Рапсодия

Песнь, сшитая из лоскутьев.
Словесное одеяло, в котором древний эллинский портной-рапсод, не имея целого куска материи, нахватал отовсюду клочков. Тут лоскут от Илиады, там обрывок от Одиссеи, а посередине ещё и тряпицу из собственной домотканой жизни пристрочил, да так криво и косо, что швы торчат во все стороны, а подкладка видна наружу.

Ходил рапсод по ярмаркам и перекресткам, потрясая своим пёстрым лоскутным одеялом, и вопил: «Вот вам, господа эллины, цельное произведение!» А слушатели, раскрыв рты, дивились: как же это из разноцветных обрывков вдруг вышла целая поэма? И платили медяками, и хлопали в ладоши, и почитали это за верх художественного совершенства.

С тех пор и повелось: если какой-нибудь сочинитель не в силах связать двух мыслей ниткой логики, когда начало у него про одно, середина про третье, а конец и вовсе про пятое, когда он то в героический тон ударится, то вдруг в плаксивую элегию свернёт, то вовсе в площадную брань полезет, — он сейчас же назовёт своё изделие «рапсодией» и тем самым заранее отобьёт у критика всякую охоту спрашивать: «А где же, батюшка, план? Где единство? Где вкус?»

Рапсодия, по греческому разумению, есть то самое искусство, чтобы без всякого плана, единства и вкуса навалить кучу звучных слов, перемешать трагическое с комическим, возвышенное с низменным, а потом объявить, что так и было задумано.

Короче сказать: рапсодия есть законное оправдание литературного беспорядка, узаконенное древними греками и с тех пор усердно употребляемое всеми, кто желает писать много и складно, но не желает при этом утруждать себя ни последовательностью, ни смыслом.

И если спросят: «А можно ли это терпеть?» — то ответ готов заранее: можно, ведь греки терпели. А кто мы такие, чтобы спорить с греками?