Лилия Банаканова Не растворись в тумане

На Камчатке в селе Ковран каждый год проходит традиционный ительменский обрядовый праздник очищения от грехов и благодарения природы «Алхалалалай». Его возродили из пепла национальные лидеры: Борис Жирков,   Олег Запороцкий и близкие им по духу люди.
Такой же «Алхалалалай» начали проводить в национальной деревне «Пимчах», специально построенной для этого, недалеко от Петропавловска-Камчатского. Его основатель – человек уникальный и самобытный – Вера Ковейник.
В Пимчах (недалеко от села Сосновка) съезжаются гости, чтобы поучаствовать в обряде очищения от грехов, в конкурсах по разделке рыбы и нерпы, в 15-часовом танцевальном марафоне и других мероприятиях. Среди земляков  ительмены с удовольствием встречают эвенов из национальных поселков – Эссо и Анавгай.
В как-то в гости на праздник приехала руководитель эвенского народного коллектива «Нургэнэк» Лилия Банаканова. На престижном конкурсе – «Мимс Алхалалалай» она получила титул Мисс праздника, ценный подарок и признание ее заслуг как танцовщицы, певицы, кулинара и знатока истории Камчатского края.
Когда-то преподаватель в музыкальном училище увидел в девушке с раскосыми глазами – Лиле ту искорку, которая потом разгорится и вспыхнет ярким фейерверком. В ней будут искриться талант артистки, танцовщицы, режиссера, юмориста, руководителя эвенского национального танцевального ансамбля «Нургэнэк», активного национального лидера, умного образованного человека.
Сегодня Лиля Банаканова рассказывает о себе, своей семье,   традициях и обрядах эвенов, о том, что тревожит и что радует.

Бескровные жертвы Огню

«Как-то во время кочевья мы шли караваном верхом  на оленях. Впереди – мужчины, потом мама, я – за ней. Неожиданно на нас начал медленно наползать туман. Я не знала этого явления. Вижу: впереди люди стали по одному исчезать, скрываться в тумане. Думаю: боже, неужели мы с мамой тоже исчезнем? Сижу на олене и боюсь, вдруг мы остались одни, а всех уже давно нет здесь! Когда туман начал постепенно рассеиваться, люди  потихоньку стали проявляться. Как будто возникали из небытия. Я тогда подумала, что мы прошли через загадочное таинственное место…
Время от времени у меня возникает депрессивное состояние, в такие моменты я всегда вспоминаю тот случай и думаю: никогда нельзя допустить в жизни того, чтобы постепенно «раствориться в тумане». Надо радоваться жизни, мечтать и творить.
С детства не люблю печенье. Крекер, галеты с удовольствием ем, а печенье даже дети мои не любят. У меня есть сестра Надя - на два года моложе. Ей был годик, она еще грудь сосала. Я очень ревновала ее к маме. Это же было «мое» и вдруг «отдано» сестре. 
Когда мама уходила в лес за трухой, которую клали в люльку вместо подгузников, она брала меня с собой. Для сестры на это время делала соску: натолчет печенье, в марлю завернет и дает ей сосать.
Если я оставалась дома, всегда у сестры воровала эту соску. Все остатки вместе с марлей, с этими торчащими нитками в рот засовывала. Ночью сестра проснется, соски нет. Мама ищет-ищет в настиле из кедрача (в юрте настилают кедровый стланик, своего рода, временный пол: нет нигде «соски». Посмотрит мама на меня, я сижу и это печенье сосу. Она мне как даст подзатыльник, соска выскочит. Я эту историю часто детям рассказываю, они хохочут. До сих пор ощущаю привкус того печенья и  марли.
Один писатель мне недавно сказал: «Кто помнит себя хотя бы с трехлетнего возраста, у того есть склонность к писательству. Этот шанс надо использовать».
Лилия родилась 2 июня 1961 года. Возраст нужно подчеркнуть, только с годами приходит мудрость и  многое, что было непонятно раньше, доходит до человека. По национальности она – эвенка. Родом из села Анавгай Быстринского района Камчатского края. Она - представитель Уягинского рода (Уяинкы) эвенов, которые проживают на  полуострове  Камчатка с 1852 года.
В конце 18-го века на Камчатке случилась страшная эпидемия тифа. Люди начали вымирать целыми семьями. Коряки, чтобы спастись, ушли на Север Камчатки. Эти места стали для них проклятыми, и они здесь больше не селились.
В 50-е годы 19-го века первый губернатор Камчатки Василий Завойко предложил предкам Лилии - ламутам обосноваться в Большерецком остроге, а нынешний Быстринский район входил  в территорию острога. Именно тогда ее предки заявили официально, что хотят обосноваться в этих местах. Так здесь начался их род.
«Как наше село образовалось? - рассказывает Лилия. – Оленеводы пасли стада на этой территории и водили оленей по определенному кругу. Главным местом, где все встречались, обсуждали события, решали проблемы, был Анавгай. Это – корякское название. Анаун – лиственница, Най – гора, то есть - Листвиничная гора.
В 1926 году в наши края пришла советская власть. На месте встречи оленеводов был образован Анавгайский туземный Совет, в который входило  шесть хозяйств, 50 мужчин, 51 женщина. Населенный пункт состоял из стойбищ Романа Солодякова, Степана Черканова и Андрея Адуканова, но вскоре на первом родовом съезде оленеводам было предложено объединиться в один род - Быстринский. Так был образован Быстринский ламутский туземный район.
Сейчас в нашем районе два села Эссо и Анавгай.
