Горящая тень. Сломанный код богов

Город остался где-то внизу, превратившись в пылающий неоновый колодец, а здесь, за исполинскими панорамными окнами, царил Космос. Он не был черным — он горел, вибрировал и искрился, словно безумный ювелир рассыпал пригоршню драгоценной алмазной пыли по бесконечному черному шелку. Этот холодный, безжизненный блеск звезд слепил, заставляя чувствовать себя ничтожной песчинкой в жерновах вселенной.

Внутри зала царило подчеркнутое, почти осязаемое спокойствие. Инопланетяне разных мастей чинно прохаживались по мягкому покрытию. В воздухе висело низкое гудение голосов, лишенное всякой теплоты. Некоторые из гостей сжимали в когтистых или многопалых лапах изящные бокалы с ядовито-яркой жидкостью. Их лица — или то, что их заменяло, — застыли в вежливом оскале. Эти улыбки казались пластмассовыми, намертво приклеенными к физиономиям, словно маски, скрывающие истинный голод и безразличие.

Вдоль стен высились голограммы-деревья призрачно-голубого цвета. Их ветви медленно колыхались, роняя светящиеся пиксели, которые таяли, не долетая до земли. Три тяжелых, монолитных стола темно-серого цвета задавали геометрию этому залу: два вытянулись вдоль стен, а один стоял ровно посередине.

За этим центральным столиком восседали двое. С одной стороны возвышался Оривер Шолли, глава Нового пути. Он не был человеком, и его инопланетная природа в этом холодном свете проступала особенно отчетливо, внушая безотчетный трепет. В его позе, в каждом микродвижении читалось превосходство существа, привыкшего повелевать мирами, а не просто людьми.Космос за окном продолжал искриться россыпью драгоценной пыли, но внутри зала, несмотря на отсутствие запахов, воздух словно загустел. Оривер Шолли сидел неподвижно, но в его облике, в самой манере держаться за этим темно-серым столом, угадывалось нечто большее, чем просто холодный расчет лидера «Нового пути».

Когда его взгляд на мгновение переместился на женщину, сидевшую напротив, его инопланетные черты едва заметно изменились. Это не было похоже на человеческую нежность, но в этом жесте сквозила собственническая, тяжелая страсть. Для всех остальных он был недосягаемым столпом власти, существом высшего порядка, занятым исключительно делами галактического масштаба. Но здесь, в интимном полумраке между голубыми голограммами-деревьями, становилось ясно: этот стол служит им не только для обсуждения контрактов.Белые зрачки Оривера, лишенные привычной человеческой глубины, неотрывно взирали на Сциларию. Она казалась изваянием из чистейшего снега, застывшим в сиянии космоса, — ослепительно белая кожа, безупречные линии плеч и холодное, неземное величие.

— Как там твои? — его голос прозвучал низко, вибрируя от скрытой страсти и искреннего интереса.

Сцилария загадочно улыбнулась, и эта улыбка скользнула по её лицу, как блик на льду. Она медленно повертела в руках огромный бокал; ярко-фиолетовая жидкость внутри вспыхивала неоновым светом, отражаясь на её бледных пальцах.

— Он в Пальтарме, — коротко бросила она.

— О.

В белых глазах Оривера на мгновение мелькнуло непривычное для его статуса удивление, смешанное со смущением. Он подался вперед, и его массивная фигура торбаза нависла над столом.

— Там же сейчас бури из огненной пыли! Небо горит, а воздух превращается в раскаленный песок.

— Именно поэтому там нужно укрепить города, — Сцилария осталась невозмутимой, лишь её голос стал чуть суше, напоминая шелест шелка. — Безопасность мужей требует вложений.

— Колаборониум дал кредит? — Оривер прищурился, мгновенно переключаясь в режим стратега.

— Да, но под проценты и с такими условиями, от которых у любого другого потемнело бы в глазах, — она сделала большой глоток фиолетовой влаги, смакуя терпкий вкус. — Помочь с чем-то? — тихо спросил он, и в этом предложении чувствовалось не столько деловое предложение, сколько желание угодить этой снежной женщине.

— Да нет, сама справлюсь, — Сцилария поставила бокал на стол с легким стуком. — Давай лучше развлечемся. Слишком много политики для одного вечера.

Они поднялись и направились в соседний зал. Атмосфера мгновенно изменилась: вместо стерильного холода их окружил глубокий, чувственный уют. Здесь стояли кожаные двухместные диванчики вишневого цвета, напоминающие сгустки запекшейся крови в полумраке, и мерцали огнями игровые аппараты. Сцилария двинулась к одному из них уверенным, неспешным шагом, её белое тело контрастировало с темным интерьером.

Проследив за её плавными движениями, Оривер невольно усмехнулся, чувствуя, как внутри закипает азарт.

— Планируешь играть низшей расой? Шалунья?

— Это очень весело, — её улыбка теперь излучала почти материнскую доброту, которая выглядела пугающе на фоне её ледяной внешности. — Попробуй.

