щипал веки. Вдобавок у него страшно зудела кожа на лице, на ладонях и особенно сильно на ступнях. Он уже не помнил, когда он снимал носки и кроссовки, и боялся это сделать, зная, что увидит жуткую мокнущую сыпь от грибка или какой-то другой заразы. Он изнывал от страданий, и всё, о чем мог думать, — это то, что он болен, очень болен, у него тяжелая болезнь и ему нужно лекарство.
 — Триш, сука... открой... — хрипел он, прижимаясь пылающим лбом к холодной двери. — Я болею...

   Перед глазами прыгали цветные пятна, и такие же пятна точно так же прыгали в голове. Он пытался собраться с мыслями, но они расползались как тараканы, оставляя в голове липкий хаос. Он вдыхал исходившую от него кислую вонь, и его мутило от самого себя.

 — Открой, Триш... Ради бога, пусти меня. Всего один «камень», и я уйду. Мне просто чтобы очухаться. Я сильно болею... Открой... Я же тебе кишки выпущу и заставлю жрать их с собственным дерьмом... Открой, детка.
   У него в ушах непрерывно громыхал адский, похожий на скрежет металла по стеклу шум. И он не понимал, что это: то ли шум тока собственной крови, то ли он и правда уже в аду. Он начал царапать дверь ногтями, скуля и подвывая. Его сильно тошнило — желудок сводило спазмами, хотя внутри не было ничего, кроме желчи и вчерашнего пива. Ему захотелось проблеваться.
 — Открой, сучка!! — заорал он.

   Он начал чесать себе лоб пальцами обеих рук, оставляя кровавые расчесы и пытаясь придумать, где взять деньги. Позавчера он украл электромясорубку прямо с заправленным в неё мясом у своей бабки, пока она вышла из кухни на звонок телефона. Он надеялся получить за неё баксов пятьдесят. Но потом его «накрыло», и он отлеживался на сыром матрасе у себя в квартирке. Когда он наконец добрался до Дьюка Шпица, скупщика на Уинтроп-авеню, мясорубка уже воняла протухшим мясом. Оги считал, что это мелочи, но Шпиц, зажав нос, послал его к дьяволу, не дав ни цента. И мясорубку он, кажется, выкинул в какой-то подворотне, Оги уже не помнил.

   Его мысли переметнулись на почтовые ящики в вестибюле. Кому-то могли прийти чеки на пособие или рекламные купоны на бесплатную еду, которые можно толкнуть за пару долларов местным мексиканцам. Нет. Это еще могло бы быть правдой в начале месяца, да и то хозяева моментально вытаскивали чеки и купоны, понимая, в каком мире они живут. Он подумал о медных трубках в техническом шкафу в подвале. Но тут же выкинул это из головы: раскурочить шкаф и вырезать медь у него не хватит сил, тем более без инструментов. Может, пойти в прачечную и попробовать расковырять монетоприемник? Нужна большая отвертка, а главное — это огромный риск. Если его поймают, хозяева прачечной не станут вызывать копов, они без всяких колебаний убьют его на месте и выкинут труп в ближайшую подворотню. Прачечные — святой бизнес.

   А ему нужна всего лишь двадцатка. Иначе его так «накроет», что он просто уже не сможет встать на ноги. Будет лежать и мочиться под себя, а если скрутит совсем жестко, то может даже «кончиться». Сырок не ощутил страха смерти, но только одну сплошную тоскливую злобу. Этот город под завязку набит «лекарством», дилеры на каждом углу, а он, сука, будет подыхать в своей вонючей холодной каморке только потому, что город пожалел ему один грамм «лекарства». Оги пришел в бешенство и начал пинать дверь Триши правой ступнёй. «Сука, подлая, жадная сука!» — то ли кричал он, то ли думал. «У самой уже жопа как колесо от фуры, а всё равно за доллар удавится!»

   В заднем кармане штанов у него был нож — обычный старый кухонный ножик с черной пластиковой рукояткой и треугольным четырехдюймовым лезвием из дешевой стали, слегка шатающимся в рукояти. Когда он выходил из дома, он увидел нож на столе и прихватил с собой с какой-то смутной мыслью, что ему нужно оружие. Сырок вынул его, едва не порезав пальцы. «Убью!» — подумал он неизвестно о ком. Ему пришло в голову, что можно начать стучаться во все квартиры подряд, закрыв глазок ладонью. Вдруг кто-нибудь да откроет. И тогда, угрожая ножом, можно будет быстро чего-нибудь прихватить. Уж наверняка на двадцатку он наберёт. Все эти мысли прыгали и крутились в его голове, словно в испорченном калейдоскопе, то и дело распадаясь на куски и обрывки, из которых он не мог составить ни одной логичной, доведенной до конца идеи. Его мутило, трясло, кожа зудела, кости ныли, желудок скручивало спазмами, и он был просто не в состоянии думать. Он то впадал в бешенство, то в жалость, и снова то пинал дверь, то скребся в неё, как щенок.

   Наконец он окончательно выбился из сил. Звук его собственной ступни, бьющей в дверь, отдавался в его голове как взрыв артиллерийского снаряда. И он, задыхаясь от бессильной злобы, развернулся и пошел вниз. Мысль о том, что он сейчас вернется в свою голую пустую квартиру без дозы, привела его в такое отчаяние, что он уже готов был начать бить ножом самого себя, только бы избавиться от этой мысли. Но, сходя по лестнице уже к площадке первого этажа, он неожиданно встретил девчонку в розовом пуховике и синей шапке. Девчонка поднималась наверх и, не обратив на него никакого внимания, попыталась проскользнуть сбоку. Оги схватил её за плечо левой рукой. В правой у него был кухонный ножик.

 — Деньги есть? — прохрипел он, едва сдерживая дрожь и чувствуя, как сердце бешено стучит, словно бы во всем теле сразу.
 — Нет. — Ронни попыталась вырвать руку, но Сырок держал крепко.
 — Деньги давай сюда! — злобно просипел он, дергая её за руку.
 — У меня нет денег. — Ронни посмотрела Оги в лицо и, кажется, моментально поняла, с кем имеет дело.
 — Деньги давай, сука!! — заорал Сырок.
 — Отпусти. У меня нет денег.