В Эссо считают, что мы, анавгайские, слишком «воображалистые», активные. Но ведь мы родились здесь, наши родители, наши дети тоже. Мы родом отсюда и в нас присутствует чувство хозяев своей малой родины.
В Эссо люди не такие. Большинство жителей -  приезжие, а местных привезли из других сел – Тваян, Быстрая, Лаучан. Они не успевали обосноваться в тех селах, как их закрывали.  Поселок Эссо был как перевалочная база. Эвенов туда привезли, когда села закрыли и старшее поколение даже сейчас не чувствует себя здесь как на родине.
Когда революция пришла на Камчатку, в Эссо открыли школы, туда стали приезжать  строители, учителя, врачи русские. Теперь в поселке очень много русскоязычного населения.
Наши ламуты с самого начала испытывали в Эссо дискомфорт. Их поселили в совхозных домах, они начали работать в оленеводческих звеньях. То место, где они поселились, сразу стали называть микрорайоном Шанхай. Они оказались без родины. Сейчас важно, чтобы второе и последующие поколения эвенов Эссо чувствовали, что здесь их родина.
Предложи мне жить в Петропавловске-Камчатском. Не смогу. Не мое это. Приеду на неделю, на месяц, а жить?  Надо переламывать себя, приспосабливаться к городской жизни».
- Лиля, ты так много знаешь и об истории своего роди и об истории края. Ты специально училась?
-С годами я начала изучать материалы о нашей истории, происхождении, обрядах, традициях, - продолжала Лилия. - Думаю, все мы связаны невидимыми нитями, несмотря на то, что представляем разные национальности, имеем разные взгляды, отличаемся по внешнему облику, по типу лица.
Однажды мы ждали в Анавгае группу немецких туристов. Они для  нас – неплохая возможность заработать. Мы ставим для них концерты, продаем свои сувениры, изделия из бисера, оленьей кости, дерева.
Племянница готовилась к встрече. У нее был диск с энциклопедической информацией о разных народах мира.  Стала она читать про немцев и нашла, что 21 июня они отмечают праздник огня: с 21 на 22 июня перепрыгивают через огонь, «сжигая» все плохое. У нас же, по эвенскому календарю также  с 21 на 22 июня проходит национальный праздник - встреча Нового года.  Эвены «сжигают»: проблемы, болезни, трудности. Для этого мы подкладываем ветки можжевельника в огонь и, перешагивая через него, как бы перешагиваем через все невзгоды. После этого нужно пройти обряд очищения души - перешагнуть через  второй огонь.
Когда приехали немцы, и я у них спросила об этом обряде. Северные немцы оказались более активными в общении, чем из землячка с юга. Однако они переглянулись в недоумении: не знаем, мол. А эта туристка очень скромно сказала: у нас отмечается этот праздник и по сей день. Ее земляки странно отреагировали на это высказывание: «Надо же, приехали на Камчатку из  далекой Германии, и узнали о традициях своего народа у местного населения, да еще такие совпадения обнаружили». Между нами сразу наладился контакт. Тогда я подумала: значит, очень многое взаимосвязано в этой жизни.
С детства мне запомнился эпизод из индийского фильма. Проходит национальная индийская свадьба. Горит огонь и жених идет вокруг него. Потом жениха и невесту связывают между собой куском красивой такни - у него ткань привязана к подолу верхней одежды, у нее -  к сари. Оба босиком. У него какие-то бусинки на ногах сверкают. Не помню, как назывался фильм, но это четко отложилось в памяти. Даже цвета помню: желтоватые…
- Говорят, кто живет от зарплаты до зарплаты, кто – от сессии до сессии, а ты, видимо, от праздника до праздника. Я видела ваши праздники и то, как зажигательно и с юмором ты их ведешь -  ярко, незабываемо.
- Это точно, - смеется Лилия. Однажды в апреле приходит ко мне молодая пара Герман Долган и Жанна Гуркова. «Нам надо с вами поговорить. - Что, хотите эвенскую свадьбу справить?-  спрашиваю. - А как вы догадались? - Не знаю. Просто задумала  провести национальную свадьбу,  и мне нужна пара».
Так странно: в апреле ко мне пришла эта идея, в этом же месяце появились они, а в июне мы уже играли их свадьбу.
Готовясь к этому эвенскому  свадебному обряду, я перво-наперво пошла к маме. Она 1934 года рождения, родилась здесь, на Камчатке.
- Мама,  что-нибудь помнишь из детства?
- Ничего не помню, - ответила она.
Имя у мамы революционное – Октябрина, хотя, к революции ни она, ни ее родители не имели никакого отношения. Когда на Камчатку пришла революция, здесь появились красноармейские отряды, и все национальное запрещалось под страхом смерти, поэтому перестали проводить обряды и ритуалы.
Через несколько дней мама вдруг говорит: «Помню один момент: сижу маленькая в юрте, народу много. Все веселятся. Оживление. Костер в юрте горит. Жених обходит вокруг огня. Потом появилась рядом его невеста. Я уже знаю: они будут вместе жить с сегодняшнего дня. Их связали веревкой между собой, и теперь они идут вокруг юрты вместе, потом – три раза вокруг огня обходят».
Я стала искать описание этого обряда и нашла в одной книге: молодым надо вокруг юрты обойти три раза по часовой стрелке и, прежде чем войти в жилище, им под ноги бросают красивую оленью шкуру. Они входят внутрь и проходят три раза вокруг огня. Это мама запомнила очень хорошо. Когда я готовилась провести обряд, не покидала мысль: откуда мне это известно, где я это видела? Через несколько дней вспомнила  про тот индийский фильм.
