3. Последний замер

Целый год на Земле меня допрашивали, изучали, таскали по различным лабораториям, лечили. Я смог пережить расставание с Пикетным и не лишился рассудка, хотя был очень близок к этому. После того, как я немного пришел в себя, то сразу начал поиск вариантов возвращения. И наконец-то я добился включения в новую экспедицию. Я был счастлив.

Я прибыл на Пикетный и еще на подлете понял: это было самое родное место во Вселенной.
— Красота, — сказал второй пилот с сарказмом. — Прямо курорт.
Серая планета висела в иллюминаторе, выцветшая, как старая фотография. Те же холмы. Те же редкие кусты. Та же тишина, которая сводила людей с ума.
Я промолчал, потому что знал, что скоро у него изменится отношение к этой серой действительности.

Корабль сел мягко, почти неслышно. Я первым спустился в шлюз, подождал, пока выровняется давление, и открыл люк.
Воздух пах травами и чем-то еще — неуловимым, далеким. Детством, что ли? Я тряхнул головой. Вот оно, уже началось.
— Заходим, — сказал я в микрофон. — Быстро.

Мы занесли оборудование, задраили люк, включили полную изоляцию. В модуле было чисто, стерильно, пахло пластиком и озоном — как положено. Автоматика работала, запасы пополнены, предыдущие жильцы оставили даже пару книг на полке.
— Размещаемся, — скомандовал я. — Через час — первый сбор данных.

Я дочитал досье последней экспедиции. Семь человек ушли за холмы за полгода. Остальные пятеро из комиссии дождались эвакуации и дали показания, которые не стоило публиковать даже в закрытых отчетах.

Я посмотрел на свою группу. Четверо, все с устойчивой психикой, проверенные, и знают, на что шли.
— Напоминаю, — сказал я. — Первые сутки мы вообще не выходим наружу. Только визуальное наблюдение. Вторые сутки — выход по двое, страховка, связь каждые пятнадцать минут. Только потом — полноценная работа. Вопросы?
Вопросов не было. Мы уже три месяца тренировались и все четко знали алгоритмы. Тренировались на полигонах, в барокамерах, в сурдокамерах. Имитировали сенсорную депривацию, учились распознавать первые признаки «зова».
Звали его на Земле, кстати, теперь именно так — «зов». Другого термина решили не давать.

Я сел за пульт и включил внешние камеры.
Холмы. Трава. Серое небо. Ничего особенного. Но я смотрел и не мог оторваться. Там, за горизонтом, было что-то такое... правильное. Такое, чего не хватало всегда. И все до боли знакомое. Я увидел холм, с которого меня эвакуировал насильно капитан прошлой экспедиции. А ведь был почти у цели…
Я резко отодвинулся от пульта и пошел ставить чай. Психолог, женщина лет сорока, проводила меня понимающим взглядом.

— Уже? — спросила она тихо.
— Уже, — ответил я. — Но я справлюсь. Мы все справимся. На то мы и здесь.
Я не стал признаваться, что у меня тяга была с первой экспедиции.
Первые три дня прошли по плану. Мы выходили парами, измеряли, записывали, брали пробы. Зов был — никуда не делся. Он висел в воздухе, как запах, как звук, как обещание. Но мы держались. Переключали внимание. Загружали себя работой до отказа. На ночь включали музыку — ритмичную, громкую, чтобы заглушить тишину. По моему опыту это был единственный вариант против сенсорной депривации Пикетного. Все остальное не работало.

На четвертый день пропал Иван.
Он вышел в утренний дозор вместе со вторым пилотом, отошел на пятьдесят метров к северу, поправил датчик — и исчез. Просто перестал отвечать. Пилот обернулся через минуту — никого.
— Иван, прием! — закричал он в эфир. — Иван, мать твою!
Тишина.
Я выбежал из модуля через три минуты. Мы прочесали с коптерами все вокруг — ничего. Трава, холмы, тишина. Ни следов, ни звуков.
— Мы его потеряли, — сказала психолог.
— Не может быть, — отрезал я. — Он был самым устойчивым. Мы все проверяли.
— Проверяли, — согласилась психолог. — Но здесь — другое. Здесь не ломают, здесь обещают.

Я промолчал, смотря на север. Ветер дул в лицо — теплый, ласковый, пахнущий чем-то давно забытым. Мамиными пирогами. Бабушкиным садом. Тем местом, где можно не думать и быть защищенным.
Я развернулся и пошел к модулю. Надо было работать.

На седьмые сутки ушла психолог. Она вела дневник по инструкции, каждый день подробно описывала свое состояние. В последней записи было:
«Я знаю, что это иллюзия. Я знаю, что за холмами ничего нет — пустота, травянистая пустота, как везде. Но знание не помогает. Я не могу объяснить это словами. Там нет проблем, нет ответственности, нет прошлого и будущего. Только настоящее. Только покой. Я хочу туда понять и исследовать это место. Я вернусь, не переживайте, ждите».
Второй пилот, Костя, самый молодой в группе, смотря на ее пустую кровать, произнес:
— Я тоже хочу. Очень. Вы как, командир?
Я вздохнул.
— Тоже хочу. Но мы остаемся. Пока не закончим работы.
— А если тоже уйдем?
— Я тебе обещаю, что мы выстоим. Скоро домой.

