Всю жизнь учусь читать

(История о том, как один подросток учился самостоятельно читать)


Есть у меня один знакомый, он вхож в мой дом. Человек он добрый и такой же атлет как я, так как, несмотря на свои пятьдесят лет занимается силовыми тренировками. Работает охранником. Он тоже застал советскую школу, где мы нехило изучали зарубежных и русских классиков по предмету Литература.
И вот как раз, когда он был у меня в гостях я затронул тему об опасности духовной деградации, страхе перед жизнью и добровольном самоограничении. По выражению его лица я понял, что ему эта тема была не менее интересна, он даже поддерживал разговор.
— Знаешь, — сказал он, сжимая пятерней свой железный кистевой эспандер, — я ведь на объекте каждый день это вижу. Мужики приходят молодые, здоровые, а в глазах — пустота. Отработал смену, пришел домой и всё: пиво, телевизор, нарды. Никто не хочет лишний шаг сделать, чего-то нового узнать. Будто не живут, а доживают. Страшно это — добровольно себя в клетку запереть, когда тебе еще и тридцати нет.
Я оживился, чувствуя, как тема, о которой я думал годами, находит отклик в его суровом жизненном опыте.
— Именно! — подхватил я. — Это ведь и есть та самая «футлярность». Человек сам себе выстраивает границы: «туда не ходи», «этого не делай», «как бы чего не вышло». Знаешь, у Чехова есть целая трилогия об этом. Там как раз про учителя Беликова, который даже в жару в калошах ходил, лишь бы от мира отгородиться.
Мой гость вдруг замолчал. Тень оживления исчезла с его лица, он как-то странно замер, уставившись в одну точку. В комнате повисла пауза. Я понял, что перегнул палку с литературой — для него, человека действия, мои ссылки на классиков прозвучали чем-то далеким и, возможно, заумным.
— Послушай, — я встал и подошел к книжному шкафу, — тебе это точно зайдет. Тут всего три небольших рассказа. Прочитай, и мы на следующей неделе это обсудим. Тебе понравится, там всё как раз про то, о чем мы говорили.
Я протянул ему потертый томик Чехова. Он взял книгу осторожно, словно какой-то хрупкий и непонятный инструмент, повертел в руках и, не открывая, убрал в глубокий карман своей куртки.
— Ну, спасибо... — глухо произнес он. — Посмотрю на досуге.
Прошла неделя, потом другая. Когда мы встретились снова, я не стал спрашивать сразу. Но по его виноватому взгляду и тому, как он старательно обходил темы, связанные с «духовностью», всё стало ясно. Книга лежала у него где-то на полке или в бардачке машины, так и не открытая.
Я смотрел на него — доброго, сильного, дисциплинированного в тренировках, — и вдруг осознал простую вещь. Для него чтение текста — это не отдых и не откровение, а тяжелая, непривычная работа, на которую после двенадцатичасовой смены просто не остается сил. Мы оба боремся с деградацией, но по-разному: я — через смыслы и слова, а он — через железо и дисциплину тела.
И, возможно, его «нечтение» — это не признак упадка, а просто другой способ быть в этом мире, где книга, увы, не для каждого является ключом от футляра.
Впрочем, что говорить об обычном охраннике, которому чтение дается как тяжелая наука? Ведь даже люди, называющие себя "авторами", порой не умеют читать по-настоящему. Я убеждаюсь в этом, глядя на их отзывы и комментарии к работам таких же коллег по перу. Оказалось, многим куда проще излить своё, чем вникнуть в чужое. Для современного "писателя" текст другого — лишь зеркало, в котором он ищет отражение собственных мыслей, а не находя их, проходит мимо.
Пытаясь обсудить прочитанное с людьми вроде бы грамотными и пишущими, я столкнулся с тем, что они не умеют вчитываться в текст. Они скользят по поверхности сюжета, не замечая подтекста, ритма и той самой живой души, которую вложил другой мастер. Это интеллектуальный эгоцентризм: нежелание на время "замолчать", чтобы услышать голос собеседника на бумаге. А ведь отсутствие глубины восприятия неизбежно накладывает отпечаток и на их собственное творчество. Тот, кто не умеет быть внимательным слушателем (читателем), никогда не станет глубоким рассказчиком. В итоге мы получаем литературу, которая, подобно футляру Беликова, аккуратна снаружи, но абсолютно мертва и герметична внутри».
А сейчас мне хотелось бы рассказать о другом своем знакомом. До четырнадцати лет чтение давалось ему с огромным трудом, что, конечно, тянуло вниз всю школьную успеваемость. Хорошие оценки он получал лишь по рисованию, музыке, труду и физкультуре — дисциплинам, где не нужно было вгрызаться в текст. Всё же, что требовало вдумчивого чтения, казалось неразрешимой задачей.