- Так еще раз подтвердилась твоя мысль, что все народы связаны между собой невидимыми нитями, - продолжила я ее мысль.
- Совершено верно, - продолжала Лилия. - Как-то зашел разговор о том, что эвены начали свой поход на Камчатку и в другие районы России из Северного Китая в 13 веке. Есть такая версия. Смотрю на карту этой страны, поднимаю взгляд выше - Север Китая. А Индия – то рядом! Господи! Что тут мудрить.
Были мы как-то в Италии на фестивале. Организатор его будто невзначай сказал: «Давайте завтра организуем обряд Огня. У вас же у всех есть обряд поклонения Огню». Вечером на улице собрались вместе эвены Камчатки, новозеландцы, мексиканцы, австралийцы. И хотя все мы разные по цвету кожи, по разрезу глаз, в этот вечер   выражение лиц у всех  было одинаковое - особое,  торжественное. Это надо видеть. Когда проводишь обряд, все его участники становятся совершенно другими: серьезными, собранными, с завороженными взглядами. Так происходит всегда, когда человек смотрит на огонь.
- Эвены  тоже проводят обряд жертвоприношения огню, как, к примеру, ительмены и коряки? – спрашиваю я
-  Сегодня он достаточно упрощен. Для нас – обычное явление: все, что у тебя на столе - щепоточку соли, сахара, хлебушка, заварочки, сигареточку, все дать огню, угостить его. Ты ничего особого не делаешь, не танцуешь, просто молча бросаешь все это в огонь и сразу определяешь, хорошо он принял твой дар или нет. Если хорошо, он вспыхнет, если нет - будет с ленцой обволакивать твои дары…
Многие  народы приносят бескровную жертву Огню.
Огонь – как Солнце. Также пылает, светит, греет, а вокруг него разные планеты движутся. Все это перекликается с тем, что происходит в нашей юрте. Ведь у всех коренных народов круглое жилище: у киргизов, у чукчей, у ненцев, у коряков. Даже в русской избе печь стоит в центре, чтобы обогревала весь дом. Вокруг Солнца все крутится,  значит, возле Огня, и Огонь должен быть в центре.
Бубен – национальный музыкальный инструмент разных народов и он везде по-разному называется, но всегда делается круглым и символизирует Солнце, (мы тоже часто задумываемся о Космосе, о взаимосвязи вещей во Вселенной). У Бубна есть свои точки, и как человек играет, по пению бубна можно определить: какое у этого человека настроение. Раньше такое гадание было распространено среди эвенов. Если играющий бьет по центру: звук один, если он ударяет где-то снизу – бубен совершенно иначе звучит. Бубен – это своего рода Вселенная, как ты бьешь по нему, с каким настроением, от этого будет зависеть голос инструмента, его музыка. Положительная или отрицательная энергия будет распространяться вокруг, это влияет на окружающих, лечит их или наоборот – угнетает.
- Есть ли у эвенов свои мифы о Сотворении Земли, они есть почти у всех народов?
- В мифах и сказаниях коряков и ительменов есть Творец Земли – Кутх, Куйкинняку – Ворон.   Я начала задумываться: а у эвенов есть Тровец земли? Стало даже завидно.  Однажды попалась книга, в которой я прочитала, что эвены Орла не убивают. Почему? Эта мысль не давала мне покоя.
Может быть, Орел и есть Творец земли у эвенов? По-эвенски орел – Эвки. Попалась мне однажды такая легенда: везде была вода, суши не было вовсе, и Бог-Эвки позвал Орла Гушэтэ. Бо-Эвки говорит: «Слетай туда-то и принеси землю. Орел летал-летал и все приносил землю в клюве. Так появилась Земля».
Я начала искать фольклорные источники. Как всегда, спросила у мамы. Она знала многие приметы, народные сказания, легенды.  Мама ответила: «Действительно, есть такая легенда про Орла».
- Твоя мама, действительно – кладезь знаний, - сказала я -  Жаль, что мы поздно понимаем, что у стариков надо все выспрашивать и записывать, а мы все откладываем на потом, а потом по крупицам собираем и воссоздаем прошлое.
- Да. И это печально, - ответила Лиля. - В тот день я с сожалением подумала, как много из эвенского национального фольклора, обычаев и обрядов ушло навеки вместе со стариками. Однажды я поехала в Петропавловск по делам, а из дома пришло печальное известие: ушла из жизни уважаемая в селе старожилка - тетя Домна. Я с горечью поняла, что ничего нельзя откладывать на завтра. Тетя Домна не раз говорила: «Лиля, зайди, я хочу тебе сказки рассказать, песни напеть на эвенском языке, я знаю, что тебе это пригодится».
Тетя Домна – Солодякова Домна Григорьевна была нашей воспитательницей. Мы росли и взрослели у нее на глазах. Родители в табуне работали, потом мама вышла замуж, стала с отчимом жить и они тоже в табун уехали.
Помню, как здоровалась тетя Домна: первой  протягивала руку, будь то женщина или мужчина. У эвенов такой обычай принят и среди женщин. Когда мы здоровались с тетей Домной, она пожмет мою руку и сверху положит свою. Руки ее мягкие, теплые. Мы разговариваем на улице или возле крыльца, и она долго держит мою руку.
Позже я узнала, что у эвенов есть и такой обычай: пожать руку и сверху положить вторую. Я в это время должна положить свою руку снизу. Так наши руки как будто переплетаются, значит, ничего плохого друг другу не желаем, у нас в руках ничего нет, мы из-за пазухи не вытащим вторую руку, чтобы  причинить друг другу зло, у нас нет ни камня, ни ножа. 
