ОЗНИ

Одиночество —
это состояние,
при котором
парциальное давление
других людей
стремится к нулю 

                Вот наказание,
                которое соразмерно вине:
                у человека отнимается возможность
                наслаждаться жизнью,
                его приговаривают к высшей мере
                пресыщения ею



— Люди — это роботы. Ты робот, я робот, может. А может и они там, сверху бля, люди, тоже роботы, бля. Но мы у них не спросим, потому что они там зажрались, блять. Их там так запрограммировали, бля, на том свете, нахуй. На свете программистов, бля. Там сидят, кто-то управляет всем этим миром, по-любому. Это всё игра, бля. КАК?.. Могло все так получиться? Как это все так продумано? У человека есть ****а. И член. Ну это, бля.. Это невозможно, это бред.. Это все продумано. Но кем? Кто за этим стоит? Может, доктор Мориарти, бля.. Не знаю пока.. Изучаю
— Ты, это токо, бля, не рассказывай никому больше.
— А чо, эти роботы то, с предохранителями?
— Я им звонил в тех.поддержку. В ответ только мычание.
— Молчание.
— Мычание, бля. Как коровы.
— Коровы траву едят.
— А мне снилось..
— А это больно.. когда в тебя пуля попадает?
— Это тепло.
— Холодно, как в Космосе, нахуй.
— Батареи не топят, лампы не горят. И в аду то люди лучше живут.
— Сколько в городе огней, столько в нем потухших душ.
— За нами следят.
— Кому мы нужны. Недовыжившие, недоубитые.
— Нет, нет. Смотри. Вон там.
— Давно не слышал соловья.
— Все кто летают уже давно улетели из этого ада.
— Да вы о чем. Там свет.
— А мы все ползаем, ползаем тут.
— А вы в Бога то верите?
— Мне когда аппендицит вырезали. Мне тогда шесть лет было. Я мороженое ем и чувствую, что все. Что вся радость жизни улетучилась. И потом этот врач, в маске, вырезал частицу меня. И все эти цвета: красный, желтый, нет их больше. Только серый сволочной мир.
— Коровы. Из них мясо делают.
— Все улетели..
— А скоро на нас Луна упадет?
— И только одна надежда у меня была в ту минуту. Когда заплыл наркоз мне в разум. Тогда прояснилась надежда. Но что она. То все иллюзии.
— А реальность то никому и не нужна.
— А я помню звук печатной машинки. Хотя не видел ее ни разу. И стрекочет этот звук в голове и так хорошо на душе становится.
— А искорки то, когда от костра улетают. Потому что жарко им.
— Помню свою первую рыбалку с отцом. Вывез он меня на озеро какое-то. А мы оба в мехах, зима. Говорит сверли дыру во льду. А я смотрю и жалко мне его. А под ним рыбы мерзлые. Я гляжу на них и глажу. И вспоминаю как бабушка мне сказочки читала. А отец то и говорит, что из тебя вырастет. А я думаю, не что, а кто. Кто-то уж да вырастет.
— Недоросли свой перерост.
— А что с прорубью то, просверлил?
— Оно значения не имеет.
— А мне противна рыбья чешуя.
— Мне дед рассказывал, что видел пирамиды. Пыльные.
— Зачем себе выстраивать склепы?
— Мне снилось.. Что я муравей. И травинки были такие высокие и крепкие. И я всеми своими лапками обнимал эти стебельки. И я видел себя в отражениях капель росы.
— А в муравейнике то нечем дышать и не протиснуться.
— Не был я в муравейнике.
— Мы не муравьи.
— Откуда ж нам знать.
— А если солнца нет, то куда смотрят подсолнухи.
— А мы просто обьекты для подсчета статистики. И за нами следят, я вам говорю. Всё, всё подсчитано.
— И как это меняет нашу жизнь?
— Так в этих пирамидах камни тяжелее нас всех вместе взятых. Они значит то с Марса прилетели, бля. А я и забыл.
— У меня в детстве машинка была игрушечная. Красная. Я ее в песочнице потерял. А потом то, уже когда взрослый был купил себе похожую. Да, в первый же день и попал в аварию.
— Судьба сберегла.
— Для чего?
— Оно значения не имеет.
— Мне в школе давали медаль. За усердие. А толку от этого усердия?
— Это значит что ты сердцем силен.
— То-то у меня инфаркт.
— Это врачи виноваты. Учатся, учатся как травить народ.
— Че ж мы всё говорим ни о чем.
— Да потому что пустое всё.
— Ну в нас то что-то есть.
— А во мне нету. Хоть проверь.
— А меня переполняет это всё.