   В затуманенную голову Оги всё же пробилось рациональное осознание того, что у такой малявки, возможно, и правда нет денег. Только если какая-то мелочь. И собственное невезение окончательно вывело его из себя. Он резко дернул ребенка так, что у того клацнули зубы.
 — Снимай куртку. И шапку давай сюда. И рюкзак.

   Сырку как будто бы помнилось, что он где-то слышал, что детская одежда зачастую стоит дороже, чем взрослая. И уж конечно барыга Шпиц раскошелится на двадцать баксов за новенький пуховик, плюс еще и зимняя шапка и школьный рюкзак.

   Ронни снова попыталась вырваться. Оги рассвирепел и рванул её за руку так, будто хотел оторвать ей руку.
 — Не дергайся, сука! Снимай, сказал!
   Но Ронни не могла этого сделать. Просто отказывалась. В кармане куртки лежали шесть сотенных купюр — то немыслимое сказочное богатство, о котором она не смела и мечтать во всём своём детстве. Но эта страшная изматывающая ночь неожиданно подарила ей это богатство. Теперь оно было для неё всем. Её несбыточная надежда на маленькое счастье обрела реальность. Она не могла позволить себе выпустить эту реальность из рук. И вместо того чтобы послушно раздеться и отдать этому вонючему трясущемуся мужчине всё, что он хотел, она начала молча биться и вырываться.

   Сырок Оги обезумел. Девчонка ловко извернулась и чуть не выскользнула из его пальцев. Дикая злоба накрыла его: он не мог справиться даже с такой шмакодявкой. Он неумело два раза ударил ножом с шатающимся лезвием куда-то в шею девчонки. Во второй раз его пальцы соскользнули на лезвие, он порезался и отпустил нож. В тусклом свете подъездного фонаря он увидел обильный поток крови и испугался, что тот перепачкает детскую куртку и Шпиц снова пошлет его к дьяволу с таким товаром. Куртку надо было срочно снимать. Он схватился за неё двумя руками. Но упрямая девчонка всё ещё сопротивлялась. Озверевший Оги приподнял её и швырнул о лестницу, желая разбить ей голову. Ронни упала боком, с глухим стуком врезалась левой стороной черепа в бетонный угол ступени и мгновенно обмякла. Сырок как коршун набросился на неё, торопясь снять куртку.
   
   19.
   
   Когда Ронни ушла, Энди хотел было тут же и уехать, но странные взволнованные мысли обо всём пережитом этой ночью захватили его, и он сидел, уперев взор в синие сумерки за стеклом. Чёрт, как же хорошо, что он всё-таки вернулся за ней. Теперь ему было даже страшно представить, каким бы был его мир, если бы он не сделал этого. И мысль о потерянных ста тысячах не вызывала в его душе ничего. Уже где-то на подъезде к поместью Бона он остановился на обочине, отсчитал десять пачек, а остальные завернул в снятое с себя черное худи, купленное на станции Роузмонт, и спрятал сверток в углублении с «запаской» в багажнике «Камри». Тогда он не особенно верил, что они ему понадобятся. Он всерьез готовился к тому, что Бон убьёт его. Но всё-таки отпустит девчонку. Клиф отвезет её к станции метро и высадит там. Энди изо всех сил надеялся на это. Он знал, что Бон — мразь, но девчонку он мог, нет, не пожалеть (жалость — это не про Бона), но посчитать, что она все же вне игры, и раз уж сделка исполнена, то бог с ней, пусть идет. Энди крепко надеялся на это. И надо же: Кровавый Бон отпустил не только девчонку, но и его. Энди криво усмехнулся: кровавый старик, наверно, вообразил себя рождественским ангелом и решил совершить маленькое чудо.

   Энди чувствовал, как тихая радость заполняет его. Они оба с ней выскочили из этого кошмара. Это так странно. В этом бездушном безжалостном мире, «подлунной ледяной юдоли», как говаривал некий пастор, редко выпадает такая удача. Миром правят людоеды и педофилы. В лучшем случае — воры. И в таком мире редкая удача — это единственное, что остается у обычных людей. И им эта удача сегодня выпала. «А если бы я не вернулся, — снова подумал он, — я бы отправил в ад и эту девчонку, и себя». Энди не был уверен, что угрызения совести из-за Ронни прямо бы замучили его, отравив всю его жизнь. Но на душе было бы тягостно временами, он бы все равно думал о ней. И сейчас он чувствовал радостное облегчение, что это ему не грозит. Он усмехнулся, вспомнив, как уверенно она заявила, что будь у неё 570 долларов, она была бы самой счастливой девчонкой Аптауна. Как просто иногда кого-то сделать счастливым.

   Энди постарался стряхнуть с себя всю эту неуместную, как он решил, задумчивость. Что-то он уж сильно расчувствовался, а ему, между прочим, пилить и пилить до границы. Хотя глаза уже просто слипаются, да и тело всё болит, словно его всю ночь крутили в бетономешалке. И Энди решил, что надо ехать в мотель и хорошенько выспаться. Не хватало еще попасть в аварию накануне новой жизни. Он положил руку на рычаг, собираясь включить передачу, но в этот момент увидел, как из подъезда, куда ушла Ронни, выскочил какой-то лохматый тощий парень, слетел с крыльца и как безумный помчался по тротуару. Энди четко увидел в руках парня розовый пуховик и синюю шапку. Он проводил парня взглядом. Потом еще несколько секунд сидел с потемневшим лицом, не в силах поверить или принять, что эта ночь все-таки доконала его новую зеленоглазую знакомую.

   Не выключая двигатель, он выскочил из машины и побежал к подъезду, до самого последнего момента пытаясь уверить себя, что он просто что-то не так понял: да, у парня были какие-то тряпки в руках, но к Ронни это не имеет никакого отношения.