…Когда я узнала, что тетя Домна ушла от нас, быстро свернула свои дела в городе и первым же рейсовым автобусом уехала домой. На похороны попала. Стояла у ее гроба и думала: «Не успела. Ведь она сама хотела мне рассказать». Наших аборигенов редко раскрутишь на то, чтобы они все тебе рассказывали. Даже своим не всем душу раскроют. Мне была оказана такая честь все записать, и я ей не воспользовалась.
Мама моя внукам рассказывала о детстве, юности, чтобы знали и передали потом своим детям. Кое-что очень важное она рассказала и мне. Например, о приметах из древности, связанных с тундровыми воронами. Вот самая страшная, как я думаю, примета: если тундровый ворон пролетает и кричит: «Карх-карх», или если в Анавгае услышишь такое карканье, это не к добру. Страшно становится. Значит, что-то случилось.

Стойбище «Мэнэдэк»

Лиля продолжает свой рассказ: «Аппапель в переводе с корякского – священное место. Сейчас я знаю, где у нас на Камчатке есть Аппапели.
Раньше думала, такие места только в окрестностях Анавгая. Врезался в память один разговор из детства, хотя не помню ни лиц, ни между кем и кем шел разговор. Кто-то из моих братьев принес со священного места колечко и рассказал, что еще видел там сломанную стрелу. Коряки, видимо, проходили здесь и оставили эти предметы.  Мама тогда брату на эвенском сказала: отнеси это колечко, нельзя ничего брать со священных мест.
В 70-е годы геологи взорвали в наших краях Аппапель – Каменную Бабу. Теперь она влияет на нашу жизнь здесь, невзгоды нас преследуют.  Брат мой Николай в том месте был и рассказывал, что видел отломанный кусок от Каменной Бабы. В тех местах находится исток реки Анавгай, которая возле нашего  стойбища  «Менэдэк» протекает.
Не так давно начали вести разговор о том, что там проложат дорогу, что появятся рабочие места,  там будет база отдыха, рабочие смогут ездить купаться в горячих источниках. Земляки недоверчиво к этому относятся. Много ли наших ездят купаться на источники?
Предположим, построят там дорогу, нароют золота,  проведут работы, уедут. А дорога – 60 км отсюда – останется, никому не нужной. Этой территорией наши охотники уже  итак не могут пользоваться. Это -  охотоучасток и принадлежит он  заявителю, который арендовал его на 49 лет. Он скажет нам: что вам  здесь надо? Это – моя территория, я заплатил за аренду, плачу каждый год налоги. Пустит ли он вообще нас туда?
 Если начнутся разработки, горячие источники в этих местах могут уйти куда-нибудь. Были у нас в Анавгае горячие источники. В 1972 году термальную воду здесь открыли, начали выкачивать, источники ушли под землю. С другой стороны, не нашли бы их и не начали бы выкачивать, у нас не было бы горячей воды и круглогодичного отопления.
  На любые новые разработки и новое строительство проводится экологическая экспертиза. Но у нас в России я этому не верю. К примеру, построили в Быстринском районе миниГЭС. С одной стороны, хорошо - есть свой постоянный источник энергии, но с другой - вред она нанесла непоправимый.  В наших местах протекает нерестовая река  Быстрая. Но мы теперь не ходим на рыбалку каждую весну. Рыба до нас не доходит!
У нас ни в чем нет золотой середины. Берем одно,  теряем другое, хотим пользоваться благами цивилизации, а сохранить природу вокруг себя не всегда умеем.
Шесть лет назад у нас возникла идея создать свой этнографический уголок – национальное эвенское стойбище «Мэнэдэк»
4 сентября 2004 года в двух километрах от села Анавгай, на поляне, специально расчищенной для этого, мы запланировали открытие нашего стойбища. Пригласили очень много гостей и 3-го сентября все уже были в сборе. Неожиданно пошел сильнейший дождь, просто ливень. Идет и не прекращается. Все спрашивают: «Лиля,  как же праздник?!».
«Все будет нормально, не переживайте, - ответила я. Сама переживаю. Пошла за советом к маме. «Мама, что мне делать?». Она говорит: «Пускай женщины сходят в туалет и повернутся к восходу солнца». Прихожу на стойбище. Дождь хлещет. Неприятно. В юрте костер горит,  через дымовое отверстие на него  дождь сверху льет как из ведра. Кругом дым. Сидеть невозможно. Я подошла к одному пожилому мужчине. По национальности он – коряк. В прошлом был оленеводом. «Дядя Яша, какая есть примета у коряков, чтобы остановить дождь. Уже люди съезжаются, праздник не отменишь. Дядя Яша отвечает: «Надо набрать пепла из костра,  потом найти некрещеного ребенка. Он должен обойти вокруг юрты,  разбрасывая пепел направо и налево, и пусть повторяет: «Чтобы не было дождя…».
Мальчика нашли. Им оказался сын  моей двоюродной сестры.  По годам он был еще маленьким, а ростом вышел с богатыря. Его надо было раздеть донага и обвести вокруг юрты. Так и сделали. Я шла вместе с мальчиком. Он, бедняга, дрожит. Зуб на зуб не попадает. Холодно. Парнишку, конечно, жалко, но обряд прошел, как положено. Когда зашли в юрту, его сразу быстро обтерли, одели,  ближе к очагу посадили, налили  горячий чай.