— Нашего времени нет. Не было. И не будет. Всюду мы неприкаянные.
— Мы чей-то страшный, страшный сон.
— И когда я был муравьем, я встретил страшного таракана.
— Какой он страшный?
— Для муравья всё страшно.
— Но мы не муравьи.
— Почем нам знать. Может и муравьи.
— А коровы мычат и дают молоко. И из них делают мясо.
— Мы вышли из воды. А надо было не выходить.
— Под водой темно.
— А зимой там превращаешься в ледышку.
— А здесь по вашему тепло и светло?
— Когда-то было.
— А если они не мычали? Коровы. Если б они говорили?
— Стали бы менее счастливыми.
— А я думаю мы бы многое от них узнали.
— Из мычания можно узнать не меньше.
— Оно значения не имеет.
— С того сна я и остался муравьём.
— Любил по телеку смотреть про природу. Про муравьёв там любят рассказывать. Запомнилась мне история, что есть у них спираль смерти. Берутся значит несколько смельчаков и начинают ходить по кругу. А к ним за компанию и другие. И вертятся они в этом хороводе пока все не подохнут.
— А что они, не спотыкаются друг об друга? А трупы куда девать?
— А это ты спроси у муравья нашего.
— Я видел таракана и его усы.
— Усы они везде нужны.
— Три и четыре. Всего в мире три. И четыре.
— Осень расчленила лес.
— У нас зима.
— А муравьям как зиму пережить?
— А коровам?
— Коровы мычат, дают молоко и мясо.
— Я когда с парашюта прыгал. Я там видел облака.
— Их и отсюда видно.
— Здесь ничего не видно.
— И не слышно.
— Холодно, как в Космосе.
— А мы плывем, как плыли те облака. Я думал они меня зажуют, затянут к себе. Я к ним прилипну.
— Но ты здесь.
— Ты не прыгал — ты падал. Прыгают вверх. Вниз —  падают.
— А я сам решаю, где вверх, а где низ.
— Оно значения не имеет.
— Я помню в ведро с травой упала мышь. Скребется, скребется. Маленькая. Серая шерсть поблёскивает. Трава зеленая. Не выбраться ей.
— Но ты то ей помог.
— А мы в ведре, да без травы.
— Оно значения не имеет.
— Оказалось у этой мыши целая семья. Таких же маленьких мышей. И постоянно они в ведра падают.
— Всех не спасти.
— А если блох закинуть в банку и закрыть они в ней будут прыгать. А потом откроешь и не выпрыгнут.
— Дрессированные блохи.
— А коровы?
— Дают млечный путь.
— Оно есть и мы есть.
— Оно значения не имеет.
— Трижды четыре
— Двенадцать
— Шагов до куда-то.
— А муравьи и коровы не считают.
— Муравьи мычат и дают мясо с молоком.
— Когда подует ветер?
— А когда смотришь под лед — там замёрзшие рыбы.
— Всех не спасти.
— Оно значения не имеет.
— А мы все тише, тише говорим.
— Зачем кричать?
— Тихо. Как в Космосе, нахуй.
— Я собирал с картошки жуков. В красное ведерко. И гусениц. И их потом сжигали.
— Коровы не едят картошку.
— Я забыл, как закрывать глаза.
— И когда доктор вырезал часть меня. Я не почувстовал облегчения. Я потяжелел.
— Мы чей-то серый страшный сон.
— Мы в пустом поле и со всех сторон дует мерзкий ветер.
— И ни одного дерева.
— И ни одной коровы. Ни одного муравья.
— А мыши прыгают в ведра.
— Падают вверх, прыгают — вниз.
— Мне доктор, чтобы выздороветь прописал Время.
— А где ж его взять?
— Мы падаем во времени.
— Падают в смерть, прыгают — в жизнь.
— На второй рыбалке я запомнил только как сделал горячий глоток из теплого термоса. Он обжег мои губы, язык, нёбо и внутренности. Горячий глоток, а подо льдом всё еще были замерзшие рыбы.
— А лёд всё ещё жалко?
— Он все равно расстает потом.
— Я помог сделать прорубь. А когда мы уходили мои слезы упали, замерзли и залатали дыру.
— Нашу дыру не залатать.
— И некому плакать над нами.
— И когда я видел свое отражение в капле росы мне думалось, что я больше, чем муравей.
— А мы меньше, чем люди.
— И мне хотелось танцевать. Но как муравью танцевать.
— Мы не муравьи.
— И ты был на том озере, когда расстаял лед?
— На третий раз я подскользнулся на льду, и, когда я упал, я не мог встать и смотрел в белое небо. В нём плавали замерзшие белые облака.
