Коляда и Садур

Нина Садур ушла три года назад.
Теперь — Коляда.
 Два имени, которые для нашего театра значили больше, чем просто современники.
Они были его совестью, его нервом, его запредельной высотой и его щемящей глубиной.
С ними уходит не просто поколение — уходит целый материк русской драматургии, та ее часть, что умела говорить о человеке с беспощадной правдой и бесконечной любовью.

Их всегда ставили рядом — и как будто бы зря.
Потому что они говорили на разных языках.
 Коляда — исповедальный, бытовой, до крика натуралистичный.
Садур — метафизическая, молчаливая, смотрящая сквозь ткань реальности в ее мистическую подкладку.
Но если прислушаться, если вчитаться — это был один диалог.
Диалог о том, как душа бьется в силках повседневности.

Коляда явил нам «маленького человека» на сломе времен.
Его герои — озлобленные и блаженные, пропащие и святые — ютятся в прокуренных кухнях и тесных коммуналках.
Критика клеила на это ярлык «чернухи», не желая видеть за грудой хлама и сором слов ту самую тоску по несбывшемуся счастью.
Его старухи в нелепых павлиньих шалях, его алкаши и неудачники — все они отчаянно цеплялись за жизнь, пытаясь сквозь уродство быта пробиться к красоте, пусть даже такой же наивной и китчевой, как коврик с оленем на стене. Коляда заставлял нас смеяться и плакать одновременно, доказывая, что жалость и есть высшая форма понимания.

Садур шла другим путем.
Ее интересовал не быт, а прорыв сквозь него.
В ее пьесах простая женщина из конструкторского бюро встречает языческую богиню («Чудная баба»), а двое мужиков на рельсах разыгрывают мистерию бытия («Ехай»).
Она брала узнаваемую реальность и делала в ней тончайший разрез, за которым открывалась бездна.
 Ее называли наследницей Гоголя, и это справедливо: в ее мире абсурдное соседствовало с будничным, а ужас — с нежностью.
 Садур не утешала.
 Она показывала человеку его одиночество в мироздании, но оставляла шанс на чудо — страшное, непонятное, но настоящее.

Что осталось теперь?

Остались пьесы.
 Остался «Коляда-театр» в Екатеринбурге — живой памятник своему создателю, который будет дышать и играть, пока живы актеры и зрители.
Остались тома Нины Садур — странные, пугающие, завораживающие, как сны, которые не хочется пересказывать, но невозможно забыть.

А еще осталась пустота.
То самое опустевшее место, которое они занимали вдвоем, — место главных голосов русской сцены. Кто придет теперь? Кто сможет говорить о нас с той же степенью обнаженности, не скатываясь ни в пошлость, ни в пустую мораль?
 Пока ответа нет.

Время неумолимо.
Оно забирает лучших.
Но мы еще долго будем жить в мире, который они создали, — в мире, где на сцене, среди убогой нищеты и тоскливых будней, вдруг распахивается окно в вечность, и оттуда веет то ли ледяным ужасом, то ли таким теплом, что хочется жить дальше.
Спасибо им за это.