Мальчик. Глава 6

— Что вы почувствовали, когда узнали о смерти вашего брата, Зоя?

— Не знаю, точнее, не помню.

— Ну, вы помните тот день, когда вам сообщили?

— Да.

Мужчина из телефона выдержал паузу и аккуратно спросил:

— Можете рассказать?

— Да там не о чем особо. Я вам уже и так всё это рассказывала. Позвонила просто, нужно было с кем-то поговорить, вроде вы были не против, если я буду иногда вам звонить. Вот я и набрала.

Собеседник в белом халате отложил ручку, которую он вертел во время разговора, в сторону, чёрными глазищами впился в лицо девушки.

— Так как всё было?

— Я плохо помню...

— Как, я спрашиваю? Как? Ты всё знаешь! —  телефон заорал голосом Касого, ещё чуть-чуть и его лохматая голова едва не вывалилась из экрана тонюсенького гаджета.

— Погиб он! Взорвался! Я не знаю! Что вы от меня хотите? Я всё вам сказала. Отстаньте от меня! Я не хочу! Уходите! — Зоя сама перешла на крик, ей не хватало воздуха, изнутри что-то сжимало горло, руками он била по одеялу и беспомощно мотала головой. Потом резко открыла глаза, словно сняла с себя, с груди, тяжёлый, удушающий сон.

Надо было начать утро не с кофе и даже не с туалета, а перекурить очередной кошмар, в котором психиатра почему-то заменил деревенский мужик.

Весна по погоде отзывалась на Дурнину, не иначе. Как девка, вывалившаяся из кабака по случаю расставания с ещё одним мудодяем, успевшая влить в себя пойло всех мастей, сильно штормящей походкой, весна озаряла окрестности то слепящим и резким солнцем, высасывающим остатки снега с крыш, то  разбавляла снежные ошмётки на дорогах дождём, а иногда доставала из запасников метели и лютую минусовую температуру. Цензурщины на такое поведение загулявшей ни у кого уже не осталось. Вот и сейчас, глядя с балкона на прохожего, приобнявшего берёзовый ствол, чтобы справить нужду, Зоя поставила знак равенства между пьяной выходкой этого типуса и слабым дождём, зарядившим, как минимум, на полдня.

Из спальни послышался тоскливый телефонный писк. Зоя бросила бычок в банку из-под оливок и вернулась в постель.

— У меня две новости, — с ходу приласкал её уши мужской баритон.

— Говори.

— И что мне за это будет?

— Смотря какие, — промурлыкала она.

— Хорошая и хорошая, — обнадёжили с той стороны.

— Тогда будет много и жарко, — улыбка говорила вместо неё.

— Значит мы пробили ту самую пустующую квартиру и порешали с её владельцами, это было муторно, долгоиграюще, но того стоило. Думаю, скоро ты сможешь в неё въехать, после ремонта, разумеется. Все подробности при встрече. Задолбался, честно, искать, откуда ноги растут. Больше ничего не расскажу.

— Ура! Не может быть! Как я рада, ты просто не представляешь! — она вскочила с кровати и начала наматывать круги в спальне, не замечая, как  собирает на палец прядь волос. — А вторая новость?

— Вторая... Я прочёл твою книжку и это, мать его, гениально. Шурупова — вылитая твоя соседка, тётя Вера.

— Спасибо, я старалась, — прикусив кончик волос на указательном, Зоя не могла найти слов, сильно засмущалась.

— Короче, писательница, ошиваться в спальных районах, полезно для сюжета, и влачить холостяцкую жизнь во имя искусства и волшебства, но пора подумать об отдыхе и комфорте. Может, в отпуск метнёмся?

— Я подумаю.