— Лёд не расстаял.
— Лампы перегорают.
— Ты, это токо, бля, не рассказывай никому.
— Те кто улетели. Они может упали, разбились или всё ещё летят.
— Они улетели.
— Оно значения не имеет.
— Я играл в догонялки в лесу. Бежал, споткнулся о корень и упал на чье-то гнездо. Все яйца разбились.
— Они улетели.
— Они разбились.
— Оно значения не имеет.
— Мы разбиваем скорлупу. А там пустота.
— Холодно. Как в Космосе, нахуй. И тихо.
— Зачем строить себе склепы?
— Мне после смерти цветы не нужны.
— Я лежал на льду и из замёрзших облаков начал падать снег.
— Снег засыпал тебя.
— Я засыпал, лежа на льду. Я подскользнулся. Я помню обжигающий глоток.
— Я начал ставить мышеловки, чтоб мыши не попадали в вёдра.
— Можно и в вёдра добавить мышеловки.
— Если везде мышеловки, то есть ли разница, есть они вообще или их нет.
— Оно значения не имеет.
— Мы состоим из клеток.
— Я сделал скворечник, а все улетели.
— Все улетели.
— Есть те, кто всегда молчат.
— А подо льдом были замерзшие рыбы.
— Снег падает. Падает — в смерть.
— Я бежал, споткнулся и упал.
— А в Космосе тепло. Там же горят звезды.
— Космос не согреть.
— Я помню обжигающий глоток.
— Я забыл, как закрывать глаза.
— Все ли равно, забыть как закрывать или забыть как открывать.
— Оно значения не имеет.
— На детский утренник никто не надевает костюм коровы.
— Коровы дают молоко, мясо, мычат и едят траву.
— Я любил в детстве разгадывать лабиринты. Вёл карандашом, доходил до тупика, разворачивался и шел дальше.
— То мороженое, что я ел. После которого аппендицит взыграл. Вкуснее этого мороженого я ничего не ел.
— Я смотрел на поезда. Из окна было видно пути. И перед тем как увидеть сам поезд сначала слышался нарастающий рокот. Потом гудок. Потом сам поезд, нагруженный углем, проносился мимо. Они потом перестали ходить и рельсы все сгнили. А я приходил туда, ложился и всё ждал поезд.
— Я лежал на льду. Меня засыпал снег.
— Холодно, как в Космосе.
— Я видел в пустом пшеничном поле телефонную будку.
— Я звонил. Там мычание.
— Молчание.
— Нет, мычание.
— Если из той будки позвонить. Кто ответит?
— Коровы едят траву, молоко и мычат.
— Молчание это тоже ответ.
— Я был муравьем, а у таракана усы как антенны. Страшный таракан.
— Тараканы не страшные.
— Муравью всё страшно.
— А я слышал у муравьев смертельный хоровод.
— В той будке слышно таракана. Через антенны.
— Тараканы мычат, дают молоко и едят траву.
— А я помню запах травы из ведра, в который упала мышь.
— Мышь пахла страхом.
— Трава гниет, выделяет тепло.
— Холодно, как в Космосе, нахуй.
— А подо льдом замерзшие рыбы. А меня засыпает снег. И я помню обжигающий глоток.
— Рыбы расстают, чтобы их съели.
— Всех не спасти.
— Всех не съесть.
— Коровам скользко на льду.
— А на третий раз я подскользнулся, упал и смотрел на белое небо.
— А были же ещё летающие муравьи.
— Все улетели.
— Деревья растут вверх.
— И вниз.
— Я собирал жучков и гусениц в красное ведро. И их сжигали. Я набирал в ведерко пепел.
— И все наши слова холодные.
— Как в Космосе, нахуй.
— Я помню обжигающий глоток.
— Я зарывал пепел из ведерка в землю. Ждал, что вырастет дерево.
— Деревья сгорают и оставляют уголь.
— Я коллекционировал крышки от бутылок.
— Я собирал гербарий.
— Я лежал на льду и пролетела птица.
— Все улетели.
— Остались падальщики.
— У тех кто летит два пути: либо долететь, либо разбиться.
— Термиты братья муравьев. Они едят деревья.
— Мы паразиты в древе жизни.
— Врастаем в землю, чтоб не улететь.
— Муравьи мурлыкают, мурчат.
— Солнце всходит — чтобы умереть.
— А мы ходим друг за другом в лабиринте и не знаем есть ли выход.
— Оно значения не имеет.
— Почему рыбы молчат?
— Рыбы мычат.
— А я лежал на толстом и холодном льду. И в небе пролетали облака.