Но дело до конца-то еще  не сделали. Теперь очередь за женщинами. «Давайте, землячки, идите в туалет в кустики, а потом разворачиваемся задом на восход солнца». Эту процедуру пришлось повторить несколько раз за вечер.
Уже вечереет, а дождь не хочет угомонился. Ложимся в юрте спать. Я с детства любила слушать, как дождь по палатке хлещет. Начала вспоминать: мы с младшим сынишкой Дениской всегда накануне дождя спешили схватить спальники из дома и… на стойбище, в юрту. Лежу сейчас в юрте, в спальнике и думаю: «Господи-Эвки, ты же есть на свете, сделай так, чтобы была хорошая погода». А дождь все стучит, мощный такой! Под его шумный говор я сладко заснула. Проснулась на рассвете. Тихо. Птички поют. «Неужели дождя нет?» Выглянула из юрты,  светает, солнце вот-вот из-за сопок появится, дождя как не бывало. Первый луч солнца озарил небо, отражение его упало на землю: лиственница, береза – все в росинках и все блестит как новогодняя едка.
Я еле сдержала свои эмоции: «Рота, подъем, птички поют!».
В 12.00 запланировано начало праздника. Люди начали потихоньку выбираться из юрты. По траве ступают,  на ней роса – жирная. Тут же все посбивали, но полюбоваться успели: «Надо же, вчера такой ливень был, а сегодня – чудо!». Народу много, фотографируются. Все закрутилось. На костре в чанах варится оленье мясо: его специально достали на праздник (в другие дни оленьего мяса у нас днем с огнем не найдешь). Пока мясо варится, чай уже вскипел. Люди пьют чай и обсуждают, как дождь сменился такой чудной погодой.  Я  радуюсь: «Исполнилась примета. Не зря мы все это проделали».
Никакой праздник в селе не обходится без концерта. Мы их часто проводим на открытой природе. Был однажды случай, когда все вокруг говорило: концерту не даст начаться пурга. Небо затянули пасмурные тучи. Сельчане спрашивают: «Лиля, как быть?». Я в ответ: «Да все нормально будет. Погода наладится, солнце выглянет и концерт состоится». Так  и случилось.
Однажды проводили праздник в детском садике. Отчетный концерт. Опять небо хмурилось, но непогода отступила на время: только закончился праздник, с неба начали падать жирные капли дождя, молнии засверкали.


Сама себе режиссер

С детства мама шила мне и младшей сестре Надежде платья. В 12 лет я начала шить сама. Шила себе и сестре фартуки, когда мы, как и все дети оленеводов, учились в интернате. Главная идея была – не быть похожей на всех!
Наша мама  – мастерица на все руки. Кое-что мне от нее досталось. Когда в совхозе «Анавгайский» начали разводить тепличное хозяйство, впервые появилась пленка: ей покрывали теплицы. Мама насобирала обрезков и на машинке настрочила нам плащики. Такие чудные получились! Думаем: «Скорее бы дождь начался!». Через неделю заморосило. Мы надели свои плащики, а они сшиты по всем правилам: кармашки, поясочки. Надо было под эти плащи еще красивые платья подобрать: ведь насквозь просвечивают! Мы бегали под дождем, воображая перед подружками. Вот было счастье!
Шить мне всегда нравилось. Я набирала отовсюду журналы моды, комбинировала, фантазировала, моделировала и уже дома шила себе платья на маминой машинке.
Наверно, желание быть особенной, не как все, возникло не спонтанно. Я родилась в далеком северном селе, в семье оленеводов, выросла, можно сказать, в кочевье. Потом нас забрали в интернат. Когда вместе с последнем танцем на выпускном вечере закрылись двери школы-интерната, перед нами встал вопрос «Что делать дальше?».
Учительница сказала «Поступай, Лиля, в Бирабиджанское училище на учителя черчения и рисования».
«Какой из меня учитель, - подумала я тогда. У меня  всегда была заниженная самооценка. Лучшая подруга предложила: «Поехали лучше в швейное училище поступать, будем швеями». Документы отправили, потом сами поехали. Тогда еще я не знала, кем хочу быть.
В течение жизни много профессий нафантазировала. Мысленно «примеряла» к себе разные, но однажды поняла, что больше всего хочу быть артисткой. В детстве мама говорила: «Приберешься дома, сваришь обед, а я приду домой в час и посмотрю». Так не хотелось мне заниматься хозяйством:  надо было в трех  комнатах убраться, на кухне, крыльцо помыть. Так не хотелось, но надо. Я - старшая из девочек в семье.
Вот тогда я начала представлять  себя артисткой, будто меня снимают в кино. Тут швабра пускалась в пляс в  руках под ритм песни, которую я напевала. Я и двигалась не как уборщица, а как танцовщица. Нож в руках оживал, когда я разделывала рыбу или чистила картошку. Я представляла себя на сцене: вокруг софиты, разноцветные подсветки…зрительный зал.  Могла ли я тогда подумать, что это случится в жизни на самом деле, что  буду выступать на больших сценах: сначала в своем родном Анавгае,  в Петропавловске-Камчатском. А потом в Москве,  в Италии, в Канаде, Японии, на Аляске…
Но тогда моей сценой была домашняя кухня. Откуда я вообще знала про сцену? Наверно, видела в кино. Я была не только артисткой на домашней сцене, а еще старалась режиссировать свой спектакль. До сих пор двоюродные сестры, племянницы, подруги вспоминают, как я их усаживала в ряд и почти силой заставляла смотреть представление.  Но я всегда готовилась к этим домашним спектаклям: учила стихи, шила костюмы. Дома в дверном проеме в мамину комнату висели шторки, которые у меня превращались в занавес, и я красивым жестом закрывала и открывала его. У нас были даже билеты на представление, которые выдавал «кассир».
