Письмо

[из архива того, кто однажды родился и до сих пор не может умереть]


Ты спрашиваешь, почему в вашем мире так трудно найти собеседника, который не откроет рот и не начнёт тараторить, неся ненужную чушь и мешая сосредоточиться на чём-то для тебя важном? Мой друг, я прожил почти три тысячи лет, наблюдая, как ваши книжные лавки превращаются в лупанарии, а свитки – в продажных девок. Сядем же у окна, нальём вина [кипрского, разумеется; бросим в бокал два кубика льда] и поговорим об этом не спеша.

В моём древнем для тебя, но современном для меня Риме, гейша – если позволишь мне воспользоваться этим более понятным восточным образом – была сначала мужчиной, а затем элегантной женщиной, обученной искусству беседы. Она знала поэзию, музыку, умела слушать молчание. С ней можно было говорить о судьбе, о добродетели, о том, что сейчас тревожит твою душу. Она скрашивала ожидание того, кто пришёл к той, чьё тело было товаром. Кто, ведя с ней диалог, поглядывал – не появился ли приглашающий свет фонаря за рисовой перегородкой. Она сама не продавалась – она отдавала своё время тому, кто умел ценить диалог. Её ум – не был просто услугой.

Такой я помню и настоящую книгу.

Она не раскрывает рта, пока ты сам не коснёшься её страниц. Она не перебивает, не навязывает своё мнение, не обижается, если ты закрыл её на середине фразы. Она ждёт. Как друг, который знает: наступит время – и ты снова вернёшься. И тогда она станет говорить с тобой так, как океан шепчет тому, кто пришёл к нему не за водой. Кто молча стоит на берегу. Стоит достаточно долго, чтобы почувствовать ритм его приливов. Она терпелива, как камень, и бесконечна, как море, в которое можно войти столько раз, сколько хочется и сколько тебе нужно, – каждый раз выходя из него на тот же берег, но уже другим, – моложе и мудрее.

Но ваш мир, мой друг, научился торговать даже молчанием. Вы уже начали привыкать к тому, что с вас взимают плату за получение персональной привилегии не смотреть и не слушать рекламу.

Посмотри на эти яркие обложки, на эти списки «обязательных книг», на этих авторов, чьи имена вам вбивают в голову раньше, чем вы успеваете захотеть что-то прочесть. Все покупают, и вы буквально обязаны купить. Чтобы «быть в тренде». В конечном итоге это [и поэтому] для них просто бизнес. По сути тебе предлагают влюбиться в проститутку и жить с ней. Ну, что ж. Такое бывает. И не только в книгах. В конце концов и проститутке однажды нужно устроить свою жизнь, пока блеск обложки не померк и рифлёное тиснение не истёрлось от частого употребления. Почему не «использования»? Потому что настоящие книги предназначены для приёма вовнутрь.

Это же настоящий лупанарий! Роскошные красавицы манят тебя обещаниями страсти, мудрости, откровения. «Купи меня, – шепчут они, – и я сделаю тебя умнее, счастливее, современнее». И вы покупаете. Влюбляетесь на одну ночь, на неделю, на время перелёта. А потом напрочь забываете, потому что новая модница уже в дверях. И готова распахнуть халат.

Я знаю этих женщин. Я видел, как их готовят в издательских мастерских: им причёсывают и укладывают стиль, раскрашивают и натирают воском блестящие афоризмы, утягивают там, где нужно и надевают на них презентабельные суперобложки. Их выводят на рынок под звуки фанфар – рекламных кампаний, которые трубят громче, чем трубы легионов. И вы, как французы, быстро капитулируете. Достаёте из кошелька свою пластиковую банковскую карту, чтобы купить очередную «пластиковую» красотку. Потому что вам кажется: если она у всех на устах, значит, она хороша. Это СМИ создают популярность, а не содержание. Спросите хоть у картины «Ла Джоконда» в Лувре. Она вам расскажет историю, почему и как, будучи посредственной и лишённой внимания, вдруг стала знаменитой.

Но я, старый циник, переживший Нерона, пожары, чуму и тысячи лет бесконечно глупой моды, скажу тебе: то, что кричит громче всех, обычно пусто внутри, как погремушка.

Настоящее редко выставляют напоказ. Такие книги находят случайно в пыльном углу библиотеки, у букиниста; в списке рекомендаций того, кому доверяешь; в закоулках Сети. Она не обещает лёгких радостей – она требует труда. Как настоящие отношения, как дружба, как стоическая добродетель. С ней можно разговаривать, перечитывать, спорить, иногда откладывать в гневе, а потом возвращаться, потому что без неё уже не живётся.

Такая книга – та, с кем можно не только вести внутренний монолог, но и вместе молчать.

И вот что забавно, мой друг. Многие из тех, кто сегодня выставлен на панели книжных развалов, могли бы быть прекрасными собеседницами. В них есть ум, талант, местами даже некая глубина. Но их научили прежде всего продаваться. Их склонили полагать, что достоинство – в тираже, а не в том, сколько раз ты прорастёшь в чужой душе.

Пережив столько эпох, я мог бы составить целую библиотеку из одних только воспоминаний. Скажу тебе главное: присмотрись к тем, кто говорит тихо. Они единственные, кто скажет тебе правду, когда ты будешь готов её услышать.

А остальные… Что ж, пусть тешатся своими тиражами. Им тоже нужно как-то жить. Но помни – всё по-настоящему самое лучшее, важное и действительно ценное в этом мире даётся человеку по сути бесплатно.

Да пребудут с тобой тишина и правильные книги.

В это время Время смотрит из тени [древнего для вас, но современного для меня] портика, где всё ещё пахнет тёплыми снаружи и прохладными внутри кипарисами, запах которых оно использует как свой любимый парфюм. Время флегматично и отстранённо наблюдает как люди и целые эпохи проходят мимо него, как в немом кино. Так было до и так будет после. Время сидит в задумчивости, закинув нога на ногу, и внимательно [но при этом радикально отстранённо] наблюдает за происходящим.

А знаешь, мой друг, о чём я тебе так и не сказал? О том – какая раскрытая книга лежит у него на коленях.