Учителя были либо инертны, либо равнодушны, так что искать у них помощи было бесполезно. Как-то он всё же решился довериться учителю литературы, честно рассказав о своей проблеме. Ответ был коротким: "Делай то, что делают все".
— А что делали все? —  задал он риторический вопрос, на кторый сам же и ответил: —  Да ровным счетом ничего. Пара человек в классе занималась с репетиторами и худо-бедно справлялась сама, остальные же просто бездумно списывали.
— В четырнадцать лет я твердо решил, что пора "умнеть", —  продолжал он. — Я попытался брать пример со своих братьев и сестер — просто начал читать. Но столкнулся с непредвиденным: я засыпал буквально на первой странице. Текст оставался для меня набором слов, смысл которых ускользал, не успев сложиться в общую картину.
Домашние тоже не могли мне ничем помочь, вечно ссылаясь на занятость. Единственное, на что их хватало, — это на насмешки над моей "тупостью". Однако даже тогда я своим, как мне казалось, "недоразвитым" умом осознал горькую истину: в этом мире мы глубоко одиноки, и каждый должен решать свои проблемы сам.
А самое удивительное было то, что близким другом моего приятеля был одноклассник-отличник. Он был полной его противоположностью: не умел ни рисовать, ни петь, ни мастерить что-то руками, а от физкультуры и вовсе был освобожден. Он часто выручал своего друга в том, что ему не давалось, но друг при всех своих знаниях был неспособен решить его главную проблему — научить его понимать прочитанное. Зато, будучи физически сильным, мой приятель всегда становился защитой этого своего друга-отличника, оберегая от нападок.
Мой приятель поведал мне, как он в одиночку справился со своей проблемой. Начать он решил с малого — со сказок народов мира. Читал упорно, поставив себе цель: не просто пробегать глазами строки, а вникать в самую суть. Всё прочитанное он тут же пытался пересказывать окружающим, за что в итоге и получил прозвище "Сказочник". Его это не задевало, напротив — он чувствовал долгожданный прогресс.
Вскоре он перешел к эпосу: легендам и мифам. Пересказывал Куна, "Давида Сасунского", легенду о царе Шахрияре. Финальным аккордом этого этапа стали гомеровские "Илиада" и "Одиссея". Мозг его натренировался настолько, что он играючи проглатывал по 150–200 страниц в день. Признаю: в плане эрудиции я ему теперь сильно уступаю. Если спросить его сегодня, что он читал, он лишь усмехнется: "Лучше спросите, чего я не читал!"
К девятому классу он так преуспел, что начал самостоятельно осваивать университетскую программу. Школьные учителя уже не могли составить ему конкуренции — он попросту был их сильнее. А с тем самым другом-отличником общение сошло на нет. Приятель как-то признался: "Он оказался дутым отличником. Пока я ему помогал делом, его родители носили учителям подарки и договаривались об оценках. Вот почему он не мог мне ничего объяснить — сам не понимал".
В самом деле, в восьмидесятые годы в советской школе не всё было гладко. На фоне повальной коррупции и расслоения общества на страты начинался упадок образования. У того бывшего друга родители работали в ЦК, а отличники и хорошисты в те времена зачастую формировались "по разнарядке".
Я могу тысячу раз подтвердить: в так называемые застойные времена в большинстве периферийных школ практически ничему не учили. Образовательная система превратилась в формальность, где каждый выкарабкивался сам, как мог. Те же, у кого были ресурсы, вовсю пользовались протекцией родителей, которые заботливо готовили своих чад к карьере в рядах партократии. Общество стагнировало, скованное жесткой вертикалью власти, которая беспощадно убивала любую инициативу на местах.
В те годы сложилось чудовищное двоемыслие: с высоких трибун доносились пафосные лозунги о равенстве и прогрессе, а в реальности процветали кумовство и деградация. Обычные люди были вынуждены прятать свои мысли, обсуждая насущные проблемы лишь вполголоса на тесных кухнях — дальше этих стен правда не уходила, поскольку настоящей открытости в обществе не существовало.
Когда же после 1985 года шлюзы были сорваны и появилась долгожданная гласность, накопившаяся за десятилетия горечь хлынула наружу, подобно прорвавшей плотину воде. На поверхность выплеснулось всё: и жажда перемен, и осознание того, насколько глубоко прогнила система "футлярного" благополучия. Однако для многих, кто привык жить в тени и тишине, этот поток свободы оказался слишком ошеломляющим, ведь научиться говорить правду вслух оказалось ничуть не легче, чем когда-то — научиться по-настоящему понимать прочитанный текст».