«Зрители» сидят на кроватях, (диванов в то время еще не было), и ждут. Я объявляю: «Хлопайте перед концертом». Они хлопают, но артистка почему-то не появляется. Хлопают еще раз, громче. Как сестры мне подчинялись, ведь все старше меня были! Но подчинялись ведь.
Вот я на сцене. Пою, стихи читаю, танцую, исполняю мелодии собственного сочинения. Реквизит оживает: чемоданы, одеяла, полотенца. Кажется, все домашнее имущество заговорило и задвигалось. Мне было, кого копировать. Иногда до Анавгая добирались столичные артисты, например, Махмуд Исамбаев.
Со временем спектакли становились все сложнее. Я нашла других «актеров» и начала ставить на домашней сцене : «Незнайку».
Мне 17 лет. Мысли будоражат сознание: как перевернуть этот мир, как сделать жизнь в Анавгае интереснее? Однажды в руки попалась газета «Камчатская правда». В ней – объявление: «Камчатское музыкальное училище объявляет дополнительный набор на отделение культпросветработы по специальности «режиссер клубных мероприятий».
Режиссер! Это слово было для меня магическим. Сколько раз смотрела фильмы, (я обожала кино), и всегда в титрах читала: режиссер, помощник режиссера. Слова  эти завораживали. Представляла в титрах свое имя.
 Все! Профессия найдена: я буду режиссером. Быстро собрала документы и умчалась …
Вот он город, вновь я здесь! От аэропорта надо ехать на автобусе. В него я вошла, а обратно выйти не знаю как – впервые в жизни еду. Вспомнила героиню фильма Фросю Бурлакову, как она приехала в Москву в артистки поступать. Водитель объявляет нужную остановку. Услышав знакомое слово, я как рвану вперед вместе со своим огромным чемоданом: «Отойдите, мне надо выходить, это моя остановка!». Хорошо на Камчатке люди спокойные. Какая-то женщина почти по-матерински сказала: «К выходу надо заранее готовиться». Но было поздно. Одну остановку пришлось проехать. Так я добиралась со своим чемоданом до училища, на меня все смотрели как на дикарку: будто из тундры сбежала.
Первый вступительный экзамен. Фильм «Карнавал» с Ириной Муравьевой в главной роли - мой любимый. Там происходило почти все то же самое, как и в Камчатском музыкальном училище. Абитуриенты готовятся к экзамену по специальности. На лестничной площадке одна девушка танцует, другая села на шпагат,  на ступенях один парень декламирует стихи, другой на гитаре что-то бренчит. Все такие талантливые! «А я-то куда лезу? - безнадежно думаю я.
Абитуриентов запускают по четыре человека в аудиторию и каждому дают задание. В дверях появляется завуч, присаживается рядом с другими педагогами. И вдруг  он так выразительно посмотрел на меня, что у меня дрожь по коже пробежала. Я вся напряжена, успеваю заметить, что завуч наклонился к педагогу и что-то ей шепчет, не отрывая взгляда от меня. «Точно, говорит, что надо выгнать меня отсюда. Здесь же одни русские, одна я как иностранка со своими эвенскими раскосыми глазами». А преподаватель, наверно, говорил, что Камчатке нужны свои национальные кадры. Даже если я бестолковая, все равно надо меня зачислить!
Я читала стихотворение «Баллада о седых», нашла его в книге «Пять тысяч любимых строк», которую мне подарили на день рождения: «Говорят, нынче в моде седые волосы….»,  - казалось, я так выразительно читаю, ведь через свою душу эти стихи пропустила в прямом смысле слова: сама с пятого класса мечтала быть седой,  думала: как это красиво, солидно.
Потом прочла басню «Заяц во хмелю», размахивая во все стороны руками. У меня такое дикое желание поступить, неужели приемная комиссия этого не заметила?! Сочинение и историю  даже не помню, как сдала.
Меня зачислили. Начались занятия. Но свободолюбивый характер не давал покоя. Меня снова потянуло домой.
Сбежала. На этот раз был другой повод: хотелось похвалиться, показать родственникам и подругам свой студенческий билет, зачетную книжку: святое дело…
В Анавгае застряла на месяц…Когда вернулась, меня чуть не отчислили, но дали шанс.
На занятиях по актерскому мастерству упражнение на артикуляцию:  надо изобразить Аллу Пугачеву: «Занимаюсь на трубе, синхрофазатроне…». В то время в Анавгае телевидения еще не было. Только раз в аэропорту увидела я  по телевизору певицу, она пела: «Лето, ах лето…» - в длинном белом платье и шнур вертела в руках.
Все 24 студента начали изображать Аллу Пугачеву. Подошла преподавательница и ухмыляется: смогу ли? Студенты уже привыкли друг к другу за месяц, не стесняются.  На меня устремились 23 пары глаз: вот наша пропавшая пришла, ну-ка, что она нам покажет. Я шла как на виселицу.  Иду и думаю: «Я должна сделать,  должна, иначе меня выгонят. Как я вернусь в Анавгай? Мне  будет стыдно, все станут ухмыляться. Мол, уехала учиться и недолго там пробыла. Я должна приехать через два года с дипломом специалиста, меня в клуб возьмут работать.