***

Люба держала дочь за ноги, вцепившись в щиколотки, приподала к ступням, пытаясь расцеловать:

— Ялочка, доча, прости меня! Нет мне покоя! Прости! Молю тебя, прости. Можешь меня бить, можешь не прощать, только верни брата своего. Христа ради, прошу. Я сама не могу. Ты можешь, ты сильная, вон какая получилась, красивая! За тобой сила большая, ты можешь людей спасать. У тебя получится. Ну, я не права была тогда, что тебя бросила. Да, я ведь и не бросила, оставила на мать папкину, бабу Фросю, всё ж лучше, чем без отца и матери, неизвестно где и как. А я же беременная уже была, только не видно было, сама понимаешь, какой позор на всю деревню. Зачем? Ушла, чтобы сына спасти. Ну, не избавляться же от него. А потом война.

Ялочка смотрела в потолок, слушая материны причитания, не смея шевелиться. Столько лет прошло, а она нашла её как-то. Конечно, смерть Васьки только предлог. Если бы не он, хрен бы она нарисовалась. Не бось, вообще забыла, что дочь у неё есть. Гадина! Гадюка подколодная. Всем жизнь переехала, и отцу, и любовнику своему. Ваську за все её грехи забрали. Не прощу никогда и ни за что. Ребёнок бедный, за что только пострадал. Их там было человек пять, играли в поле, кто ж знал, что там мина спряталась. Никого не задело, а его сразу на куски. А сколько до этого говорили, что вернулись к мирной жизни, обезвредили каждый клочок. Выходит, не всё. Вася, бедный Вася. Не успела с ним толком поиграть, повозиться. Эта ведьма привезла его к Касому, познакомила с отцом, так сказать. Пару годков они и успели узнать друг друга, а потом всё. Сука-жизнь!

— Ялка, ну, хочешь, я уговорю Славу, он тебя нарисует. Я же знаю, ты взрослая уже, ты всё понимаешь, про нас знаешь. Знаю, что ты к нему липнешь, а он чурается. Толя нас всех подвёл. Ялочка, доченька, проси, что хочешь, только Васю оживи. Нельзя ему там, туда нельзя. Он маленький, там холодно, Ялочка, милая, Вася там один, и ручки у него холодные. Только ручки остались, Яла. Ручки, такие белые, маленькие, холодные и ноготки в земле. Земля чёрная, жирная земля. Как он там совсем без ручек? Ты их пришей, чтобы он кушать смог. Я ему котлетки привезла. Смотри, сколько сделала. Вася, помнишь, он котлетки любил. А там ему никто мяса не сделает. Яла, покормить его надо мне, смотри, молоко из груди пошло. Так много молока, с тобой столько не было, а с ним приходится сцеживать. А где Вася? Мне его кормить пора. Яла, ты Васю не видела? Прячут его от меня. Люди злые, плохие люди. Я его от них тоже прячу. Не надо на него смотреть, сглазят. Он ещё маленький совсем. На тебя похож, беленький. Славиного ничего нет. Ялочка, прости. Прости меня, всех нас прости.

***

Зоя закрыла книгу, вспомнила, что пора наведаться к врачу, чтобы продлить рецепт, всё ж весна.

В соседнем квартале, в доме на седьмом этаже хозяйка развешивала бельё. Свежий кирпич и отремонтированный фасад всё ещё напоминали о той самой жуткой ночи, после которой она утратила покой, а старая рана от смерти брата углубила яму с травмой. Туда-то она постоянно и зарывалась, глубже и дальше, становясь Шуруповым, вырвавшимся на свободу из своего тихого мещанского уюта. Она скиталась по деревням, околоткам, маргинальным районам, в поисках дискомфорта и диссонанса, словно искала приют для разлагающейся внутри боли. Она сама была боль, желавшая, чтобы её похоронили, наконец-то убаюкали и дали ей поспать, излечиться во сне от страха, первобытного смертного смрада, взрывов, тревожного воя сирен, выбитых окон и выжженных квартир.

Она снова и снова возвращалась в свою ницшеанскую тьму, хотя и исследовала её вдоль и поперёк, исповедалась пред белыми халатами, даже начала что-то писать. Но всё было не то, пока она не становилась маленьким мальчиком, раскинувшим руки навстречу отцу. Ребёнок летел по улице озорной легкой птичкой и кричал:

— Папка! Папка!

2025 - 4.03.2026