   Он нашел её на лестнице. Она бездвижно лежала на боку на ступеньках, по серому бетону вокруг растекалась темная, почти черная в этом свете лужа. Без пуховика, в коротковатом для неё белом обтягивающем свитерке и узких джинсах, она казалась совсем уж худенькой и маленькой. Светлые волосы закрывали её лицо. От шеи, пачкая белую кофту, расползалось огромное пятно. Энди не стал пытаться нащупать пульс или услышать дыхание. Он присел, подхватил её и поднял, аккуратно поддерживая её голову. Её хрупкое маленькое тельце показалось ему нечеловечески легким, словно игрушечным. Он увидел, что её голова вся в крови с левой стороны, увидел раны на шее и как оттуда толчками извергается кровь. Его сердце сжалось. Он бросился к машине.

   Энди ни о чем не думал, не смел думать: умрет — не умрет, сейчас главное — успеть до больницы. И ещё по возможности хоть как-то остановить кровь. Рана в шее — это очень скверно, в этом тельце и так-то крови на два с половиной стакана, и любая крупная кровопотеря для неё — это как пуля в голову. Он распахнул правую переднюю дверь «Камри», усадил ребенка на пассажирское кресло и, нажав на клавишу, откинул спинку максимально назад. Перехватил Ронни ремнем безопасности и защелкнул в замке. Снял с себя куртку. Рывком распахнул рубашку, отрывая пуговицы, стянул с себя, скрутил и прижал к окровавленной шее. Фланелевая ткань начала быстро впитывать кровь. Надо как-то удержать, чем-то примотать. Он глянул на бледное личико. Глаза закрыты, сама держать не сможет. Аптечка. Где она здесь? Энди сдвинул Ронни ближе к ремню безопасности и засунул под него ком рубашки, чтоб пока хоть как-то держалось. Он побежал к багажнику. Аптечки может и не быть — вещь необязательная. Но, открыв багажник, он нашел мягкий черный кофр на молнии с логотипом Toyota в сетке-органайзере в глубине. Схватил и вернулся к Ронни.

   Внутри аптечки были только жалкие пластыри и дохлые салфетки. Но еще — упаковки стерильной марли. Он разорвал зубами упаковку и приложил всю пачку марли к ране, а сверху снова придавил своей скомканной рубашкой. Увидел в кофре треугольную синюю косынку для перевязок. Схватил её, пропустил полотно косынки поверх рубашки, обернул вокруг шеи и затянул узел под правой рукой Ронни. Теперь хоть как-то будет держаться: ткань от крови набухнет, затвердеет, и это должно немного остановить кровь. Должно.

   Он вырулил на дорогу, задев чей-то автомобиль и лихорадочно соображая, куда ему ехать. Он выбрал Масонский медицинский центр Иллинойса. Из своего бурного прошлого он знал, что это один из лучших травматологических центров всего штата. И специалисты центра собаку съели на ножевых ранах и ЧМТ — если кто и сможет «вытянуть» девчонку, то это они. Ехать минут десять. Он вылетел с улочки Ронни на Шеридан-роуд и, вдавив педаль газа, помчался на юг. Несколько раз проехал на красный свет светофора, но в этот ранний час машин было мало, и серая «Камри» никому не помешала.

   Возле центра Энди не стал искать парковку, а въехал прямо под козырек скорой помощи «Ambulance Only / Emergency». Выскочив из машины и обегая капот, он громко закричал стоявшему возле входа пожилому охраннику в зеленой куртке:
 — Помогите! Ребёнок ранен! Скорей!

   Открыл переднюю дверь «Камри», отстегнул ремень и подхватил Ронни. С нею на руках бросился в сторону автоматических стеклянных дверей, из которых валил холодный белый свет. Охранник, окидывая взглядом окровавленного ребёнка и сильно избитого мужчину, уже что-то быстро говорил по рации. Стеклянные двери разъехались. Энди вбежал внутрь. В нос ударил резкий стерильный запах спирта и хлорки.
 — Помогите! Помогите!! Она истекает кровью! Ей порезали шею. Быстрее! — заорал он, хрипя и сипя разбитым ртом. — Да есть здесь кто-нибудь?!!

   Откуда-то из-за стойки ему навстречу выскочила дежурная медсестра-регистратор — полная чернокожая женщина в ярко-голубом медицинском костюме. Она коротко глянула на Ронни, вернулась к стойке, что-то там нажала и сказала в микрофон на гибкой стойке:
 — Травма, третий въезд. Детская. Нападение с проникающим ранением шеи.

   Через какие-то секунды к Энди и Ронни уже спешили люди. Из-за угла появилась пара санитаров с пустой каталкой. Почти одновременно из внутренних дверей вышел врач в синих скрабах, с шапочкой на голове и стетоскопом на шее — резидент или дежурный травматолог. За ним шла медсестра с металлической тележкой, заставленной стерильными пакетами и капельницами. За спиной Энди возникли охранники: тот пожилой с улицы и ещё один молодой.

   Санитары без лишних слов ловко подхватили тело Ронни и перенесли на каталку.
 — Что случилось? Когда? Чем ранили? — спрашивал врач, уже шагая рядом с каталкой и снимая с Ронни кустарный бандаж Энди.
 — Порезали ножом. Минут двадцать назад... — прохрипел Энди, пытаясь поспеть за ними.
   Врач быстро глянул на изуродованное лицо Энди с заплывшим глазом, на его перепачканную куртку, под которой теперь была только окровавленная майка, но ничего не сказал. Он уже вставлял в уши стетоскоп.
 — У ребёнка есть аллергии? Лекарства какие-то принимает? — это уже спрашивала медсестра, шагая с другой стороны.
 — Не знаю. Она выживет?

   Ему никто не ответил. Каталку уже вкатили в травматологическую комнату. Это было просторное, ослепительно яркое помещение, заставленное мониторами, прожекторами и стеллажами с инструментами. Ронни с её маленьким телом на широкой каталке казалась потерянной куклой. Здесь уже ждали ещё двое. Вторая медсестра начала резать ножницами свитер Ронни. Другой врач или фельдшер накладывал на палец ребёнка датчик пульсоксиметра, а на грудь — липучки для ЭКГ. Всё происходило молча и синхронно. Никто не кричал. Когда начали говорить, то говорили тихо и спокойно:
 — Давление?
 — 85 на 40. Пульс 140, сатурация 92.
 — Две крупные периферические линии. Нормальный физраствор, широко. Тип и кросс на четыре единицы эритроцитов. Известить нейрохирургию. КТ головы и шеи, как только стабилизируем.
   Энди с гулко бьющимся сердцем смотрел на Ронни. Слишком много крови, думалось ему. Слишком много для такой малышки. Он вздрогнул, когда какая-то женщина тронула его за плечо.