Я вышла на сцену точно так же, как Алла Пугачева. Слов не знаю, но двигаюсь, как она. Как давай невидимый шнур «крутить». Мне даже захлопали. В первый день занятий я получила пятерку. У меня был еще месяц, чтобы догнать сокурсников. Я переписывала огромные лекции,  вникала, поднимала руку, старалась изо всех сил,  чтобы меня заметили.
Я начала проявлять всю свою активность: лезла во все этюды, сочиняла, придумывала. Не заметила, как заболела звездной болезнью. Уже через год, на втором курсе начала капризничать: мол, я такая артистка талантливая... Меня быстро на место поставили: что это ты тут? Нашлась звезда.  Я призадумалась. Хорошо, что «переболела» еще тогда.
Недавно у меня кто-то спросил: ты бы повторила свою жизнь от начала до конца, что-нибудь бы изменила? Я подумала и ответила: Во-первых, глупо задавать такой вопрос, жизнь не повернешь вспять.  Я могу сказать, что сожалею о каких-то вещах, что делала ошибки по молодости.
После училища я вернулась домой. У меня ведь были младшие братья и сестры. Надо помогать семье.
Меня зачислили художественным руководителем Дома культуры, а вскоре - директором. У меня даже в мыслях не было карьеру делать. Надо, так надо. Советское время было, подход другой!  Было строго с дисциплиной. Каждый понедельник – планерки в сельсовете. Была  взаимопомощь между предприятиями. Мне надо в клубе окно застеклить, иду в совхоз на склад, там мне  стекло выдадут. Попросишь кого-нибудь, он тебе быстро все сделает. По  понедельникам надо было отчитываться: что твой коллектив сделал за неделю. В моих отчетах были, например, такие пункты: сколько фильмов киномеханик показал, какие: советские, зарубежные, патриотические, индийские…
Сейчас этого нет. Каждый руководитель  предприятия или учреждения бьется за свой коллектив сам, как может.

Люди - великаны
Однажды  летом 1972 года в Анавгай приехали ительменский писатель, поэт, музыкант, композитор Георгий  Германович Поротов и преподаватель Ленинградского пединститута имени Герцена Татьяна Петровна Петрова-Бытова. Они остановились в интернате, а наш дом находился рядом.  Поротов часто ездил по табунам,  он знал хорошо моего отца и маму. Я его тогда дядей Гошей называла. В тот раз он приехал с дочкой  Галкой. Мы – ровесницы,  нам -  11 лет. Поротов пришел к нам, попросил яйца сварить и чайник поставить: плитки то у них в интернате не было. Моего отца тоже дядей Гошей называли. Они с Поротовым сядут, выпьют, очками поменяются. Нам с Галкой смешно на них смотреть. Я хорошо помню: шла домой, и дождь проливной начался. Я немного замерзла. Подхожу к дому. На улице никого нет, и такие красивые звуки из форточки льются. Шаг убавила, прислушалась: форточка открыта: Георгий Германович на баяне играет. Красивая мелодия…
Мне Поротов казался огромным человеком: такой грохочущий, почти Маяковский,  но тот грубее, а дядя Гоша – добрый, у него щеки чуть надутые и он так необычно разговаривает…
Петрова-Бытова не была похожа ни на кого их наших. Питерская интеллигенция в самом хорошем смысле этого слова. Мы удивлялись, как она наряды меняла каждый день.  В возрасте уже была, но у нее  всегда причесочка, одета необычно для нас: в юбке, с сумочкой. Как инопланетянка. Мы  с Галкой тайно следили за ней и хихикали. Знали бы тогда, что эта женщина оставит очень яркий свет в нашей жизни. Георгий Германович дал нам задачу: мол, таскайте, девчонки, ее по окрестностям, за ягодкой, за грибами. Мы все облазили вокруг села. В то время здесь начали термальные источники откапывать. Она заставляла нас пить минеральную воду и всегда очень много  нам рассказывала. Тогда для  меня Ленинград казался каким-то сказочно-нереальным, фантастическим городом.
Впервые я приехала в Ленинград,  минуя Москву,  в 1984 году – через 12 лет после встречи с этой удивительной женщиной. Я тогда загадала: первый  свой отпуск проведу в Ленинграде. Я  помнила все ее рассказы: про Казанский, Исаакиевский соборы, про мосты над Невой, про Музей этнографии. С тех пор Петербург люблю больше, чем Москву как первый в моей жизни большой город. Всегда, если есть возможность, я стараюсь туда попасть.
Поротов и Петрова-Бытова в тот раз не с праздной целью приехали в Анавгай. Они собрали женщин, мужчин, среди них и мама моя, и девчонки- старшеклассницы были. Взрослые  днем работали – кто на поле, кто в садике, кто в школе. Каждый  вечер в старом клубе они собирались и репетировали. Татьяна Петровна показывала  им движения и училась у них. Она ходила по домам, изучала и записывала танцы, мелодии.
Мы с Галкой сидели в зале развалившись, в руках - по баночке с ягодой. Время от времени раздавался голос Татьяны Петровны: «Так, встать, продолжаем…». И по новой,  одно и то же.  Мы посмотрим-посмотрим и уходим. Каждый день одно и то же: «Стоп! Сначала! Вот здесь вы сделали не так, здесь надо вот так…, здесь у тебя Любаша так, а у тебя Зиночка, так…».
Тогда я думала: что за работа такая дурацкая,  охота ей этим заниматься? Неужели  нравится?
Сейчас я  провожу такие же репетиции, так же по сто раз повторяю одно и то же, так же делаю замечания или хвалю. Теперь это моя работа, потому что я художественный руководитель эвенского национального ансамбля «Нургэнэк».