— Рыбы замерзают изнутри или снаружи?
— А мне противна рыбья чешуя.
— Мы в новогоднем шарике со снегом и какой-то слабоумный ребенок трясёт нас, трясёт и трясёт.
— А его тоже кто-то трясёт.
— Я помню поздней осенью увидел дерево и с него упал последний лист. И когда я подходил к этому дереву под одним ракурсом мне виделось величественное размашистое дерево, разбросавшее ветви по всем сторонам. Но обойдя его стороной я увидел, что оно сильно накренившееся в одну сторону, нелепое, плоское, жалко борющееся за жизнь.
— Хороший гроб бы получился.
— В Африке люди живут в баобабах. Вырубают там пещеры камнем и ночуют там.
— Хороший гроб бы получился.
— У меня в огороде кто-то выдергивал морковь. Не ел, не крал, просто вырывал и оставлял, где есть.
— Я лежал на льду и думал: подо мной лед. Лед, такой чистый, такой плотный, такой ясный. Если начать его ломать, он начнет трескаться. Трещины выстроят узор уязвимых мест льда. Если продолжить ломать будут появляться  все больше маленьких кристалликов льда. Я пытался их сосчитать, когда помогал сделать прорубь. Я сбился со счёту.
— Я поставил один капкан, никого не поймал.
— И когда я был во сне и был муравьем я слышал как кто-то поёт. Я не мог понять откуда слышен звук и хотел найти того, кто его издаёт.
— Я поставил потом два капкана Никого не поймал.
— И я лежал на льду и думал: во мне всё те же кристаллики. И они тают. Я сейчас расстаю на льду, растворюсь в нем, растекусь по льду тонкими ручейками, которые вскоре замёрзнут и сольются с плотью льда.
— И это пение слышалось мне отовсюду. Я даже не знаю есть ли у муравьев уши. Но я прислушивался к земле, к небу, к зеленым стебелькам, к другим насекомым. Мне хотелось приблизиться к этому пению как можно ближе, чтоб оно обволокло меня полностью. Меня, беззащитного глухого муравья.
— В конце концов я весь огород заставил капканами, так что на каждом шагу начал попадать в собственные капканы. А морковь продолжали вырывать.
— А я лежал на льду и думал, что меня согревает только мысль об обжигающем глотке. И если я о нём забуду, то стану льдом.
— И когда мне началось казаться, что я понял, кто поёт — я проснулся. А надо мной летала муха.
— Все улетели.
— Кроме мух. Мухи — те, кто не успели улететь.
— А я лежал на сгнивших путях и ждал поезд. Мне было слышно только, как стучит моё сердце.
— Я чихнул и забыл, как меня зовут. На три секунды. Думаю: кто я? А что, если в следующий раз не вспомню?
— У меня сосед три года вёл ремонт. В один момент мне надоело слушать, как он сверлит, я поднялся к нему. Стучу — никто не открывает. Смотрю в глазок: там дрель воткнута в стену и сверлит сама по себе.
— А в розетку то хотя б воткнута?
— Он0 значения не имеет.
— Я лежал и думал: льду наверное больно, когда по нему ездят на коньках.
— Скворечники теперь пустуют. Висят, крошатся и гниют.
— Их раскачивает ветер.
— Я ненавижу ветер. Он распространяет жизнь. Заставляет двигаться и движет её сам.
— Когда меня ужалила пчела мне было больно. Больно от того, что она ведь от этого умерла.
— Я собирал из речки водоросли со дна. Искал в них улиток. Собирал их в прозрачную бутылку. Они ползали по ней, оставляя мутные следы.
— А тот кто трясёт шар. Если он его нечаянно уронит и разобьёт?
— Если кушать морковь, начинаешь лучше видеть.
— И когда я обессилел от своих капканов, я понял что морковь моя кровь.
— А я проснулся и вышел.
— Куда? Откуда?
— Из хоровода. Из спирали. Просто перестал идти.
— И что?
— И ничего. Стою. Дышу.
— Чем?
— Воздухом. Он здесь другой. Не тот, что в кругу. Там воздух спертый, от тысяч тел. А здесь — пустота. И она пьянит.
— Так ты пьяный, что ли?
— Упоенный воздухом одиночества.


— Всё это ***ня. Никакого космоса нет. Человека нет. Муравьёв, коров нет. Проснись уже. Заснул рядом с гудящим холодильником, еда гниёт, мухи летают. За свет не платишь. В потолке дырки от гвоздей.

И это, наверное, и есть счастье. Или смерть. Оно значения не имеет.



                февраль - март две тысячи двадцать шесть