Попаданец в 1914 Последний июль. Глава 5

Глава 5. Первый звонок будущего: попытка предупредить

Идея пришла не как озарение, а как отчаяние.

30 июня 1914 года. Два дня после Сараево. Петербург начал меняться — едва заметно, как первые признаки болезни у здорового человека. Газеты уже не просто сообщали о трагедии — они анализировали, предрекали, пугали. «Вена требует удовлетворения!» — кричали заголовки. «Сербия отвергла ультиматум!» — шептались на углах. Люди покупали газеты не для развлечения, а как лекарство от тревоги — прочитал, успокоился, забыл на час.

Алексей не мог забыть. Каждую ночь он видел карты фронтов, цифры потерь, лица генералов, которые ещё не знали, что станут символами катастрофы. Особенно — Самсонова. Генерала, который поведёт Вторую армию в Восточную Пруссию и погибнет под Танненбергом в августе 1914-го. Двадцать тысяч пленных. Сорок тысяч убитых и раненых. Самсонов застрелится в лесу, не вынеся позора.

Я знаю, где он погибнет, — думал Алексей, шагая по набережной. Знаю дату. Знаю тактическую ошибку — разделение армии на два изолированных корпуса. Знаю, что немцы перехватят незашифрованные радиограммы. Знаю всё.

Но что с этим знанием делать?

Прямой путь — к военному министерству — был закрыт. Студент-историк без связей не пройдёт дальше вахты. Но был иной путь. Опасный. Безумный. Но единственный.

Распутин.

Григорий Ефимович Распутин — «старец», друг семьи Романовых, человек, чьё слово имело вес при дворе. Современники называли его шарлатаном, развратником, авантюристом. Но Алексей знал другое: в 1914 году Распутин был на пике влияния. Царица Александра Фёдоровна слепо верила каждому его слову. И если бы «старец» передал царю предупреждение — возможно, Николай Второй прислушался бы.

Возможно.

Алексей вернулся в квартиру и раскрыл дневник Григория. Перелистал страницы — и нашёл то, что искал. Запись от апреля 1914 года: «Был у Распутина на квартире на Горстухинской. Странная встреча. Говорил о конце времён. Глаза горят. Не понимаю — святой или бес?»

Григорий встречался с Распутиным. Значит, у него был доступ.

Следующие два дня Алексей готовился. Изучал газеты — искал упоминания о «старце». Читал воспоминания современников (те немногие, что помнил из будущего). Составлял план: не предсказывать войну — её уже никто не отменит. Предсказать конкретное сражение. Танненберг. Доказать своё знание будущего — и затем попросить одного: спасти Самсонова.

1 июля. Он отправился на Горстухинскую улицу.

Дом № 54 — трёхэтажный доходный дом с потемневшим фасадом. У подъезда толпились люди: крестьяне в лаптях с иконами, купчихи в шёлковых платках, чиновники в мундирах. Все ждали приёма у «батюшки». Алексей встал в хвост.

— К кому? — спросила его пожилая женщина в платке.

— К Григорию Ефимовичу. Мы знакомы.

Женщина кивнула с уважением.

— Батюшка многих помнит. Главное — с верой подходить.

Через час его впустили.

Квартира Распутина была не роскошной, но и не бедной. Простая мебель, иконы в углах, запах ладана и чего-то кислого — пота, возможно. В углу сидела секретарша с блокнотом. У окна — сам Распутин.

Он был ниже, чем казался на фотографиях. Крепкого телосложения, с густой бородой и пронзительными, почти безумными глазами. Руки — большие, с широкими ладонями. На столе — бутылка водки и хлеб.

— Ветров! — воскликнул он, увидев Алексея. — Студент! Помню тебя. Говорил о книгах. О конце света. Пришёл узнать — близок ли час?

Алексей замер. Он помнит Григория. Это было одновременно облегчением и ужасом.

— Григорий Ефимович, — начал он, стараясь держать голос ровно. — Я пришёл не за благословением. Я пришёл с предупреждением.

Распутин прищурился. Взял бутылку, налил водку в стопку, протянул Алексею.

— Пей. Тогда говори.

Алексей отказался. Распутин хмыкнул, выпил сам.

— Говори, студент. Чего боишься?

— Не боюсь. Знаю.

— Знаешь? — Распутин рассмеялся — громко, хрипло. — Все знают. Купцы знают — цены поднимутся. Генералы знают — война будет. Царь знает — тяжело придётся. А ты чего знаешь?

— Я знаю, что 26 августа русская армия будет разбита под Танненбергом. Что генерал Самсонов застрелится в лесу. Что двадцать тысяч наших солдат пойдут в плен. Что немцы перехватят наши радиограммы, потому что мы не шифруем их. Что армия разделится на два корпуса — и каждый будет уничтожен по отдельности.

Тишина.

Распутин перестал улыбаться. Встал. Подошёл к Алексею вплотную — так близко, что тот почувствовал запах водки и пота.

— Кто тебе сказал? Немецкий шпион? Английский?

— Никто не сказал. Я вижу.

— Видишь? — Распутин схватил его за плечи. Пальцы впились в плоть. — Как видишь? Скажи!

— Как вы видите болезни цесаревича, — тихо ответил Алексей. — Не глазами. Сердцем. Душой. Я вижу будущее так же, как вы видите настоящее.

Распутин отпустил его. Отступил на шаг. Глаза горели — не гневом, а любопытством. Животным, первобытным.

— Докажи.

— Что будет завтра? — спросил Алексей. — Ничего особенного. Но послезавтра — 3 июля — в газете «Новое время» напечатают статью полковника Нечволодова. Он напишет, что русская кавалерия победит немецкую в открытом бою. Через месяц он погибнет под Танненбергом — вместе со своей кавалерией.