 — Вы отец? — спросила она. На ней была не больничная одежда. Социальный работник или сотрудник безопасности.

   Энди кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он видел, как в руку Ронни вводят толстую иглу капельницы, как её лицо под лучами операционных ламп кажется восковым и уже мёртвым.

 — Нам нужно заполнить бумаги. Полиция уже в пути. Вам нужно будет дать показания. С вами всё в порядке? Вам нужна медицинская помощь?
   Энди не отрывал взгляда от Ронни. Слово «полиция» негромко звенело где-то на периферии сознания.
 — Давайте вернемся в приемный покой. Здесь нельзя находиться.
   Энди последний раз глянул на Ронни и отвернулся. За спиной женщины маячили два охранника. Они все вместе вернулись к стойке, где сидела медсестра-регистратор.
 — Имя ребенка и возраст?
 — Ронни..., — хрипящий голос Энди застрял в горле, и он кашлянул. — Ронни Лидман. Родилась седьмого сентября шестнадцатого.
 — Ваше имя?
 — Томас. — Он снова закашлялся, морщась от боли в груди. — Томас Лидман.
 — Что случилось, мистер Лидман? — спросила женщина, внимательно разглядывая его лицо. — На вас и вашу дочь напали?
 — Да-а... На неё напал парень прямо в подъезде нашего дома. — Энди назвал адрес дома Ронни. — Парень белый, лет 25. Такой высокий, худой, лохматый, с черными волосами. На нём была зеленая куртка, не зимняя, а вроде ветровки. Он забрал одежду дочери. Розовый пуховик, синяя шапка.
   Пока Энди это говорил, он остро чувствовал, как два охранника, стоявшие сбоку, разглядывают его.
 — А вы где были?
 — На улице в машине, ждал, когда она выйдет. Но вижу — вылетел какой-то парень из нашего подъезда, в руках что-то розовое, и побежал по улице. Я пошел в дом и нашел её на лестнице.
   Женщина что-то усиленно записывала в блокнот, потом наклонилась к медсестре за стойкой и что-то сказала.
 — А с вами тогда что случилось?
 — Я... это в общем с этим не связано. Мне... можно мне к моей машине сходить? Хочу сигареты взять. Трясет всего.
   Женщина еще раз внимательно всмотрелась в него.
 — Конечно. Сходите.

   Энди медленно пошел к выходу. Охранники пропустили его вперед и пошли за ним. Сев за руль, он сделал вид, что полез в бардачок. Через стекло он видел, что оба охранника вышли вслед за ним на улицу, стоят у входа и смотрят в его сторону.

   Энди хорошо понимал, что загнал себя в капкан. Оставаться и дожидаться полиции он не мог. Полиция сразу выяснит, что он никакой не мистер Лидман и Ронни — не его дочь. К нему появится миллион вопросов. Он покажет им свои настоящие документы. Выяснится, что бывший зэк с избитой заплывшей рожей, по пузо перепачканный кровью, принёс в больницу изрезанного ребенка с разбитой головой. И сваливает это всё на какого-то лохматого парня в зеленой куртке. Ему никто не поверит. Детективы пробьют номера его машины, узнают, что она взята в аренду на имя Томаса Миллера. Поскольку машина вся в крови, её конечно же обыщут и найдут двести тысяч долларов. Его задержат как подозреваемого. Позже выяснят, что Томаса Миллера, бравшего в аэропорту в аренду автомобиль, не существует. Использование поддельных документов — это уже уголовное преступление. Из тюрьмы его уже не выпустят.

   Вариант номер два: он уезжает прямо сейчас. Охрана больницы бежит за ним, машет руками, кричит, но остаётся ни с чем. Они сообщают номера его машины полиции. Показывают видео с камер. Полиция быстро выясняет, что владелец «Камри» — прокатная контора, арендатор — Томас Миллер. И это конец для старины Томаса Миллера, он может забыть о пересечении канадской границы. Его сочтут как минимум причастным к тяжкому уголовному преступлению — нападению на ребенка, его внесут в базы розыска и скорей всего выпишут ордер на его арест. Офицеры Погранично-таможенной службы не пропустят его.

   Энди решил и правда наконец покурить. Вытащил из кармана изрядно измятую пачку красного Pall Mall, выудил из неё целую сигарету, прикурил от зажигалки с волком и с удовольствием затянулся. Открыл окно и выпустил струю дыма, наблюдая за охранниками. Он чувствовал себя очень спокойно. «Ну что ж, тогда прощай, старина Томас Миллер, все равно мне не нравилась твоя дурацкая фамилия». Он усмехнулся про себя: выходит, китаец Док станет богаче ещё на пять тысяч долларов. Потом подумал о Ронни. Да, конечно, он мог не приезжать на машине к самому входу больницы, а бросить её в темном переулке за пару кварталов и принести Ронни сюда уже на руках. Он мог бы так сделать, и это спасло бы старину Томаса. Но для Ронни это значило бы пару лишних минут до того, как она попадет к врачам. Ему никогда не узнать, сыграли бы эти минуты какую-то роль или нет. Но рисковать этой девчонкой он больше не хотел. Он вдруг подумал о том, что бы случилось, если бы он уехал от её дома сразу, как она вышла из машины, а не сидел бы там, глазея в окно и думая не пойми о чем. Ему стало очень страшно, и он выкинул это из головы. Он снова вспомнил, как она твердо заявила, что будет самой счастливой девчонкой Аптауна, если получит 570 долларов. «Только попробуй не выжить и не стать счастливой девчонкой, коза мелкая», — подумал Энди, чувствуя, как его сердце омывает волна чуть ли не самой настоящей нежности, и сам поражаясь этому. Он выбросил сигарету, включил двигатель, перевел рычаг в положение R и начал быстро сдавать назад. Охранники у входа явно напряглись, но еще стояли на месте. Энди остановился, перевел рычаг и, сильно газанув, ушел в крутой поворот к дороге. В зеркало заднего вида он увидел, что охранник, тот, что моложе, и правда бросился следом и даже хватается за кобуру. А пожилой взялся за рацию. Но они его не волновали, и он снова подумал с шутливой угрозой в адрес Ронни: «Только попробуй мне не выжить».
   