Она коснулась панели, и на экране возникла человеческая девушка. Агластия. Юная, хрупкая, в сине-белом платье, доходящем до самых пят. Её широко распахнутые глаза излучали такую беззащитную невинность, что казались чужеродными в этом логове хищников.

Сцилария удивленно, с затаенным дыханием глянула на экран:

Прости, совсем заигралась и забыла про анатомию квитбаниатов! Никаких волос, только эта гладкая, инопланетная изысканность. Давай исправим этот момент и добавим еще больше густых, тягучих эмоций в сцену у игрового автомата.

— Агластия? — Сцилария обернулась к нему, и в её совершенно белых глазах заплясали ядовито-яркие отсветы монитора. — Ты специально выбрал самый сложный вариант?

В лице Оривера, обычно холодном и монолитном, как скалы торбазов, вдруг вспыхнула искорка живого, почти мальчишеского веселья. С его губ сорвался короткий смешок — мягкий, бархатистый, в нем прозвучало совершенно не вяжущееся с его грозным образом добродушие.

— Я люблю сложности, — признался он, чуть склонив голову набок. Свет от аппарата скользнул по его мощной шее и лицу, подчеркивая нечеловеческие черты. — Они стимулируют мышление. Нельзя позволить разуму закостенеть или чрезмерно напрягаться впустую. Нагрузка на мозг должна быть умеренной, но постоянной, как биение сердца.

— Верно, — квитбаниатка ответила ему лукавой, понимающей улыбкой. Она грациозно повела головой, и свет ламп красиво лег на её идеальную, чистую кожу и изящную перепонку, которая придавала её облику сходство с диковинным существом из глубоких вод или мифов. Ни единого лишнего штриха, только снежная гладкость. — Играть в бессмысленные игры «три в ряд» — удел низших рас. Им нужно убивать время, нам же — оттачивать волю.

— А ты почему не хочешь попробовать? — Оривер метнул в неё быстрый, задорный взгляд. — Только подумай: совсем юная, едва вышедшая из детства... У неё всего лишь один муж, Сцилария! И того она даже не выбирала сама. Для твоего народа это звучит как изысканная пытка, не так ли?

Сцилария рассмеялась — этот звук был негромким, но удивительно приятным, похожим на перезвон хрустальных льдинок в фиолетовом бокале. Она оценила иронию ситуации. Её тонкие, изящные пальцы порхнули над сенсорной панелью.

Нажатие пары кнопок . На экране возник человеческий мужчина. Его лицо было высечено из резких, жестких линий, а серые глаза отличались такой резкостью и остротой, что казалось, они могут прорезать саму цифровую матрицу.Это был взгляд хищника, затаившегося в ожидании броска.

Он шел по виртуальному залу уверенным, тяжелым шагом, затем остановился, словно почуяв чужое присутствие. Выбирая реплики, Сцилария с азартом заметила:

— Это чертовски сложный уровень. При таких высоких показателях Коварства и Дипломатии Кемстрон абсолютно слеп к тому, что происходит в его собственной семье. Он так раздут от гордости за свою жену-союзницу, что не видит главного: они вдвоем строят великолепную крепость, в которой их собственные дети — лишь заложники, задыхающиеся и мечтающие о побеге. Илдея обладает высочайшим уровнем Эмпатии и Дипломатии, но какая трагедия! Она вкладывает все очки действия в помощь мужу, который и так непоколебим, оставляя ветку «Семья» на автопилоте. А автопилот, как мы видим по Кальвирне, давно разбит и дымится!

— Какая... трогательная в своей неразумности преданность, — Оривер усмехнулся, его длинные, иссохшие пальцы едва касались сенсоров. — Знаешь, Сцилла, это ведь иронично. Они так боятся удара от императора, так ждут его с небес, что не заметят, как Агластия и Кальвирна однажды просто провернут ключ и запрут их снаружи этой самой крепости. И у них даже не будет навыка «Переговоры с детьми», чтобы вернуться назад. Ведь когда время упущено — даже Дипломатия и Коварство превращаются в бесполезный хлам.

— Кстати, — она чуть склонила голову, и свет ламп красиво лег на ее перепонку, — как там Лиосса?

— Благодарю, у нее все хорошо, — ответил Оривер, и в его голосе промелькнула тень домашнего уюта. — Она с детьми осталась дома, сейчас период учебы, грызут гранит науки.

Неожиданно аппарат издал торжественный, негромкий писк, и на экране вспыхнули золотые искры.

— О, — Оривер довольно выпрямился, его тонкая фигура натянулась, как струна. — Я уровень прошел!

- Может, расслабимся еще и иначе? - ее голос приобрел мурлыкающие нотки.

Представь сейчас своих кукол в руках — Оривера, тощего, ломкого торбаза с длинными пальцами, и белоснежную Сциларию, чья кожа в этом освещении кажется фарфоровой. Веди их максимально медленно, чувствуя каждое движение, каждый изгиб их инопланетных тел. Не спеши, пусть эта сцена разворачивается плавно, как тягучая смола.