Распутин молчал. Секретарша в углу перестала писать.

— Ещё, — прошептал «старец».

— 20 июля Австро-Венгрия объявит войну Сербии. 24 июля — Германия потребует от России прекратить мобилизацию. 30 июля — всеобщая мобилизация в России. 1 августа — Германия объявит нам войну. 4 августа — Англия вступит в войну. Всё это произойдёт. Но Танненберг… Танненберг можно изменить.

— Зачем? — спросил Распутин. — Армия одна. Солдат много. Один генерал погибнет — другой придёт.

— Не ради генерала. Ради двадцати тысяч солдат. Ради матерей, которые не увидят сыновей. Ради детей, которые останутся без отцов. Ради того, чтобы Россия не начала войну с позором.

Распутин долго смотрел на него. Потом подошёл к окну, раздвинул шторы. На улице сгущались сумерки.

— Царь не послушает меня о войне, — сказал он тихо. — Он слушает генералов. Но… — он обернулся. — Если я скажу ему, что Самсонов погибнет — он спросит: откуда я знаю? И если я отвечу — студент Ветров предсказал — он спросит: кто такой Ветров? И тогда… тогда тебя заберут. В Охранное отделение. Будут спрашивать — кто ты такой на самом деле. И ты не сможешь ответить.

Алексей похолодел. Он не подумал об этом. В 1914 году «пророчество» — не дар. Подозрение в шпионаже.

— Но, если… — Распутин усмехнулся — жутко, безрадостно. — Если я скажу царю, что я увидел это во сне — он поверит. Царица поверит. Они верят мне.

— Скажите им, — прошептал Алексей.

— А что я получу? — Распутин подошёл ближе. — Ты даёшь мне знание. Что ты даёшь взамен?

— Ничего. Разве что… правду. Я не шпион. Не авантюрист. Я — тот, кто видит. И я хочу спасти людей.

Распутин долго смотрел на него. Потом кивнул.

— Приходи через неделю. 8 июля. Скажу — что слышал от царя.

Алексей вышел на улицу. Ночь была тёплой, но он дрожал. Он сделал это. Он передал знание будущего. Первый звонок прозвучал.

Но когда он дошёл до Невы, его настигла мысль, от которой кровь застыла в жилах.

Что, если я только ускорил катастрофу?

Если Распутин передаст предупреждение — генералы могут проигнорировать его как «бред старца». Или, хуже того — использовать его против Самсонова: «Царь не доверяет вам, раз слушает Распутина». Или немецкая разведка пронюхает о «пророчестве» и изменит планы — сделав ловушку ещё коварнее.

История не прощает вмешательства. Каждое действие рождает противодействие. Каждое предупреждение — новую опасность.

Он сел на гранитную набережную, глядя на тёмную воду. Лодки покачивались у пристани. Где-то играл гармонист. Последние звуки мира.

Я хотел спасти двадцать тысяч человек, — думал он. А в итоге могу погубить сорок.

Это была цена знания будущего: не власть, а бессилие. Не возможность изменить — а мучительный выбор между бездействием и риском сделать хуже.

7 июля он не выдержал — отправился к Распутину раньше срока.

Квартира была заперта. Соседка сказала:

— Григорий Ефимович уехал. В Царское Село. К царю. Вчера вечером уехал. Говорят — важное дело.

Алексей вернулся домой. Ждал. Читал газеты. Следил за датами. 20 июля — Австро-Венгрия объявила войну Сербии. 24 июля — ультиматум Германии. 30 июля — мобилизация. 1 августа — война.

Никаких известий от Распутина.

10 августа он снова пришёл на Горстухинскую. Распутин был дома — измученный, с синяками под глазами.

— Ну? — спросил Алексей.

— Царь слушал, — тихо сказал «старец». — Царица плакала. Но военные… военные сказали: «Это не стратегия — это суеверие». Генерал Янушкевич сказал: «Армия Самсонова сильна. Немцы отступают». Не поверили.

— А Самсонов?

— Ему передали твоё предупреждение. Через начальника штаба. Самсонов прочитал. Сказал: «Если старец боится — пусть остаётся дома. Солдаты пойдут вперёд».

Алексей опустил голову. Он знал, чем это кончится. 26 августа. Лес под Танненбергом. Самсонов с тремя пулями в груди.

— Но… — Распутин положил руку ему на плечо. — Есть одно. Царь приказал держать радиограммы в секрете. Шифровать. Может, это поможет.

Может, — подумал Алексей. Но не спасёт.

Он вышел из квартиры. На улице шли первые эшелоны с солдатами. Люди кричали «ура», бросали цветы. Женщины целовали мужей на прощание. Никто не знал, что большинство из них не вернётся.

Алексей шёл сквозь толпу, и каждый взгляд был для него ударом. Каждое «ура» — надгробием. Он пытался предупредить. И потерпел неудачу. Не потому, что был слаб — а потому что история сильнее одного человека. Сильнее даже того, кто знает её наперёд.

Но в этой неудаче он понял главное: его миссия не в том, чтобы изменить войну. Его миссия — быть рядом с теми, кто в ней погибнет. Запомнить их лица. Их имена. Их последний вздох.

Первый звонок будущего прозвучал. И эхо его уже гасло в шуме приближающейся бури.

Но он будет звонить снова. И снова. Пока есть силы. Пока есть память.

Пока есть хоть один человек, который помнит — война не абстракция. Она — судьбы. И каждая судьба достойна того, чтобы её нести до конца.

Купить книгу можно на Литрес, автор Вячеслав Гот. Ссылка на странице автора.