   20.
   
   Ронни стояла в прихожей своей квартиры и рассматривала себя в зеркало. Шла уже вторая неделя февраля, с момента нападения прошло почти полтора месяца, но она все еще выглядела похудевшей, осунувшейся, с синевой под глазами и удивительно фарфорово-белой кожей. Но её главным образом беспокоили два шрама на шее. Она поворачивала голову то так, то эдак, разглядывая их. Это были две тоненькие розовые ниточки длиной 2–4 сантиметра. Доктор сказал ей, что к лету они побелеют, станут совсем незаметными и беспокоиться не о чем. Но Ронни беспокоилась. Она вспоминала Линду Гамильтон, её бородавку под нижней губой и свои мысли о том, что, возможно, из-за этого мисс Линда одинока. И Ронни с некоторым волнением думала: не случится ли так, что из-за этих шрамов, когда она вырастет, все мужчины станут обходить её стороной и у неё никогда не будет мужа? Но затем она убеждала себя, что всё это, конечно, глупости. Тогда она снимала с головы серую шапку-бини и разглядывала свои волосы. Врачи выбрили на левой стороне головы над ухом участок размером примерно с ладонь; он уже немного зарос, но все равно выглядел как жуткая проплешина, и Ронни теперь повсюду ходила в шапке, даже дома.

   Она вздохнула, вернулась в комнату и подошла к окну. За эти полтора месяца кое-что изменилось в её жизни, и кое-что даже как будто бы к лучшему. Мать, например, наконец сделала для дочери собственные ключи, и у Ронни теперь действительно был дом — дом, в котором дверь для неё всегда открыта. Ей больше не нужно было шататься по улицам, магазинам и прачечным. К тому же мать перестала напиваться до мертвецкого состояния и никого не водила в гости. Ронни не особенно обольщалась на этот счет: такие проблески случались и раньше, но потом мать обязательно срывалась. Однако если им удастся пожить как нормальная семья хотя бы 3–4 месяца — это уже очень здорово. Она вспомнила, как впервые после нападения увидела мать в палате. Она сидела в пластиковом кресле у кровати, ссутулившись и вцепившись в свои колени. На ней была чистая, отглаженная кофта, а от волос сильно пахло дешевым парфюмом, которым она, видимо, пыталась перебить застарелый запах перегара и табака. Вид матери тогда ошарашил Ронни. Она выглядела постаревшей лет на пятнадцать, просто какой-то старухой, смертельно напуганной, уставшей и с ужасно опухшими глазами. Увидев, что Ронни смотрит на неё, она вскочила, подошла и осторожно взяла её за руку. Мать говорила какие-то странные путаные слова о том, как она любит свою малышку, и Ронни видела, как из её опухших тусклых глаз катятся слезы. И до неё медленно доходило: мать, кажется, и правда сильно переживает из-за того, что случилось. Она действительно боялась потерять её! И когда мать ласково гладила её, Ронни чувствовала растерянность, почти что неловкость.

   Ронни глядела на заснеженную улицу и припаркованные машины. Сегодня был третий день, как она вернулась в школу. Там она теперь была почти знаменитостью. Все в той или иной мере знали, что с ней случилось, и глядели на неё с любопытством и, как показалось Ронни, иногда со страхом. Мира навещала её дома и рассказывала, что в школе ходят слухи, будто какой-то жуткий, совсем отмороженный наркоман разбил молотком Ронни голову и перерезал горло десантным ножом. И всё-таки она чудом выжила. А парень старшей сестры Миры, тот, что был из «Мрачных жнецов», хотел встретиться с Ронни и заочно пообещал, что теперь её никто не тронет ни на районе, ни тем более в школе. Учителя тоже уделяли ей повышенное внимание, постоянно спрашивали, как она себя чувствует, не устала ли она. Ей позволяли не делать домашние задания, ходить только на два-три урока, разрешали в любой момент уходить домой, если ей захочется, а охрана у рамок на входе школы пропускала её без обычного досмотра, просто махая рукой. Ронни повсюду была в своей шапке-бини, даже на уроках в классе, и носила свою шапку почти с гордостью. Впрочем, школа все равно оставалась школой, Ронни, как и прежде, там не нравилось, и она, пользуясь своими привилегиями, после ланча сразу же уходила домой. Теперь, когда у неё были собственные ключи, она с радостью возвращалась в свою квартиру, обязательно тщательно запирала дверь и валялась на кровати сколько влезет. У неё иногда сильно болела голова, а яркий свет и громкие звуки очень быстро утомляли её, так что ей всё больше было по душе просто лежать в сумрачной комнате, сладко дремать или думать о всяких разностях.

   После нападения какого-то особого страха перед улицей и незнакомцами Ронни не испытывала. И даже в сам подъезд она входила без всякого волнения и бестрепетно проходила по той лестнице, где полтора месяца назад лежала на ступенях с разбитой головой и разрезанной шеей. Ронни не задумывалась над этим, всё, что случилось, она воспринимала вполне обыденно, как часть той бедной непростой жизни, что ей выпала от рождения. Скорее наоборот, она думала о тех маленьких радостях, которые появились в её жизни после нападения. Пока мать воздерживалась от пьянства, в доме почти всегда были продукты, и по вечерам мать иногда даже что-нибудь готовила, и Ронни ела что-то горячее и свежее, а не холодные консервы и картонные сэндвичи. Из своего госпиталя вернулся мистер Хендриксон. Новость о том, что произошло с Ронни, произвела на него сильное впечатление. Он приходил навещать её, когда она в январе еще лежала в постели и никуда не выходила из квартиры. Сидел возле неё, гладил её руку и что-то бормотал на своих таинственных языках, и Ронни готова была поклясться, что видела в его глазах слезы. Он натаскал матери Ронни кучу продуктов, сладостей и витаминов. А когда Ронни уже сама ходила к нему в гости, он и там постоянно закармливал её разными вкусностями, поил чудесным какао и вечно угощал разными фруктовыми йогуртами, напирая на то, что молочные продукты очень полезны для выздоравливающего организма. Дошло до того, что Ронни впервые в своей жизни уже не могла смотреть на еду, но послушно всё съедала и выпивала, чтобы не обижать мистера Хендриксона.