— Ты права, — Оривер усмехнулся, и в этом сухом звуке проскользнуло предвкушение, от которого воздух в зале, казалось, стал еще гуще.

Они покинули игровой зал, оставив позади вишневый полумрак диванов, и чинно двинулись в жилой отсек. Двери бесшумно разошлись, впуская их в святилище личного пространства. Ванная комната встретила их строгим, почти агрессивным великолепием: стены и пол были выложены массивной черной плиткой, прорезанной редкими, хаотичными белыми прожилками, похожими на трещины в замерзшем ночном озере.

Сама ванна, имевшая форму идеального, монументального куба, располагалась прямо посередине, доминируя над пространством. Панель управления на ее краю светилась стерильным, белоснежным огнем, контрастируя с бездонной чернотой камня. Окна здесь отсутствовали, и в этом была высшая гармония — ничто не смело отвлекать от совершенства момента, никакой вид извне не смог бы соперничать с этой холодной, выверенной роскошью.

Сцилария прошла по комнате, и ее шаги были неслышны на полированном камне. Подойдя к кубу, она грациозно оперлась на широкий край ванны, выпятив ягодицы и бросив на Оривера из-за плеча призывный, соблазнительный взгляд своих совершенно белых глаз.

Платье соскользнуло с ее плеч, бесшумно упав на черный пол, словно сброшенная кожа. Теперь, в холодном свете ламп, ее спина отливала призрачной, морозной голубизной. Вдоль позвоночника, прорывая идеальную гладкость кожи, выпирали небольшие, острые шипы — рудименты ее сурового мира. Казалось, этой хищной грации не хватает только длинного, гибкого хвоста, чтобы образ стал окончательно завершенным.

У нее не было привычных человеческому глазу ребер — их заменяла внутренняя, невероятно прочная и гибкая шкурная прослойка, которая, словно живой доспех, плотно укутывала жизненно важные органы. Сцилария, не включая воду, медленно и плавно опустилась в пустую ванну, устраиваясь на холодном дне, как редкая жемчужина в черной шкатулке. Представь сейчас своих кукол в руках — Оривера, тощего и сухого торбаза, и белоснежную Сциларию. Двигай ими максимально медленно, чувствуя каждое соприкосновение их инопланетных тел. Не спеши, пускай эта сцена тянется, как густое молоко, застывающее в черном кубе ванны.

Сцилария лежала в пустой черной ванне, и ее тело в холодном свете панели управления казалось высеченным из драгоценного опала. У нее полностью отсутствовали соски и пупок — лишь абсолютно гладкий, совершенный торс, который искрился под лампами мириадами микроскопических кристаллов. Эта чистота линий завораживала, превращая ее в живое произведение искусства.

Внезапно из ее лона по черному дну потекла густая, ослепительно белая жидкость, напоминающая парное молоко. Воздух в ванной мгновенно изменился, наполнившись тяжелым, дурманящим ароматом: в нем смешались сладость дикого меда, терпкость лесных орехов, свежесть горных трав и мягкий, уютный запах теплого молока. Этот коктейль запахов был настолько плотным, что его, казалось, можно было коснуться рукой.

У Оривера, наблюдавшего за этим зрелищем, по всему телу мгновенно поднялись тончайшие ворсинки. Его обычно гладкая кожа стала шероховатой на ощупь, а сам он без одежды напоминал слегка изогнутый, невероятно изящный брусок живого металла, вибрирующий от сдерживаемой страсти.

Он медленно, стараясь не нарушить тишину, залез к ней в ванну. Его сухие, длинные пальцы коснулись ее лица, а затем он осторожно, почти благоговейно прижался к ее губам. В этот момент его плоть, защищенная сложными органическими пластинами, раскрылась. Резкая, электрическая вспышка боли пронзила обоих — природа создала их расы не слишком совместимыми, но эта боль лишь раздула пламя их общего желания, превращаясь в острое, запретное удовольствие.

Они замерли, давая телам привыкнуть. Оривер закрепился внутри нее, используя свои пластины и поднявшиеся ворсинки, словно якоря, удерживающие их в бушующем океане страсти. Выделенная Сциларией жидкость не растеклась бесформенной лужей — под воздействием их тепла она загустела, превратившись в вязкое, упругое молочное желе. Оно обволакивало их тела, создавая идеальную опору: не давало соскальзывать в резких движениях, но и не сковывало их, позволяя наслаждаться каждым миллиметром соприкосновения.

Их взгляды затуманились, белые зрачки расширились, отражая лишь друг друга. Два изящных, тонких тела начали синхронно покачиваться в этом молочном коконе, ловя ритм, понятный только им двоим. Это был танец двух чужих миров, нашедших точку соприкосновения в этой черной комнате.

Наконец, когда буря внутри немного утихла, они, поддерживая друг друга, поднялись из ванной и, оставляя на черной плитке белые вязкие следы, отправились к постели, чтобы продолжить этот полет в тишине жилого отсека.