Мы остались вдвоем — я и Костя.
Дни тянулись бесконечные, серые, одинаковые. Мы работали как автоматы: замеры, пробы, отчеты. Разговаривали мало — каждое слово приходилось вытаскивать из себя, как гвоздь. Зов заполнял все. Он был громче мыслей, сильнее чувств, он пульсировал в висках: иди, иди, иди.

На двенадцатые сутки Костя сказал:
— Я, наверное, завтра уйду. Вы не держите.
— Держу, — ответил я.
— Бесполезно. Я уже не сплю третьи сутки. Я только и думаю — как там. Как они там. Наверное, хорошо. Может там поселение и все счастливы.
— Так, Костя, отставить эти мысли. — Я вспомнил слова Краюхина про сон и у меня мурашки пробежали по спине. Не ужели я останусь один? — я знаю это чувство до костей, до дрожи. Там, за холмами, не надо выбирать. Там — освобождение и смерть. Костя, планета просто убивает. Держись. Мы до сих пор не поняла, что это. Или защитная реакция от иноземного вторжения, или наоборот заманивание биомассы для удобрения сущности планеты.

Эпилог

Я долго сидел на крыльце, смотрел на звезды. Где-то там, за миллионы километров, висел Пикетный. Серый, тихий, равнодушный. И звал.
Я слышал его Зов везде - через космос и годы. Чувство стало тише, слабее, но не исчезло. Иногда я думаю о тех, кто ушел. О Светлане, Новикове, Егоре, Степане Ильиче. Вспоминаю, как военные увезли нас с Костей. Иногда мы с ним созваниваемся. Никто на Земле не может нас понять.

Из моего личного дела: «Рекомендовано ограничить контакты с материалами по G-37/9. Наблюдается стойкая эмоциональная привязанность к объекту, квалифицированная как фантомный синдром. К повторным экспедициям не допускать».
Они думали, что заперли меня на Земле. Они ошибались. Пикетный умел ждать.
Прошел еще один год. Камень под старой яблоней я больше не откапывал, но каждую весну дерево зацветало слишком рано. Его лепестки пахли не яблоневым цветом, а той самой сухой, примятой травой из моих космических снов.
Моя дочь Анечка росла, и вместе с ней рос мой самый глубокий, потаенный страх. Я помнил, как замерли ее пальчики, когда она впервые коснулась того серого осколка с Пикетного. В тот день я выбросил камень, но не смог выбросить семя нездешнего любопытства, которое уже пустило корни в ее душе.

Она выросла удивительно похожей на Светлану, нашего погибшего биолога — та же эйфоричная увлеченность миром, тот же горящий взгляд. Аня окончила биофак и, вопреки всем моим тихим мольбам, выбрала ксенобиологию. Она хотела лечить и изучать то, что существует за пределами Земли. Каждый раз, когда я видел ее за микроскопом, исследующей внеземные штаммы бактерий, у меня холодело в груди. Мне казалось, что Пикетный смотрит на меня ее глазами. Иногда, она подолгу смотрела в окно на темнеющее небо, и в ее лице появлялось то самое отсутствующее, отрешенное выражение, которое я видел у Краюхина и Кости.

— Папа, — сказала она однажды, когда ей исполнилось двадцать четыре. — Мне предложили контракт в секторе G. Исследовательская станция на орбите. Я согласилась.
Сердце мое сжалось. Сектор G. Именно там, на самой окраине, висела закрытая, стертая со всех туристических карт планета G-37/9.
— Аня, не надо, — тихо попросил я, и голос мой дрогнул. — Останься. Здесь, на Земле, столько живой работы. Столько реальных птиц, ветра, цветов...
Она подошла, обняла меня за плечи, и от ее волос пахнуло теплым летним дождем. Настоящим, земным.

— Я должна лететь, папа, — улыбнулась она. — Меня словно тянет туда всю жизнь. Знаешь, это как тихое обещание, которое нужно выполнить. Я ведь взрослая, со мной все будет хорошо. У меня крепкий якорь — ты и мама здесь, вы ждете меня.
Я не стал ее держать. Я понял, что Пикетный забирает людей не силой, а генетически, прорастая в детях тонким, наследственным зовом. Мой фантомный синдром стал ее призванием.

Я узнал из третьих рук, что планету окончательно закрыли для высадок и передали под управление особого отряда Бэта. Военные признали невозможность колонизации планеты с беззвучным шепотом серых холмов, но орбитальные лаборатории продолжали собирать данные. И Аня была там. В своих редких видеоотчетах она выглядела счастливой, спокойной и пугающе умиротворенной. Она присылала мне снимки фиолетовых спектров атмосферы и писала, что на станциях сектора G удивительно легко дышится.

А я продолжаю жить на Земле. Каждый день я просыпаюсь, заставляю себя концентрироваться на мелочах: на шуме ветра в водосточной трубе, на голосах птиц, на живой, осязаемой тишине нашей родной планеты. Я ощущаю тяжесть в ногах, погружен в вечную человеческую суету и ошибки. Но каждую ночь, закрывая глаза, я снова вижу один и тот же пейзаж. Фиолетовый закат, бесконечные плавные холмы, уходящие на север, и маленькие фигурки людей, которые идут вперед, не оглядываясь. Они точно улыбаются мне и просто ждут. Они знают, что Пикетный никого не отпускает. Он просто берет паузу длиной в одну человеческую жизнь. Я знаю, что когда-нибудь мой срок подойдет к концу. Тогда я просто повернусь лицом к бескрайней серой равнине и сделаю свой самый легкий шаг на север — туда, где перестает мучить эта вечная земная тоска.