2. Второй визит

После того, как с Пикетным была потеряна связь, направили новую экспедицию, потом следующую. Каждый раз я отказывался вернуться в сектор G, хотя и очень ждал возвращения. Но я как будто чувствовал, что на Землю уже не вернусь. В третий раз меня все-таки уговорили.

Я прибыл на планету, все было, как год назад: серое небо, редкие кусты, похожие на наш перекати-поле, и длинные пологие холмы, уходящие к горизонту. Ветра не было, и от этого тишина казалась особенно плотной, почти осязаемой.
Мы приземлились в сотне метров от жилого модуля и пошел пешком. Трава под ногами хрустела, как сухой лед. Модуль стоял целый, при этом шлюз был открыт: здешний климат считался безопасным, но инструкция есть инструкция.

— Есть кто живой? — спросил я, останавливаясь на пороге.
Внутри было темно и пахло почему-то жженым пластиком. Кто-то сидел за столом, положив голову на руки, как спящий.
— Эй, — сказал я громче.
Человек поднял голову. Лицо у него было не испуганное, не больное, а отсутствующее. Глаза смотрели сквозь меня, насквозь, в ту самую серую бесконечность за моей спиной. Мне сразу вспомнилась Светлана…
— А, — сказал человек. — Прибыли, хорошо.
— Вы Краюхин? — спросил я. — Руководитель группы?
— Краюхин, — согласился человек. — Садись, говорю.
Я сел на край койки, застеленной серым казенным бельем, и стал ждать. Краюхин молчал, глядя в стену.
— Где остальные? — спросил я наконец.
— Ушли, — Краюхин перевел на меня взгляд — и мне стало неуютно. Так смотрят на предмет, назначения которого не могут вспомнить. — Ты местный климат знаешь?
— Знаю. Ровный. Температура плюс двенадцать — двадцать два. Осадки редкие. Ветров практически нет. Состав атмосферы пригоден для дыхания без ограничений... Нормальный, — Я решил не задавать вопросов, мне было интересно, что скажет коллега.
— Вот, — сказал Краюхин и почему-то обрадовался. — Нормальный! Я третьи сутки не сплю. Дышу — и не сплю. И остальные не спали. А потом ушли. Говорят: пойдем, там место хорошее. Сказали: там, за холмами, должно быть хорошо. А здесь, говорят, воздух неправильный. Не дает спать. Ты как, спать хочешь?
Я прислушался к себе.
— Вообще-то хочу. Переход был тяжелый.
— Ну-ну, — сказал Краюхин. — Посмотрим.

Я действительно хотел спать. Меня одолевала давящая дремота, которая наваливается после недель в гиперпространстве. Описание симптомов расстройства у руководителя группы были иными, чем мои воспоминания и результаты отчетов по Пикетному. Я решил отложить размышления на следующий день, лег, не раздеваясь, закрыл глаза — и провалился в черноту.

Проснулся оттого, что кто-то тряс меня за плечо.
— Вставай, — говорил Краюхин. — Вставай, смотри.
За иллюминатором светало. Серое небо наливалось свинцом, ни дождя, ни ветра по-прежнему не было. Краюхин стоял рядом, и лицо у него было совсем другое — сосредоточенное, даже злое.
— Сколько я спал? — спросил я.
— Пять часов. И я тоже спал. Впервые за трое суток. Ты понимаешь, что это значит?
— Что? — Я еще не до конца проснулся.
— А то, что воздух здесь ни при чем. Дело в тебе. Ты пришел — и можно спать. Или можно уйти. Они ушли, когда перестали спать. А теперь я спал. Значит, теперь смогу уйти я.
— Ничего не понимаю, — признался я. — логики нет в твоих словах.

Краюхин посмотрел на меня с сожалением — как на несмышленого ребенка.
— Ты разве не чувствуешь? Где-то там, за холмами, есть место, где правильно. Где не надо ждать, не надо отчитываться, не надо думать о том, что будет завтра. Там просто хорошо. Вся группа уже там. Сначала Таня — она ночью встала и пошла. Потом Вагнер. Потом эти двое, практиканты. А я остался. Думал, надо встретить новеньких, передать станцию. Теперь передал. — Краюхин вздохнул и посмотрел на север. — Пойду и я.
— Я здесь старший по званию! — рявкнул я. — И я запрещаю!
Краюхин усмехнулся — и от этой усмешки мне стало холодно, хотя в модуле работал обогрев.
— Запрещаешь? — переспросил он. — Хорошо. Арестуй меня. Посади под замок. Только замок здесь один — я сам. И он уже открыт.

Я стоял посреди комнаты и понимал, что ничего не могу сделать. Не мог я привязать Краюхина к койке или запереть в кладовой. Не имел права, да и не помогло бы, уж кому как ни мне это было знать.
— Галлюцинации, — сказал я. — Психоз. Групповое внушение. Надо сделать новые анализы...
— Делай, — кивнул Краюхин. — А я пойду, не мешай.
— Послушай, я уже был здесь и все прекрасно знаю. Меня самого сюда тянуло, даже на Земле. У тебя нет сил воли остаться со мной?

