33 Не дай Бог дожить до такого!

Нашли мы в Брянске наконец-то квартирку хорошую. Првда, сырая была. Как только весна начиналася, в углу из-под пола пробивался как всеодно ключ и све-етленькая водичка бежала, только и затираешь её, затираешь. Переехала и мамка ко мне с Рясника, Динка* ж как раз замуж вышла, уехала с Андреем в Сибирь, а мамка одна осталася, в колхозе работала. А вступила в этот колхоз сразу, как только он сошелся. Тогда ж всех в него сгоняли и у кого что имелося, приказывали туда отдавать... семена, скотину, птицу. Правда, у мамки ничего этого не было, а соседка Кырза свела туда корову свою и вот всё-ё ночами ляжить да плачить по ней... как, мол, коровка-то моя там, как она? А раз и слышить: корова её под окнами ревёть! «Ох, да что ж это... почудилося мне чтолича? Как же могла она увайтить оттудова?». Двор-то у Буниных, куда их посогнали, крепкий был… Ну да, о которых я тебе рассказывала, как в Сибирь-то их отправляли. Так вот крестится Кырза, молится, да выглянула в окно, а корова её и вправду стоить. «Ну, - думаить, - видать, как я по ней скорбела, так она и пришла». Да выскочила, загнала свою коровку в закутку, закрыла. И оказалося, что пожар на Бунинском дворе случился, а ворота видать кто-то открыл, скот и разбежался по своим дворам. Но потом опять пришлося Кырзе вести туда свою корову.

Уж очень глупо тогда сделали, что сгоняли в этот колхоз и коров, и овец, гусей, кур, пятухов. А посели-ка ты вместе? Вон, у меня два и то не ладють. Один-то молодой ишшо, даже за курьми не бегаить, а старый всё равно его лупить, чувствуить, что соперник подрастаить. А сгони-ка ты их с десяток вместе? Они ж такие побоишша устривать стануть, что курам нестись некогда будить. Вот и говорю, зачем было кур с пятухами сгонять? Ну захотели эти колхозы попробовать, так помаленечку надо было начинать, потихонечку… Да ты что? Какая оплата! Почти ничаво за работу там не давали. Если что и уродить, так сейчас приедуть, забяруть и отвязуть в город. Это только теперя колхозникам и деньжат дають, и хлебца, а тогда одни палочки* за трудодни писали! Вот потом и жди, дадуть тебе что или не дадуть на эти палочки? А как командовать, так находилося кому! Помню, поехала я раз к своим на Рясники, встретила Сергея Кадикина, а он и говорить: «Что ж, пойду я Пыпану подчиняться? Да у него сроду даже лошади не было, огород лопухами всегда заростаить. Лучше смерть приму!» Так-то и мамка рассудила: «Да забясись этот Пыпан! - Она ж горячая была! – Я с ним на одном поле и с….  не сяду, а мне к нему на поклон итить, спрашивать, что сегодня делать?» Вот и бежали от этого колхоза, кто мог.

Приехала мамка ко мне, стала с детьми сидеть, а мы с Сенькой поедем в Москву, привезем хлеба, ваты, материала какого, потом сошью одеялку, продам... А тут ишшо и по карточкам муку стали давать, вот и скопилося у меня пуда три муки, хлеба мешок, деньжонок сколько-то. Думаю: надо корову купить, ведь детей двое, да и сама отошшала. К нам фельдшер знакомый ходил, так он всё-ё говорил мне: надо, мол, тебе, Мария, обязательно молоко пить, иначе плохо будить.
А у хозяина нашего сарай свободный стоял, вот я пошла к нему и говорю: хочу, мол, корову купить, а он:
- Ну что ты, Мария! Тогда летом от мух не спрячешься.
- Иван Иваныч, - говорю: - поверьте, в сарае будить, как в квартире! Ничего не увидите. Ни навозу, ни грязи, ни мух.
А он добрый был, покладистый:
- Да ладно, - говорить: - покупай. Но сначала с женой поговори.
Сказала и ей, а она - ни в какую:
- Нет-нет! Может, такая буйная попадется, моих детей забодает.
Интеллигентная ж была, никогда с коровами дела не имела.

Но вскорости уехала она на курорт, а на третий день и заболела ее девочка. Иван Иваныч - ко мне:
- Что делать, что делать? Телеграмму жене отбивать, чтоб вернулась?
- Ну, что вы, Иван Иваныч, - говорю: - Да пусть она там отдыхаить, а мы уж как-нибудь сами постараемся девочку вашу выходить.
И взяла я её к себе. А тогда уже врачи ходили, лекарства давали, и стала она поправляться. Но следом Коля мой от нее заразился, так оба и переболели.