   Мисс Линда Гамильтон также была взволнована произошедшим и заботилась о Ронни чуть ли не с материнской нежностью. Она следила за самочувствием Ронни, давала ей какие-то принесенные из больницы витамины, осторожно делала ей массаж рук и ног и изо всех сил пыталась развлекать, отвлекать от мрачных мыслей. Насколько Ронни поняла, мисс Линда, видимо, считала, что Ронни, помимо физической травмы, пережила еще и глубокое психологическое потрясение и, возможно, живет под тяжким гнетом страха того, что случившееся насилие может повториться. Самой Ронни не казалось, что она психологически как-то сильно пострадала: её не мучили ночные кошмары и ужас не вгонял её в паралич, если она вдруг кого-то встречала на улице или даже в подъезде. Единственное, что ей досаждало, — это приступы сильной головной боли и порой выворачивающей наизнанку тошноты. Но мисс Линде, конечно, было виднее, и Ронни с удовольствием включалась во все игры, что женщина придумывала для неё. Кроме того, был еще один аспект, почему Ронни тянуло быть с Линдой. В больнице Ронни насмотрелась на медсестёр. Ей очень понравились эти улыбчивые, сильные, спокойные женщины, и её желание стать одной из них только усилилось. Поэтому она часто расспрашивала мисс Линду о различных деталях и самой профессии, и о том, как можно стать медсестрой, не заканчивая колледж. Мисс Линда честно говорила, что работа это непростая, порой весьма трудная и изматывающая, особенно в роли помощника медсестры, когда тебе достается самая грязная, неприятная и тяжелая часть ухода за больными людьми. Но Ронни это не напугало, и она крепко запомнила, что те самые трехмесячные курсы на помощника медсестры, которые может пройти кто угодно, стоят 1500 долларов. Между прочим, Линда рассказала, что в больницах теперь очень ценится, когда человек знает испанский язык, такой сотрудник быстро продвигается наверх, и что она сама с нового года всерьез начала заниматься испанским. Ронни сразу тоже загорелось изучать язык, тем более что она уже знала много слов на испанском из своего школьного общения. И поспешила это продемонстрировать мисс Линде. Та заверила, что у неё прекрасное произношение. Ронни так сблизилась с мисс Линдой, что даже иногда решалась вести с ней «девчачьи» разговоры, подобные тем, что вела с Мирой. И среди прочего спросила: не станут ли в будущем мужчины шарахаться от неё из-за шрамов на шее? Мисс Линда так весело и долго смеялась, что Ронни поняла, что сморозила глупость. Отсмеявшись, мисс Линда заверила её, что мужчин, которых бы беспокоили женские шрамы, в природе, насколько ей известно, не существует. Скорее даже наоборот — шрамы притягивают мужчин. Но ей в любом случае беспокоиться не о чем. К тому моменту, как ей исполнится шестнадцать лет, два её шрама станут практически незаметными, просто две крохотные, чуть белее, чем остальная кожа, линии толщиной с волос. Но все же Линда принесла ей какой-то силиконовый крем, который ускорял заживление кожи, и Ронни усиленно мазала им свои шрамы. Так, на всякий случай.

   Ронни вернулась в зашторенную сумрачную спальню и улеглась на кровать.
   Она подумала об Энди. Почему-то о нём, о Кровавом Боне, о Луле, о той страшной ночи, что она провела в поместье Бона, Ронни решалась вспоминать только в полном одиночестве и чаще всего в темной комнате в постели перед сном. Это была её тайна. О Боне и Энди она не рассказала ни единой живой душе. Даже Мире, с которой делилась всем на свете. Вот только причины у этого были разные. Как ей казалось, о Кровавом Боне она не рассказывала, защищая саму себя, а об Энди — защищая его. И ещё разница была в том, что о Боне её никто и не спрашивал — это действительно было только её тайной, а вот об Энди её расспрашивали очень долго и настойчиво.

   В больнице, как только Ронни окончательно пришла в себя, появился невысокий плотный белый мужчина лет пятидесяти, короткостриженый, с печальным лицом и в помятом костюме. Он представился как детектив Харбс. Его голубые глаза за сеточкой морщин светились искренним участием, и от него всегда сильно пахло мятной жвачкой. Говорил он очень неторопливо, расспрашивал Ронни о её самочувствии и вообще производил впечатление доброго дядюшки, который зашел проведать свою племянницу.

   Во время разговоров с детективом в палате всегда присутствовала мать Ронни и еще какая-то чопорная женщина в брючном костюме, следившая за Харбсом угрюмым взглядом пираньи. Именно она обычно выпроваживала детектива прочь, заявляя, что ребенок крайне утомлен и дальнейшие расспросы угрожают его здоровью. Харбс никогда не спорил и смиренно уходил. Но назавтра возвращался вновь. Он был очень настойчив. И Ронни быстро научилась бояться его, опасаясь, что он всё-таки вытянет из неё что-нибудь про Энди.

   Поначалу Харбс интересовался только напавшим на неё человеком. Но с этим он разобрался довольно быстро. Уже в свой второй приход он достал из потёртого кожаного портфеля планшет и включил экран.

 — Ронни, сейчас я покажу тебе фотографии. Ты внимательно посмотри на них и, если увидишь человека, который был в подъезде, просто укажи на него и скажи, насколько ты в этом уверена от одного до десяти. Хорошо, милая?

   Он постоянно называл её то «милой», то «дорогой», то «малышкой». Ронни опознала нападавшего на восьмой фотографии. Харбс взял планшет, долго распространялся о том, какая Ронни храбрая и умная, и наконец ушёл. Как тогда Ронни надеялась — что навсегда.