Он надел куртку — обычную штормовку, даже не гермокостюм — и шагнул к выходу. У порога обернулся:
— Ты оставайся. Это место... оно не отпускает.

И ушел, не ответив.
Я смотрел вслед, пока фигура Краюхина не скрылась за ближайшим холмом. Потом вернулся в модуль, включил связь и долго сидел, глядя на мигающий индикатор вызова.

Я перечитывал отчеты предыдущей группы, смотрел записи автоматических наблюдателей, пытался найти новые симптомы у исследователей. Я пришел к выводу, что на галлюцинации и гипноз влияло и коллективное бессознательное группы. Поскольку во всех экспедициях была разная симптоматика. Но в любом случае она вела к тому, что люди уходили на север.
В этот раз мне было спокойно и уютно на станции. Не было страха, тяга к переходу воспринималась совершенно нормальным явлением, что я тоже обозначил в дневниках.

В этот раз решение уйти — приходило как неизбежность. Как дыхание. Как биение сердца. Можно было спать, есть, работать — но внутри было знание: там, за холмами все хорошо и правильно. Там не надо ничего доказывать, бояться ошибок, помнить о прошлом, думать о будущем. А еще было очень любопытно, что там происходит, как выглядит пейзаж и где мои пропавшие товарищи. Они же там живут и точно ждут меня…
Я пробовал новые методы, которые помогали сопротивляться уходу в глубь Пикетного. Перебирал фотографии, которые взял в избытке на базу. Я очень люблю делать наброски и взял с собой все для граффити. Включал музыку — старые записи всегда помогали сосредоточиться. Но это было на Земле. Здесь же музыка превращалась в шум, мысли путались. И все время в голове чувствовался тонкий, настойчивый зов: иди, иди, там твое…

На девятые сутки я сдался.

Я написал отчет — сухой, казенный, как учили в Академии: «Предыдущая экспедиция ушла. Пошел на поиски». Что рекомендовать, я не знал. Закрыть планету? Но она пригодна для жизни, богата ресурсами, перспективна. Прислать новую комиссию? Они так же услышат зов — и уйдут за холмы. Взорвать все к черту?
Я оставил запись на автономном носителе, положил его на видное место, надел куртку и вышел.

В лицо подул ветер с севера — теплый, пахнущий чем-то забытым, чем-то очень давним. Детством. Материнскими руками. Первой любовью.
Я улыбнулся и пошел навстречу.

Трава хрустела под ногами так же, как в первый день. Холмы были все те же — пологие, серые, бесконечные. Я знал: за ними есть мое родное место. И там действительно чудесно, как когда-то давно, в руках у мамы.
Я шел и думал о том, что скажу, когда встречу ушедших раньше. Извинюсь за то, что сомневался? Спрошу, как они здесь устроились? Или просто сяду рядом и буду молчать, глядя на восхитительное небо?
Где-то на полпути к горизонту я обернулся. Модуль стоял внизу, маленький, игрушечный, с красной мигалкой на крыше — автоматика подавала сигнал бедствия. Глупая автоматика. Никакого бедствия нет. Есть только путь.

Ветер усиливался, но становился теплее. В траве появились цветы — мелкие, голубые, каких не было у модуля. Небо из серого сделалось светлым, почти белым.

Исчезло чувство времени. Исчезло все, кроме этого движения вперед — легкого, естественного, как падение в пропасть с парашютом.
На вершине очередного холма я остановился. Внизу, в пологой долине, стояли люди.

Они не двигались, не махали руками — просто стояли и смотрели на меня. Я узнал Краюхина, узнал Светлану, Егора, Степана Ильича. Они улыбались — спокойно, приветливо, как встречают любимого человека. Я почти шагнул к ним и вдруг на до мной показался коптер. Не успел я опомнится, как автоматика подхватила меня как спальный мешок и подняла над планетой. Я начал кричать, сопротивляться, но не мог вырваться. В модуле командир группы меня привязал к кровати и на следующий день направил на базовую станцию. Все мои доводы, слезы и объяснения не были услышаны.

— Будем писать отчет, Викентий Павлович? — спросил полковник на станции.
— Зачем меня вернули? — спросил я. — Я не могу здесь!
— Опишите, все что видели. Вы же хотите помочь вашим коллегам. Надо же понять, что происходит вне модуля.
— Вы что хотите, чтобы я начал орать? Вы не понимаете, что я не могу здесь!

Мне физически было невыносимо находиться вне Пикета. Я готов был наложить на себя руки или любыми способами вернуться обратно. Краюхин точно знал, что нельзя возвращать людей и я реально сходил с ума.