В этой жизни ничего не делается просто так. Фактически Петрова-Бытова и Поротов  создали наш  коллектив. Они сумели собрать женщин вместе и вывести их на сцену. «Нургэнэк» вырос из танцевального фольклорного ансамбля. Я всегда  говорю об этих удивительных людях с уважением  и благодарностью. Тогда же у наших первых артистов началось шествие по Камчатке: В Петропавловск поехали на фестиваль, выиграли, затем часть их вернулась домой, другая  полетела в Хабаровск. Я тогда думала: какой-то Хабаровск …, еще даже не знала этого города.
Они поехали в Хабаровск  вместе с ансамблем корякского танца «Мэнго» (сегодня – государственный академический). В то время «Мэнго» был для нас недосягаемым, почти поднебесным. Ансамбль выступали  на «Голубом огоньке» в Москве, артистов показывали по телевидению. У нас не было телевидения в то время: мы смотрели их фотографии: Екатерина Гиль, Татьяна Романова, Иосиф Жуков – сегодня это заслуженные и народные артисты России. Мы читали в интернате на доске объявлений вырезки из газет: где они гастролировали, куда поехали, откуда вернулись. Мы гордились ими, гордились тем, что наша Камчатка в лице «Мэнго» гастролирует по миру. Сейчас это для ребят из «Нургэнэка воспринималось бы как, например, группа «Тодес»  под руководством Аллы Духовой.
В 1982 году накануне Дня оленевода к нам вновь, десять лет спустя, приехал Георгий Поротов. Мы с ним репетировали, он играл на балалайке. Его приезд стал как благословление на дальнейший творческий путь. При нем надо было волей неволей возвращаться к своим истокам.
В 1985 году в Петропавловске проходил первый фестиваль «Золотые родники». На нем появился  Борис Жирков с ительменским ансамблем «Эльвель». Борис при всех его заслугах художественного руководителя всегда прост в общении, никогда не манерничает и не степенничает. Я увидела, какая у ительменов сильная танцевальная школа. У Бориса за плечами огромный опыт – он  - один из первых артистов ансамбля «Мэнго». У «Эльвеля» начался подьем: поездки во Вьетнам, Германию, в Москву, ансамбль стал визитной карточкой журнала «Северные просторы». Они танцевали, а я смотрела на них,  восхищалась. Потом  смотрела на женщин в нашем ансамбле: они могли вечером выпить, а наутро я их расталкивала. Однажды подумала: «Чем я хуже Бориса Жиркова, ну и что, что он в «Мэнго» работал. Чем мои артисты хуже его артистов! Возможно, это были амбиции, но  думаю, очень здоровые, они толкали на творческий прорыв, на новые постановки. Мы не хуже и тоже сможем встать на их ступень. Задавшись этой целью,  я просила Бориса: «Возьми меня в свой коллектив, хочу пройти твою школу». А он в ответ: «Нет, поезжай к себе в Анавгай».
Теперь он всегда напоминает мне: «Хорошо, что я тебя тогда не взял». Он  даже гордится этим, ведь мы не утратили свое лицо. «Нургэнэк» - эвенский национальный коллектив. В 2002 и в 2004 году на «Золотых родниках» нам  вручили Диплом первой степени.  Я тогда  подошла к Жиркову: «Ну как ты?»  Он в ответ: «Ты меня обошла на полтора шага,  вырвалась вперед,  я слишком возомнил, что единственный, неповторимый, что «Эльвель» - лучший. Я расслабился. Оказывается, надо работать все время».  А я ответила Борису: «Спасибо, тебе,  мне мнение других даже менее важно, чем твое».
Возможно, я утешила свое самолюбие столетней давности, ведь я когда-то себе сказала: а чем мы хуже?

Мы родом из России

За последние 100 лет мы многое приобрели и многое потеряли. Мы утратили названия наших эвенских родов, потеряли строку в паспорте о своей национальной принадлежности, кто-то не по своей воле лишился малой родины.
Но хотя бы сейчас родители должны  заложить в детях, что если они живут на земле предков -  это их малая родина, если живут в России – это  их большая родина.
Живут же китайцы в Америке, а привезли их туда как дешевую рабочую силу во время золотой лихорадки. Они там обосновались, американизировались и считают эти места своей родиной. 
Я в Америке с одним индейцем познакомилась. Начали мы рассуждать о национальном самосознании,  он говорит: «Лиля, представь себе, что ты берешь в руки яблоко. Сверху оно красное,  разрезаешь, а оно внутри - белое. Индейцы сейчас такие по обличью – внешне - краснокожие, а внутри  у них уже душа белого человека. Они не так думают, как предки, не так размышляют, не так сопоставляют.
Сейчас все народы идут к глобализму, теряя свои национальные культуры. Иногда к нам приезжают гости из Петропавловска, из Москвы, русскоязычные. Мы собираемся на посиделки. Чай попьем, а потом: «Ну, давайте споем». «Что споем? - улыбаются они, - «Ой мороз, мороз». Первый куплет знают,  потом спотыкаются. Мы сидим - узкоглазые - и поем. Потом мы в ответ: «Давайте Норгали (национальный танец народов Камчатки) станцуем». Показываем им движения, они танцуют. «Теперь давайте русский перепляс». А они не могут, не знают. Я понимаю: это – горожане. Они оторваны от природы, в русских деревнях, наверняка, и поют и танцуют, и слова песен старинных знают.  Надо села, деревни поддерживать, потому что это и есть настоящая Русь – душа России».

Записала Наталья Богачева Москва - с. Анавгай, Камчатский край