Отбыла хозяйка на курортах сколько положено, приезжаить, а Иван Иваныч и говорить ей:
- Вот, видишь... Ты не разрешила Марии корову купить, а она за нашей дочкой ухаживала и даже сын её из-за этого переболел.
Она, правда, поблагодарила меня, но насчет коровы промолчала. Ну, раз так, я и подумала: пускай теперь что хочить, то и говорить. Да поехала в Карачев и купила корову у одной знакомой, а Иван, муж её, взялся до Брянска* довести. И вот помню, повели мы эту корову со двора, а дети как крикнули в четыре голоса, как завыли вместе с ней! Вернулася я:
- Наташ, - говорю: - ну что вы так?.. Даром я, чтолича, её беру?
А она:
- Манечка, ну как нам не убиваться-то? Четверо детей, а коровка кормилицей была! – слезы фартуком утираить: - Иди, иди, скореича, уводи ты эту корову.
По-ошли мы с ее мужиком. Сами на лошади, корова следом.

Привели в Брянск, сели ужинать... а мамка как раз борщ сготовила. Выложила я на стол буханку хлеба, а Иван как сел, так и съел её почти один. Да и еще просить:
- Тетя Дуня, - к мамке-то: - подлей ишшо штец!
Подлила она. Опять съел. «Ну, - думаю, - объестся мужик!» Да говорю:
- Вань, не жалко мне шшей, но боюся, что объешься ты хлебом.
И что ж ты думаешь? Дала ему сколько договорилися хлеба, денег, выхожу во двор, глядь... А он сидить и опять хлеб этот есть.
- Вань, ну брось ты...
И рассказала ему про братца, что так же объелся хлебом и помер. Вроде бы и послушался, а ночью как заохал, как застонал!
- Вправду ты говорила! – кричить: - Горить у меня всё в нутрях-то!
Скорей мы ему грелку, соды... Ну, ничаво, к утру обошелся.

Вот так-то, милая. Разорили тогда нэп*, порезали мужики скот, пораспродали и начался почти голод. Бывало, идёшь по улице, а люди прямо на глазах падають.
У нас так-то крылечко был пригорожен к хате, и вот раз выходить мой Витька утром, а на нём и ляжить ктой-то. От голоду помер.
А как раз напротив нас биржа для безработных стояла, так возле этой биржи столько народу с утра сходилося! Стоять-стоять, ждуть-ждуть! Ну, наконец, выходить начальник и объявляить сколько человек нужно картошку перебирать, сколько яшшыки на вокзале грузить. И все шли, никто не гнушался. Ни учителя, ни инженеры.

Страшная, ох и страшная эта безработица! Неподалёку от нас каменный дом стоял, богачи в нем до революции жили, а когда его у них отняли, то голытьбы* туда и понагнали цельные квартиры. И вот начнешь белье стирать, так на крючок от них закрываешься, а то придуть да вырвут из рук: дай, мы стирать будем! Хоть что-нибудь им же надо заработать! А уж когда к речке пойдешь полоскать, то уж никуда от них не спрячешься. Выхватють из рук бельё и сразу полоскать. Даш им потом пятак какой, вот и рады.

А ишшо соседка с нами рядом жила, двое детей у нее было А потом и мать с дочкой приехала, думала, что здесь от голоду спасутся. И вот как им жить без работы? Совсем пропадають. Сердце мое разрывается, как их детей жалко!
Так дам своим по кружке молока, а своё схвачу за пазуху да к соседке этой... и хлебушка по кусочку отрежу:
- На, Шур... Детям-то хоть дай.
А она как бросится на колени, как начнёть мне руки целовать! Кинутся и дети к этому молочку, съедять моментом, а потом снова ждуть, когда принесу.

Господи, страшней и нету, когда дети голодають! После войны-то*, когда погорело всё и ни надеть нечего было, ни укрыться нечем. Но ладно, не беда! Наскребу кой-чего, укрою вас, уложу. А вот когда голод... Во, когда лихо! Помню, наварю лебеды с крапивой, заболтаю кой-чем, дам вам. Виктор съесть, ты этого и вовсе в рот не брала... попадёть так-то картошечка или кусочек хлебушка, и ладно... а Колька... Как начнеть его рвать от этой пишшы!

Ох, боюсь голода. И не дай Бог дожить до такого ишшо раз! Другой раз лягу, и как всплывёть всё! Гоню, гоню от себя мысли эти... да отойдите ж от меня, отстаньте!.. Нет, не хочу, не хочу и вспоминать. Поговорю так-то с тобой, вспомню всё и расстроюся на неделю. И сердце болить. И заснуть не могу… Да убери, убери ты его! Закрой, и больше не открывай... Да этот, что слушаить, записываить.

P. S.
Эти слова я слышала от мамы в восемьдесят восьмом, когда в магазинах почти ничего не было, за хлебом стояли очереди, брат привозил его из Брянска и мама, в очередной раз напуганная приближением голода, сушила и сушила сухари.

*Дина – Сестра мамы.
*Палочками отмечали количество отработанных в колхозе дней, назывались трудоднями.
*Брянск – В сорока километрах от Рясника.
*НЭП - С 1921 года новая экономическая политика СССР. Предполагала замену продразвёрстки продналогом в деревне, использование рынка и различных форм собственности, привлечение иностранного капитала в форме концессий, проведение денежной реформы.
*Голытьба – Беднота, бедные люди либо бедный человек
*Великая Отечественная война. 1941-1945.