   Но на следующий день он явился снова, и теперь его вопросы касались исключительно Энди. Ронни утверждала, что она не имеет ни малейшего понятия, кто этот человек, не знает, как его зовут, и раньше никогда его не видела.

 — Как же так, малышка? — удивлялся Харбс. — А этот человек назвал в больнице и твоё имя, и день твоего рождения.

   Ронни неприязненно глядела на детектива и на ходу сочиняла, что она в машине этого человека пришла в себя, он спросил, как её зовут и когда родилась, — она ему и сказала.

 — Как же так, милая? — удивлялся Харбс ещё больше. — Врачи сказали, что, когда тебя привезли, ты была без сознания.
   Тогда Ронни заявляла, что потеряла сознание уже в машине.
 — Но как же так, солнышко моё? Разве ты совсем не испугалась, когда незнакомый мужчина схватил тебя, затащил в свою машину и повёз неизвестно куда? И ещё и отвечала на его вопросы?

   Со временем Ронни научилась избавляться от Харбса. Она страдальчески глядела на чопорную женщину и говорила, что очень устала и у неё болит голова. Харбса немедленно выпроваживали. Но это мало помогало. Упрямый детектив возвращался, и всё начиналось по новой.
 — А почему же он назвался твоим отцом?

   Ронни неопределённо пожимала плечами. Детектив показывал фотографию Энди сначала Ронни, а потом её матери. Ронни сухо подтверждала, что да, это тот самый человек, который вёз её в больницу. Мать же говорила, что видит его впервые в жизни и к отцу Ронни он не имеет никакого отношения. Харбс приходил снова и снова, но Ронни, глядя на него ясными глазами, повторяла всё то же самое. Нет, она не знает человека по имени Томас Миллер. Нет, она понятия не имеет, зачем тот, кто называл себя её отцом, приехал в то утро к её дому и зашёл в её подъезд. Нет, она не знает, почему он сразу же уехал из больницы. Нет, она никогда не видела его раньше. Последнее она повторяла, как ей самой казалось, уже много-много раз, но Харбс спустя какое-то время снова спрашивал её об этом.

   В конце концов в разговор влезла мать. Она раздражённо заявила, что хотела бы знать, в чём, собственно, дело, сколько можно талдычить об одном и том же. Этот парень, Томас Миллер, получается, спас жизнь её дочери, и если потом ему понадобилось срочно уехать, то что в этом такого? Зачем мучить ребёнка бесконечными расспросами о нём, тем более что она уже двадцать раз сказала, что не знает его и никогда раньше не видела. Если этот Миллер в чём-то там замешан, то при чём тут её дочь?

   Но Харбс разговаривал с матерью почти так же, как с Ронни — увещевающе и добродушно.
 — Дорогая мисс Лидман, поймите...
   Он вывел её в коридор и там что-то долго объяснял. Пока их не было, Ронни успела нажаловаться чопорной даме. Ронни сказала, что все эти допросы вызывают у неё сильную головную боль, а потом у неё ещё и бессонница из-за этого. Харбс больше не появлялся.

   Но вместо него к Ронни начала приходить миловидная, очень приятная черноволосая женщина лет тридцати пяти. «Сара Боймен, клинический психолог», — представилась она. Ей почему-то позволялось беседовать с Ронни без матери и той чопорной дамы из соцслужбы. Но, впрочем, эта женщина сумела быстро расположить Ронни к себе, и Ронни простодушно и честно отвечала на все её вопросы. Сара умела слушать так, что Ронни незаметно для себя начинала рассказывать даже то, о чём предпочитала молчать. А вопросы задавала мягко, без малейшего нажима и обычно всё облекая в игру.

   Сара спрашивала, какие фильмы нравятся Ронни, какую музыку она слушает, какие люди ей симпатичны. Они говорили о матери, об отце, о бабушке, о школе и об их квартире в Аптауне. Сара задавала ей совсем несложные логические задачки, показывала различные рисунки и спрашивала, что здесь, по мнению Ронни, изображено, либо же просила саму Ронни что-нибудь нарисовать толстыми цветными фломастерами: свой дом, школу, «самый радостный день» или то, как выглядит «безопасное место».

   Но иногда, как бы само собой, в их разговорах всплывал Энди. Сара вплетала его имя в канву беседы так искусно, что это не вызывало у Ронни подозрения.
 — А по-твоему, Ронни, этот человек добрый или злой? — спрашивала Сара, рассматривая очередной рисунок.
 — Какой у него голос, как ты считаешь? Если бы ты закрыла глаза и услышала его сейчас, тебе стало бы спокойно или страшно?
   Она выдерживала паузу, а потом, глядя Ронни прямо в глаза с мягкой улыбкой, добавляла:
 — Ты бы хотела, чтобы он был твоим отцом? Как ты думаешь, почему он сразу уехал, как только привез тебя? Ему было страшно за тебя или он просто... очень скромный?
   Ронни довольно скоро поняла, что эта милая женщина гораздо опаснее детектива Харбса. И хотя отвечать Саре было куда приятнее, чем Харбсу, Ронни чувствовала, что постоянно запутывается и как будто о чем-то проговаривается.

   Но всё же и этой хитрой, коварной женщине Ронни ничего конкретного об Энди не сказала. Ничего. Она защитила Энди. И эта мысль согревала ей душу. Ронни и сама точно не знала, как именно она относится к Энди. Но он накормил её, хотя ведь и не поверил, что она его дочь. Он вернулся за ней к Кровавому Бону, хотя его могли там убить. И он спас ей жизнь, успев вовремя довезти её до больницы после нападения. Об этом последнем Ронни думала особенно часто. «Как это так вышло, что он не уехал сразу, а сидел и как будто чего-то ждал?» — спрашивала она себя. А если бы уехал? И ей в голову лезли нелепые мысли о том, что, может быть, он и есть тот самый рождественский ангел, о котором рассказывала бабушка Нэнси. Она вроде как и сама понимала, что это нелепые мысли, глупые. Что ведь, наверно, Энди какой-то преступник, раз уж он знался в прошлом с такими людьми, как Бон и Лула, а сейчас получил триста тысяч долларов за какое-то дело в Солт-Лейк-Сити, нагрев «божьего человека» Маркуса. Ангел уж точно не стал бы являться на землю под видом преступника. Или стал? И Ронни почти краснела от таких мыслей. Но это всё не важно. Одно она знала точно: она не хочет, чтобы ему было плохо, чтобы его схватила полиция и посадила в тюрьму. Пусть он лучше уедет в Канаду к своей сестре и счастливо живет там. И она радовалась, что сумела ничего никому не рассказать о нём. Она защитила его! И уже засыпая, она, довольная собой, сонно и шутливо думала про то, что, может быть, она тоже как будто бы какой-то ангел для него — ангел-защитник. Вот только жаль, что тот мерзкий наркоман забрал её шесть сотен, которые ей дал Энди. И значит, никогда у неё уже не будет в её детстве ботинок Dr. Martens и куртки North Face. Но это уж ладно, это уж как-нибудь, это она переживет.

   
   21.
   
   На следующий день, возвращаясь из школы, Ронни увидела на дороге возле своего дома яркий ядовито-салатный «Шевроле», отполированный до зеркального блеска. Из машины, громыхая басами, звучал жуткий звук какой-то индастриал-группы. За рулем сидел бритоголовый парень-латиноамериканец в черном спортивном костюме из дорогой лоснящейся ткани. Руки парня лежали на руле. Тыльные стороны ладоней и даже пальцы были все сплошь покрыты татуировками.

   Ронни, опустив голову, хотела быстро пройти мимо, держась у дальней от «Шевроле» части тротуара. Но музыка вдруг смолкла, и водитель громко окликнул её:
 — Эй, малая, это ты Ронни Лидман?
   Ронни застыла и с испугом поглядела на парня. Первая её мысль была о Кровавом Боне — что его люди зачем-то нашли её. Ужас, рожденный этой мыслью, парализовал её. И хотя она понимала, что нужно изо всех сил бежать домой или, может быть, начать кричать, попробовать позвать мистера Хендриксона, например, она молча стояла без единого движения.
 — Да не бойся ты, ничего я тебе не сделаю. Ты Ронни или нет?

   Ей подумалось, что надо бы сказать «нет» и молча уйти, но что толку? Если они уже знают, где она живет, это лишь вопрос времени, чтобы её опознали. К тому же в этом подъезде она была единственной девчонкой своего возраста. И она решила, что лучше уж узнать сразу, чего они от неё хотят, чем дрожать от страха в квартире, боясь высунуть нос за дверь.
 — Я, — угрюмо ответила она, исподлобья глядя на парня и готовясь пуститься бежать, как только начнет открываться дверь машины.

   Он улыбнулся. На одном из его передних зубов яркой искрой сверкнул крошечный камешек бриллиантовой инкрустации.
 — У меня кое-что есть для тебя.
 — Что? — И Ронни отчетливо представила себе, как бандит сейчас достанет из-за двери большой хромированный пистолет, "мистер Бон передает тебе привет", и выстрелит ей в голову.
   Он выставил руку из окна, протягивая ей коричневый бумажный пакет.
 — Что это?
 — Откуда мне знать. Попросили передать тебе. А я свой нос в чужие посылки не сую.
   Ронни, вся исполненная подозрений, не двигалась с места.
 — Ну ты чего как вареная?! Бери давай. Мне тут с тобой до вечера канителиться?!
   Ронни сделала шаг к машине и протянула руку к пакету, но парень вдруг увел пакет в сторону.
 — Ты ведь, малая, не обманываешь меня? Ты точно Ронни Лидман?
 — Точно.
 — Тогда держи.
   Ронни взяла пакет, развернула скрученную горловину и заглянула внутрь. Там была толстая пачка сотенных купюр.
 — Что это? — спросила Ронни, растерянно поглядев на водителя «Шевроле».
   Парень снова улыбнулся и пожал плечами:
 — Мне откуда знать. Но просили передать тебе: чтобы ты взяла это и, как обещала, обязательно стала самой счастливой девчонкой Аптауна.
   Он ухмыльнулся, увидев выражение её лица.
 — Бывай, малая. — Он громко включил свою грохочущую музыку и уехал.

   Ронни поднялась в свою квартиру. Быстро разделась, взяла пакет и ушла в спальню. Там пересчитала деньги. В пачке было 50 купюр — пять тысяч долларов. Несколько минут Ронни сидела словно в ступоре. В голове роилось множество бессвязных мыслей. Что-то про новые ботинки, куртку и рюкзак, про то, что она очень долго еще не будет голодать, даже если мать снова сорвется в штопор, про то, что у них весь следующий год точно будут деньги на оплату счетов за отопление, про то, что она отложит полторы тысячи на курсы на помощницу медсестры, и что-то еще и еще. Ронни не могла ни на чем сосредоточиться. Но все эти мысли быстро промелькнули и улетучились, и в голове остался только Энди. Она выбежала в гостиную, подошла к окну и посмотрела на улицу. Ей вдруг представилось, что Энди где-то там. Получается, что он каким-то образом присматривал за ней, он знал, что она выжила, и этот парень на салатовом «Шевроле» приехал именно тогда, когда она начала ходить в школу. Энди не забыл о ней. Может, он и правда ангел? Ронни смутилась от такой детской, малышковой мысли, которая, конечно, не подобает уже такой взрослой и бывалой девице, как она. Но потом её переполнила твердая счастливая уверенность в том, что всё в её жизни будет хорошо. Она вырастет, станет медсестрой, спокойной, сильной, и на её бейджике большими ясными буквами будет написано красивое непривычное имя Вероника, и, конечно же, у неё обязательно будет любимый муж, дети, дом в пригороде, и она больше никогда не будет в Рождество одна. От охватившего её предчувствия грядущей счастливой жизни ей захотелось петь, прыгать, смеяться. Но, не имея привычки бурно выражать свои эмоции, она продолжала молча глядеть в окно. Всё это далекое неясное будущее, а что ей делать прямо сейчас? Она улыбнулась: сейчас ей нужно выполнить обещание, данное Энди. Она отвернулась от окна и принялась составлять план посещения Macy’s на Стейт-стрит.